Над лесом нависла грозовая туча. Она гнала перед собой холодный вихрь, от которого по лесу шел тягучий медный гул. Птицы в борьбе с ветром неподвижно повисали в вышине, часто махали крыльями, напряженно вытягивали шеи, но ветер сносил их в сторону. Из густых ельников выметало сухую хвою, обрывки паутины. Лягушки в душных торфяных болотцах попрятались кто куда. На выкосах развеяло плохо уложенные стога сена и скрутило из него огромные шары, которые, сталкиваясь друг с другом, перекатывались по лугу.

Туча быстро приближалась.

В железнодорожной сторожке Сережа с сестрой Танюшкой были одни. Их мать, путевой обходчик, ушла проверять линию перед курьерским поездом.

Поезд должен был остановиться на дальнем перегоне и взять срочную почту, которую доставляют сюда с большого и ответственного строительства.

Почту обычно привозит на своем «пикапе» Максим Антонович, старый приятель Сережиного отца.

С самого детства живет Сережа возле железной дороги. Он уже неплохо разбирается в ее спецслужбе.

Ему, например, известно, что поезда-экспрессы и курьерские имеют номера от второго до четвертого, скорые — от пятого до тридцать восьмого, обыкновенные товарные — от пятисотого до шестисотого, а товарные сквозные, которые, мчатся, как экспрессы, без всяких отцепок и прицепок на станциях, потому что везут грузы особой срочности: хлеб, уголь, нефть, руду, — у них номера от шестисотого до тысячного.

Сережа часто провожал эти летящие мимо их поста магистральные, курьерские или скорые составы.

Летят они — от колес ветер, под шпалами похрустывает щебенка, прогибаются на стыках рельсы: тяжело нагружены вагоны.

Мама иногда разрешала Сереже держать сигнальный желтый флаг — путь свободен!

Сережа даже не жмурился, когда его обдавало паровозной гарью и горячими брызгами пара; он еще выше поднимал на пороге домика флаг: «Лети, поезд! Труби, гудок! Стучите, колеса!»

Из клетки выпрыгнула крольчиха и длинными прыжками скакала по двору — искала, где бы укрыться от грозы. Тарахтя и подпрыгивая на корнях деревьев, словно гоняясь за Сережей, каталось по земле ведро.

Сережа с трудом загнал в чулан кур и подпер дверцу доской.

Крольчиха больно исцарапала Сережу, пока он тащил ее до клетки.

В сенцах, в полотняной рубашке до пят, стояла худенькая, бледная Танюшка с широко раскрытыми испуганными глазами. Ветер трепал ее светлые волосы, и она взяла в рот концы тонких, как мышиные хвостики, косичек.

Девочка тихо всхлипывала.

— Ты зачем вышла? — подбежал к ней брат, схватил за руку и увел в комнату. — Ложись. Тебе нельзя вставать.

Танюшка вторую неделю болела, и, когда мать уходила, Сережа присматривал за сестренкой.

— Боюсь я, — пожаловалась Таня.

— А ты не бойся. Мама скоро придет, — сказал Сережа, подтащил табурет к окну, взобрался на него и закрыл форточку.

С железнодорожной насыпи ветер вздымал песок. Потрескивали в окнах стекла.

Темень делалась все гуще.

Сережа зажег керосиновую лампу.

Танюшка забилась в угол большой деревянной кровати, укрылась просторным одеялом и притихла.

Она вспоминала радостные, солнечные дни, когда была здорова и выходила с Сережей встречать мать, которая возвращалась с обхода путей.

Обычно первым из-за поворота дороги выскакивал щенок Бубенчик. Бежал он во всю мочь, сшибая с сорняков колючки, и потом на крыльце долго отряхивался от них.

Сережа принимал из маминых рук гаечный ключ, кирку, фонарь и холщовую куртку, пахнущую паровозом, а Тане мама надевала на голову новенькую форменную фуражку. И все вместе возвращались они домой.

Дома Таня подавала маме цветочное мыло, полотенце и ковш с горячей водой.

А когда мама ложилась спать рядом с Таней и Таня могла прижаться к ее плечу, тогда ей были нипочем самая злая гроза и даже толстые шмели, которые днем всегда нарочно крутятся вокруг Тани и сердито гудят.

Но вот уж, по правде сказать, кто не пугается шмелей, так это Бубенчик. Он смело принюхивается к шмелям и страшно клацает на них зубами.

За это Танюшка очень уважает Бубенчика.

Дождь хлынул разом. Вода забурлила в черепице, торопливо закапала, заговорила в ржавом, скрипучем водосливе. Бурная струя с крыши плеснула в пустую кадку.

— Маму дождь намочит, — робко сказала Танюшка.

— Не намочит, — ответил Сережа. — Она к балкам успела, там переждет.

Сережа знал, что мать промокнет: она обязана осмотреть линию. Про балки он сказал, чтобы успокоить сестренку.

Дверь скрипела. Когда налетал ветер, лязгал засов. Сережа вздрагивал, задерживал дыхание и, не отрываясь, глядел в сенцы, в затаившуюся тьму.

Было страшно, хотя Сережа понимал, что ему нельзя бояться: он старше Танюшки и, главное, единственный мужчина в доме.

... Сережа помнил отца.

Больше всего ему запал в память тот день, когда в сорок втором году он провожал отца на фронт.

Дома, на полу, расстелили солдатскую шинель, только что полученную отцом на сборном пункте. Шинель оказалась такой большой, что заняла почти все свободное место в комнате.

Мать и Сережа помогали отцу скручивать ее в плотную скатку. Потом мама дала папе на дорогу иголку, отмотала от клубка суровых ниток, насыпала полную табачницу крепких махорочных корешков и приготовила половину листа старой газеты. Отец взял газету, сложил ее наподобие маленького блокнота и спрятал за отворот новенькой пилотки.

Когда все уже было собрано, папа сказал: «Ну вот, солдат и в поход снаряжен».

До отъезда оставалось еще много времени. Отец с матерью вышли из дому пройтись на прощание. Они медленно пошли вдоль линии, навстречу догоравшему за лесом красному солнцу.

Сережа с Таней остались дома. Танюшке тогда было всего два месяца.

В углу комнаты стояла папина скатка. Сереже сделалось очень грустно. Он сел около скатки, прислонился к ней щекой и заплакал.

На вокзале отец долго держал Сережу на вытянутых руках и смотрел в глаза. Отец был сильный, он легко поднимал тяжелый буфер от вагона.

Теперь они остались втроем: отец с войны не вернулся. Мать заменила его на работе, а Сережа с Танюшкой сделались ее помощниками.

В память об отце мама хранит в коробке из-под охотничьих гильз полевые зеленые погоны с красными сержантскими нашивками, пачку ласковых отцовских писем в самодельных, неровных конвертах, вместо клея прошитых сбоку суровыми нитками. На конвертах — треугольные строгие печати: «воинское».

Хранит мама в этой коробке и фотографии, на которых папа заснят еще учеником-путейцем, в примятом набок картузе.

Фотографии все старинные, на толстом белом картоне с оттиснутыми на нем различными медальками вроде золотых монеток и смешными и неясными для Сережи надписями: «Фотография Бласко Гварнелли, город Стерлитамак, удостоен медалей эмира бухарского и королевы сербской».

Последние годы мама все чаще сидит по вечерам у огня молчаливая и перебирает эти старинные, с медальками карточки.

В такие минуты Сережа еще острее чувствует, как необходимо ему поскорее стать взрослым и сильным.

Сережа может уже устанавливать в метель придорожные щиты от заносов, наколоть дров, умеет и сучить дратву, чтобы подшить Танюшке валенки.

Управляется он и со стрелкой. На их перегоне есть ветка на торфяники, а при ветке — ручная стрелка. Рычаг у стрелки тяжелый, но Сережа справляется уже и с ним.

Сережа еще не такой сильный, каким был отец, но он будет таким же сильным. И настанет день — Сережа вытащит из чулана буфер и выжмет его.

Бахнул удар грома. В печной трубе треснуло, загудело. Таинственно зашелестела на чердаке солома, будто кто-то в ней ворочался, закапывался.

Сережа заставил себя встать и задвинуть печную вьюшку. При этом ему казалось, что в затылок вот-вот вцепится летучая мышь.

Летучие мыши живут на чердаке, он их побаивается. Это, наверное, они копошатся там в соломе.

Сережа с беспокойством взглянул на стенные часы. Скоро подойдет курьерский, а мамы все еще нет.

Сквозь порывы дождя и ветра где-то далеко просигналила автомашина.

Замолкла.

Потом опять начала посылать короткие тревожные сигналы.

Сережа прислушался. Сигналила машина Максима Антоновича. Может, что-нибудь случилось?

Сережа быстро оделся.

Но тут бесшумно мелькнула в тучах огненная нить, опалив сторожку сухим, колючим светом. Гром ударил, казалось, прямо в крышу, качнул дом и с ворчанием покатился вдаль по рельсам. В часах протяжно и грустно запела пружина.

Сережа на секунду замер. Сердце стукнуло и будто остановилось. Он загасил лампу и вышел.

Ветер набросился на него, едва он открыл дверь. Мальчик зашагал по проселку вдоль железной дороги, навстречу сирене «пикапа». А машина все сигналила и сигналила.

Шумели вершины деревьев, обламывая друг о друга ветви. Приплясывал, гудел дождь.

Сережа закрывался рукой от потоков воды, спотыкался, скользил.

По обеим сторонам дороги в глубоких водомоинах клокотали, пенились буруны, оглушительно стрелял гром.

Сережа добрался до столба, на котором была надпись: «Свисток». Еще совсем недавно с Таней побелили они этот столб и выложили его основание битым кирпичом.

Мальчик на минуту прислонился к столбу — перевести дыхание, потом снова пошел вперед.

Вскоре проселок свернул с железнодорожного полотна в сторону, в лес, к торфяным болотам. В лесу идти сделалось легче, не так дул ветер, но зато было темнее.

Дорогу все больше заливало водой. «Наверно, прорвалась из болот», — подумал Сережа.

В сумраке показались огни автомобильных фар. Машина стояла поперек дороги. Задние колеса загрузли в глубокой размытой колее проселка, и вода подходила к самым бортам.

Максим Антонович сидел в кабине.

— Где мать? — спросил он, распахнув дверцу.

— Еще не вернулась, — ответил Сережа.

— А я тут застрял. Хорошо, хоть ты пришел. Может, как-нибудь выкарабкаемся. Вдвоем оно веселее...

— Это из болот вода прет, — заметил Сережа. — А почты у вас много?

— Много. Как бы ты, Сережа, не простудился.

— Ничего, мне не холодно.

— Ну, давай попытаемся, может, и выскочим.

Максим Антонович вынул из-под сиденья домкрат, а Сережу попросил поднести камней, которые лежали на обочине. Камни недавно привезли для ремонта дороги.

Сережа принес.

Максим Антонович опустил в лужу несколько штук, на них пристроил домкрат и стал поднимать задний мост машины.

Сережа вытащил из кузова лопату и принялся выгребать из-под колес грязь и подсовывать под них камни.

Дождь все лил, в кронах деревьев шумел ветер. Из болот на дорогу вытекала холодная, пахнущая йодом вода.

Когда под колеса набили достаточное количество камней, Максим Антонович убрал домкрат и сказал:

— Ну, Серега, попытаем счастья!

Сел в кабину, нажал на стартер.

Сережа приготовился подталкивать машину сзади.

Застывший мотор долго не схватывал искру и только жадно засасывал поршнями бензин.

Максим Антонович погасил на время фары, чтобы не разряжать аккумулятор.

Наконец мотор завелся, закрутились колеса, полетели брызги, комки грязи. Машина буксовала и не двигалась с места.

Максим Антонович пробовал раскачать ее. Он то включал переднюю скорость, то заднюю — вперед-назад, вперед-назад.

Сережа тоже изо всех сил помогал раскачивать машину.

Стучали клапаны, хрипел фильтр, заглатывая воздух.

Но машина из колеи так и не выскочила, камни под колесами разъехались, и она вновь завязла до самых крыльев. Захлебнулся мотор: в него попала вода.

— Аккумулятор совсем разрядился, — проговорил Максим Антонович. — Баста! Не выскочить нам без подмоги. Что же будем делать, Серега, а?

Они забрались в кабину. Было темно — фары почти не горели. Дождь приутих, сбавил. Прекратился ветер. Лес успокоился и замолк. Зажурчали ручьи.

В радиаторе переливалась, остывала вода.

Максим Антонович зажег спичку и взглянул на часы.

— До курьерского двенадцать минут. А у меня посылка особой важности. Остальная почта может подождать, а вот эта посылка...

— А донести ее? — предложил Сережа, подсовывая ноги к еще теплому мотору.

— Мне машину нельзя бросать. Секретные пакеты лежат.

— Так я донесу.

— Тяжелая она.

— Да я справлюсь, Максим Антонович. И гроза вот затихла.

— Как будто затихла... Ну ладно!

Максим Антонович и Сережа выбрались из кабины и достали из кузова, крытого брезентом, большую картонную коробку.

— Смотри, чтобы печати не отлетели, — предупредил Максим Антонович, передавая Сереже посылку.

Посылка была перетянута толстым шнуром, повсюду на месте узелков был густо накапан сургуч. На сургуче — круглые печати.

— Если к поезду не поспеешь, неси посылку домой и жди. Через часок пойдет со строительства бульдозер, он меня вытащит.

Сережа аккуратно обхватил руками коробку, прижал ее к груди и зашагал к перегону.

Туча перевалила через лес. Посветлело небо. Слышно было, как в лесу спадало половодье: потрескивал валежник, поднимались кустарники и травы. В сорванных вихрем больших кленовых листьях, как в блюдцах, стояла вода.

В наступившей тишине Сереже все казалось, что он слышит шум приближающегося курьерского.

Волновался Сережа и за маму. Может, где-нибудь в низине вода подмыла рельсы, ослабила гайки, и мама одна возится с ними, подкручивает, торопится перед поездом.

Руки ныли в локтях, коченели пальцы. Остановиться бы отдохнуть. Но нельзя, никак нельзя. В висках стучало. Не донесет он коробку. Вот сядет где-нибудь на пенек и будет отдыхать.

Но Сережа не садился, а только перекладывал коробку с плеча на плечо. При этом он больше всего опасался, как бы не поломать печати.

Раздался свисток. Значит, поезд приближается к повороту.

Сережа добрался до железной дороги как раз в ту минуту, когда курьерский уже подходил.

В дверях почтового вагона стояла знакомая Сереже тетя Варя.

Сережа из последних сил приподнял коробку над головой и побежал.

Тетя Варя заметила его и соскочила по лесенке на землю.

Сережа так дышал, что ничего не мог ей объяснить. Да и времени для разговоров не осталось: паровоз дал гудок к отправлению, и тетя Варя поднялась с посылкой в вагон.

Зашипел сжатый воздух, опустились тормозные колодки, и поезд тронулся.

Мимо Сережи медленно поплыли огни вагонов.

Когда поезд затих, послышался знакомый лай, и вскоре Бубенчик с размаху прыгнул Сереже на грудь и радостно дунул в лицо.

Сережа услышал торопливые шаги мамы.