Мне казалось, что я вдруг остался в мире один.

Тетушка Аспазия, Валентина, господин Брис, Тюитшевер, Хаентьес, Борнав, Барбара, Яна Добри… Одни умерли, другие исчезли. Это мне напомнило историю одного гентца, чье имя я не помню. Его две недели подряд тревожило одно и то же сновидение, а потом он попал в психиатрическую лечебницу у Врат Брюгге. Бедняге снилось, что он едет в автобусе, полном народа, который медленно объезжал церковь Сент-Пьер, и при каждом проезде мимо входа из автобуса выпадал один пассажир. Куда он исчезал? Он так и не узнал, им овладело безумие. Господин Кершов был очень занят и еженедельно заходил на часок, чтобы побеседовать со мной. Патетье стал холодным после покушения, которое едва не стоило ему жизни, и я благодарил Бога, что у меня оставался Кобе Лампрель. Его неизменно хорошее настроение, шутки, светлое и радостное видение разных сторон жизни не позволили депрессии привести к худшим последствиям. После многодневных поисков Яны Добри я прекратил их. Я наделялся что-либо выведать у старика Питсора, но признал свое поражение. Лавочка закрылась, и никто не мог сказать, куда делся бывший клоун.

— Кто знает, — высказался Кобе в манере Сэма Велера, — не будет ли это концом наших несчастий, как говорил один утопленник, находясь под водой и чувствуя, что никогда не выплывет на поверхность.

Но он во всем ошибался, этот славный парень! Ибо окружавшие нас злобные силы просто дали нам передышку, и в середине октября несчастья вновь обрушились на нас.

Имя Хилдувард не числится в календаре, а потому у меня давно вошло в привычку праздновать свой день рождения в день Святого Эдуарда 13 октября. Мы решили организовать скромное торжество для узкого круга друзей, в который входили: Кершов, Патетье и я. Кобе должен был присоединиться к нам четвертым партнером в вист.

Кершов вручил мне великолепный букет поздних роз, Кобе положил рядом с моим завтраком пакет табака «Семуа», обвязанный розовой ленточкой, а во второй половине дня разносчик из кондитерской Дашера принес гигантский торт, на котором цветным кремом было выведено:

Я разделил букет на две части и отправился возложить половину на могилу Валентины. На могильной плите лежал увядший букет астр и далий. Кто-то его уложил сюда довольно давно. Я не мог понять, кто это сделал, поскольку никто, кроме меня, не приходил на могилу Валентины и не возлагал на нее цветы.

На кладбище царила мертвая тишина, только шуршали опадающие листья. Деревья быстро обнажались, лишь ели и ивы сопротивлялись осени, как и несколько упрямых невысоких ольховых деревьев, пытавшихся сохранить свою зелень и жизненные силы после Дня мертвых.

Увидев, как они под ветром кивают головами, я вспомнил мрачные стихи Гете: «Кто быстро несется под ветром в ночи…»

Я вздрогнул, представив себе призрачного короля эльфов, который подглядывает за мной, прячась за могильными плитами, чтобы увлечь меня сквозь туманный воздух в свое королевство призраков. Но в лучах заходящего солнца порхали чудесные запоздавшие бабочки, а вокруг меня царил такой мир, что мой страх превратился в спокойную покорность судьбе. В центре креста, стоящего над могилой моей покойной супруги, я закрепил ее портрет, выполненный на фарфоровой подложке. Он был изготовлен в Германии, поскольку ни одна бельгийская фирма не имела нужного оборудования для изготовления надгробных портретов. Из-за этого установка креста заняла некоторое время. Фотография была сделана в Шамони, когда мы любовались дальними альпийскими ледниками, стоя на террасе гостиницы «Ледники». Черты лица Валентины были спокойными, наверное, потому, что фотограф снимал не при ярком солнце, и образ моей покойной супруги смотрелся сквозь мглистую дымку. В момент, когда фотограф нажал на спуск, Валентина улыбнулась, и эта улыбка выделялась на надгробном портрете больше, чем на оригинальной фотографии. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление, но, быть может, это было следствие лучей заходящего солнца, которые нежно высвечивали фарфор.

Глаза… это не были пронзительные глаза, которые злобно-презрительно смотрели на меня в конторе. И какие-то грустные складки вокруг рта… Где я видел такие же? Я отвел взгляд и ощутил, что совершаю кощунство! Почему я стал искать черты Яны Добри в лице покойной супруги?

Покинув некрополь, я обрадовался шумному шоссе Термонда, где с криками носились стайки ребятишек, бранились женщины, а первые разносчики рыбы во весь голос восхваляли свой копченый товар. Последние химеры испарились, стоило мне войти в дом и внюхаться в одуряюще вкусные запахи обеда, атаковавшие меня на пороге.

— Устрицы! Паштет из мозга! Форели! Перепела! — крикнул Кобе из кухни, заслышав мои шаги.

В обеденном зале на столе красовался копченый окорок с карточкой от Густа Кромме, который желал мне «многих годов». Рядом стояла небольшая коробка сигар от Виктора Ниссена.

По правде говоря, эти презенты не доставили мне особого удовольствия, ибо напомнили о Яне Добри, словно она намеревалась в этот день царить в моих мыслях. Несмотря ни на что, вечер выдался чудесный, а когда мы проделали основательные дыры в кремовом торте, появились любимые напитки господина Кершова, и все закурили сигары, а Кобе расстелил на столе зеленое игровое сукно. Часы пробили десять часов, Патетье звонким голосом объявил, что у него беспроигрышная масть, Кобе внезапно вскинул голову, а карты в его руках задрожали.

— Тсс! — прошипел он. — Кто-то идет по коридору.

— Несомненно, у соседей, — сказал Патетье.

— Вовсе нет…

Мы прислушались, но никакого шума не услышали.

— У тебя звенит в ушах, Кобе, — проворчал Патетье и повторил заказ игры.

Но новая невероятная драма разыгралась с невероятной скоростью. Дверь не открылась, а буквально была пробита. В дыру просунулась рука с револьвером. И голос рявкнул: «Фантом!»

Затем револьвер упал на пол и послышался вопль боли и отчаяния.

— Глаза!.. Бусебо!..

Что-то упало, в комнату кто-то рухнул и после нескольких конвульсий затих.

Кершов вскочил и схватил визитера.

— Господи Иисусе! — услышал я. — То же самое, что с Ансельмом Сандром… глаза!

Я узнал человека. Это был господин в сером. И несколько раз выкрикнул:

— Человек в сером! Человек в сером!

— Как он сумел войти? — яростно выкрикнул Кобе. — Не отпускайте его, господин Кершов?

Комиссар полиции тряхнул головой и медленно выпрямился.

— Он мертв, — прошептал он, — его глаза выжжены… Что за дьявольские силы окружают нас?

— Кто это? — закричал я. — Вы его знаете?

— Да, я его знаю… это… нет, Кобе, пусть лежит лицом вниз, слишком ужасный вид. Бедняга, мой бедный друг, — вдруг всхлипнул он.

— Как? Это ваш друг? — Я был поражен.

— И ваш также, Хилдувард… Это английский сыщик Кенмор!

Патетье первым задал четкий вопрос:

— Что он делал здесь? Искал Фантома?

Мы трое не могли дать ответа, но со стороны прилегающей библиотеки послышался пронзительный вопль. Кобе всех обогнал. Он пронесся через библиотеку к веранде и на мгновение застыл на месте, словно в него ударила молния.

— Опять! Вон за стеклами галереи!

Мы слышали, как он пробежал по коридору, потом выругался. Я хотел присоединиться к нему, но Кершов удержал меня.

— Кобе справится один, — сказал он и задумчиво добавил: — Почему были крики за стеклом? — Он оглядел галерею с матовыми стеклами. Патетье предложил немедленно отправиться за помощью, но комиссар счел это ненужным. — Уверен, наверху потребуют хранить молчание об этом какое-то время, поскольку Кенмор был прислан к нам с особой миссией и получил аккредитацию от юридических властей.

— Сейчас на Влесхизбруге дежурит полицейский, — сказал Патетье. — Хотите, я схожу за ним?

— Сходите, — согласился господин Кершов после недолгого раздумья, — попросите его прийти сюда, но ничего не говорите о случившемся здесь.

Начальник уже в холле дал полицейскому необходимые распоряжения. Через четверть часа труп Кенмора был убран. Никто на улице не подозревал о новой драме.

Вернулся расстроенный Кобе.

— Бандит обогнал меня, — проворчал он. — У него словно крылья за спиной.

— Ты его видел, Кобе?

— И да, и нет… черная молния.

— У вас вроде была лампа, — сказал Кершов.

— Была. Я схватил лампу с лестницы, что позволило мне чуть рассмотреть его поганую рожу.

— Лучше, чем ничего!

— Слишком мало! Я вряд ли смогу узнать его, если встречу.

— Очень жаль, — вздохнул Кершов.

— Но это был крепкий парень, — сказал Кобе, — бульдожья башка. Больше ничего сказать не могу.

Кершов сел за стол и принялся писать протокол. Мы с Патетье остались сидеть и молчали. В комнате стояла такая тишина и царило такое спокойствие, что трудно было поверить в драму, разыгравшуюся у нас на глазах.

— Хилдувард, — заговорил в конце концов бравый парикмахер, — ты в состоянии заниматься сыском. Заставь работать мозги, мой мальчик, а не сиди, как кукла на ниточках!

— Кенмор преследовал Фантома, а Фантом проник сюда, чтобы разделаться с тем или другим человеком, как обычно поступает…

Кершов перестал писать. Он не прислушался к моим словам. Встал и поспешно удалился.

— У меня куча работы, — вздохнул он, спускаясь по лестнице.

— Продолжай, Хилдувард, — настоятельно потребовал Патетье, когда мы остались одни. — Господин Кершов не верит в твои способности сыщика, а я верю.

— Фантом знает место за матовыми стеклами галереи и знает, что может легко и быстро уйти от преследования. Когда тебя легко ранили, попытка провалилась, но на этот раз ему бы удалось убить тебя, не вмешайся Кенмор.

— Вполне возможно, — кивнул Патетье, соглашаясь. — А… выжженные глаза?

— Тут я ничего не понимаю! — в отчаянии воскликнул я.

— В этом и состоит трудность, — угрюмо сказал он, — ты прочел тонны полицейских романов, изучил методы господина Лекока, был первым в Генте, который что-то узнал о Фантоме и его преследователях Кенморе и… как зовут второго сопляка?

— Токантен?

— Токантен или другой тип с таким же смешным именем! Опять ткнулись носом в пустоту, — впервые Патетье выглядел растерянным и сожалел о своей страсти к сыщикам и их расследованиям. — На самом деле лучше бы этот кровавый бедлам остался в книгах, — проворчал он, — жизнь прекрасна, проживать ее здорово! Знаешь, Хилдувард, у меня безумное желание закрыть цирюльню раз и навсегда и отправиться подальше отсюда — в Патагонию на вершину Везувия!

Патетье никогда не ладил с географией и был уверен, что Швейцария стоит на берегу Атлантического океана.

— Патагония очень далека от вершины Везувия, которая, кстати, необитаема, — улыбнулся я, — тебе лучше начинать с Арденн. Погода там хорошая и мягкая, чтобы провести несколько дней приятного отдыха.

— Подумаю, — сказал Патетье и ушел.

Когда я остался в библиотеке один, она показалась мне мрачной и зловещей. Я вспомнил последние слова моего друга. Патетье боялся! Патетье боялся! Этот энергичный человек, о чем свидетельствовали его хладнокровие и флегматичность весь этот год ужасов, думал о спасении своей шкуры.

Мог ли я осуждать его?

Я только пожалел, что он не предложил мне сопровождать его, и сильнее ощутил свое одиночество.

— Вы еще не легли? — вошел Кобе Лампрель. Его прирожденная веселость, казалось, оставила его. У него был мрачный взгляд. — Я солгал господину Кершову.

— Надеюсь, он не заметил. Кобе, я не сомневался в этом, — печально вымолвил я.

— Это не была собачья морда. Это даже не был мужчина.

Я молча кивнул.

— Это была женщина… я позволил ей уйти.

— Почему? — прошептал я. — Ведь она убийца, а Кенмор…

— Плевать мне на Кенмора. Если бы он проник к нам, как вор, я бы прикончил его, сыщик он или нет. Женщина его не убивала, а закричала потому, что единственная видела, что здесь происходит, даже через полуматовые стекла.

— Ты прав, Кобе, — вздохнул я. — Я знал это. Ты разглядел ее лицо?

— Нет. Я оставил капюшон у нее на голове, но ощутил запах ментоловой пастилки, которую она сосала!

— Бог хранит ее, кем бы она ни была! — воскликнул я.

— Да, Господь лучше видит, что происходит в сердце людей, чем Кершовы и Кенморы, вместе взятые, а полицию я оцениваю не столь высоко, чтобы обсуждать то, что предпочитаю хранить при себе.

Утром я обнаружил записку Патетье в почтовом ящике.

Мой дорогой Хилдувард,

Я решил последовать твоему совету. Отправляюсь проветриться в Арденны, как ты их называешь.

Как только найду тихий уголок, где смогу забыть о сыщиках и убийствах, ты сможешь присоединиться ко мне.

Когда почувствую себя прежним и вернусь в Гент, то сожгу все эти романы.

Твой преданный Патетье.

Я, не глядя, снял с полки приключения Робинзона Крузо. Как и он, я пребывал на острове, окруженный опасностями. Но Пятница присматривал за мной.