Леонид Аркадьевич Лавров работал в университете — занимался изучением стран Востока. У него была сестра Женя, а у Жени был сынишка Гарька.
Женя предложила Леониду Аркадьевичу, чтобы он взял Гарьку и отправился на лето пожить за город, в лес, в поселок Черемушки. В Черемушках у Жени был небольшой домик, сложенный из сосновых бревен, под деревянной, покрытой щепой крышей.
Сама Женя этим летом поехать в Черемушки не могла: ее проектная мастерская, где она работала архитектором, была занята выполнением срочного заказа, и отпуска следовало ждать не раньше осени.
Гарьку тоже никуда нельзя было послать с детским садом: он только что переболел свинкой и теперь должен был выдержать три недели карантина.
— Ну хорошо, — сказал сестре Леонид Аркадьевич. — Отправляй. Только...
— Всякие «только» потом, — перебила брата Женя. — В основном вопрос решен. Правильно?
— Ну, правильно... ну, решен, — уступил Леонид Аркадьевич и слабо махнул рукой.
Перечить Жене бесполезно: нравом она упряма и напориста.
— Как с продуктами? Устроитесь. В Черемушках есть магазин. Из деревни станут носить молоко. А готовить вам будет Матрена Ивановна, она живет через три двора от нашего. Как приедете, зайдите к ней. Я уже послала письмо. Да и вообще среди людей не пропадете.
Дома Леонид Аркадьевич уложил в чемодан свои восточные книги и словари, бутылку с чернилами, полотняные брюки, майку, галстук, запасные косточки-вкладыши, которые употребляются для того, чтобы не мялись концы воротничков у рубашек, круглые резинки для рукавов.
Женя собрала Гарьке тоже чемодан, а в чемодане — белье, тетрадь для рисования, краски, заводной волчок с сиреной, пара новеньких ботинок.
Надо заметить, что в жизни Леонид Аркадьевич с Гарькой сталкивался редко. Он большей частью бывал в длительных командировках и разъездах, так что Гарька рос без него. Ко всему еще Леонид Аркадьевич жил отдельно от сестры, жил одиноко, весь поглощенный научной работой в университете, и с детьми никогда ничего общего не имел. Дети его пугали той заботой, которой, как ему казалось, они требовали. А тут предстояло прожить вместе с Гарькой с глазу на глаз почти два месяца.
В день отъезда все трое сошлись на вокзале. Пока Гарька восседал верхом на одном из чемоданов и старательно сосал леденцовую конфету, гоняя ее языком от щеки к щеке, Женя негромко говорила брату:
— Ты, Леонид, его воспитывай, не стесняйся. Принимай всякие меры, какие найдешь нужными.
— Что, обязательно меры? — насторожился Леонид Аркадьевич, поглядывая искоса на Гарьку. (Сквозь ворот рубашки видны тоненькие ключицы, на худеньком затылке — ямка, куда уползла косица нестриженых волос, колени и локти по-детски острые.) — Ну, какие к нему там меры!
— Нет, конечно, не обязательно, но если он расшалится и будет мешать работать. Да, в отношении работы... Мне кажется, Леонид, что тебе давно пора хотя бы на время отпуска оставить в покое твоих арабов и персов.
— Ну хорошо, хорошо, потом видно будет,— примирительно ответил Леонид Аркадьевич — человек очень мягкий, вежливый, с застенчивыми близорукими глазами.
К перрону подали пригородный поезд. Женя обняла и поцеловала сперва сына с карамелькой во рту, потом брата и заторопилась на работу.
Когда Женя отошла уже на порядочное расстояние, Гарька, одолев, наконец, свою нескончаемую карамель, проговорил со вздохом:
— А ключ от дома...
— Что ключ? — не понял Леонид Аркадьевич.
— У мамы в сумке остался. От дома в Черемушках. Она просила напомнить.
— Так что ж ты прежде молчал! — с сокрушением воскликнул Леонид Аркадьевич и от волнения сдернул с себя очки.
— Я сам только вспомнил.
Женя ходит быстро, размашисто, и догнать ее не просто.
Дядя и племянник начали взывать на весь перрон:
— Женя!
— Мама!
— Женя!
— Мама!
Женя оглянулась: то ли она услышала крики, то ли хотела окончательно удостовериться, что уже отправила брата и сына в Черемушки.
Леонид Аркадьевич и Гарька беспорядочно замахали руками:
— Погоди! Ключ! Ключ!
Но вот ключ у Леонида Аркадьевича, и они с Гарькой, успокоенные и примиренные, сидят в вагоне друг против друга у окна. Над их головами в багажных сетках, тоже друг против друга, два чемодана — большой и маленький; все в порядке.
Крикливый, петушиный гудок пригородного поезда; толчок назад — состав скрипнул, сомкнулась сцепка; толчок вперед — состав болтнулся, лязгнул перекидными мостками и стронулся с места.
Отстучали под колесами сортировочные стрелки, проплыли мимо водонапорные башни и угольные ямы, и поезд заскакал по рельсам легкими дачными вагончиками.
Леонид Аркадьевич и Гарька молчали, смотрели в окно. Густой паровозный дым опадал низко на землю, и козы, привязанные к колышкам на лужайках и в рощах, отворачивались от него, мотали в неудовольствии головами. Ребята-пастухи приветственно подкидывали фуражки. Пересекли узкую речушку, сплошь усыпанную рыболовами. По шоссе, соревнуясь с поездом, мчалась полуторка.
Леонид Аркадьевич спохватился: ведь Гарька уже ничего не жует.
— Ты есть не хочешь?
— Нет, — ответил. Гарька. — А вы?
— Я тоже не хочу. Ты, когда захочешь, скажи.
— Скажу.
У Леонида Аркадьевича в кармане пиджака были два яблока. Ими он надеялся поддержать Гарьку, если тот неожиданно проголодается, пока они устроятся в Черемушках с едой. Гарьке о яблоках было известно. Еще на вокзале он поинтересовался у дядьки, отчего это у его пиджака так оттопырен один карман.
На ближайшей станции Гарька сказал, увидев, как из шланга поливают платформу водой:
— А я тоже поливал из кишки улицу. А вы, дядя Леня?
Леонид Аркадьевич пристально сквозь очки поглядел на платформу и ответил, что как будто никогда прежде не поливал из кишки улицу.
— А яблоки вы как едите? — неожиданно спросил Гарька. — Я — вместе с косточками.
Леонид Аркадьевич сказал, что предпочитает есть без косточек, но он понял, в чем дело; достал из кармана яблоко и протянул Гарьке. Гарька взял яблоко, поблагодарил и начал грызть, побалтывая ногами.
Покончив с яблоком, Гарька перестал болтать ногами и завел разговор со стариком соседом: попросил примерить его очки, потому что они были в тяжелой роговой оправе и имели гораздо более внушительный вид, чем очки у Леонида Аркадьевича — маленькие, с тонкой металлической окантовкой.
Старик очки дал. Гарька напялил их себе, но ему не понравилось: было мутно видно, а он думал, что будет как в бинокль.
Гарька от безделья пересчитал в вагоне окна, прошелся между скамейками, внимательно разглядывая пассажиров, успел раза два стукнуться обо что-то лбом и в конце концов задремал, привалясь к старику.
На одной из остановок паровоз резко толкнул вагон; Гарька проснулся, вздохнул и сказал:
— А почему вы яблоки едите без косточек? С косточками вкуснее.
Леонид Аркадьевич молча протянул Гарьке второе яблоко.
Солнце заволокла большая туча, и полил дождь. Вначале он заскользил по окну легкими косыми каплями, потом отяжелел, выпрямился и ударил по земле гулким частым проливнем. Вспенились, потекли пузырчатые потоки, пригнулись деревья, легла на землю трава. Даль исчезла в мутном водяном вихре.
Поезд приближался уже к Черемушкам, а ливень все не стихал. Сквозь водяную завесу показались очертания платформы.
Леонид Аркадьевич и Гарька взяли чемоданы, попрощались со стариком и сошли с поезда. На платформе укрыться от дождя было негде.
— Побежали! — озорно крикнул Гарька.
— Куда?
— Под дерево!
Леонид Аркадьевич кивнул, и они припустились с платформы к ближайшим деревьям.
Гарька мчался во весь дух, легко, точно кузнечик, перемахивая через лужи.
Леонид Аркадьевич бежал, громко отдуваясь, высоко расплескивая грязь, а когда перепрыгивал через лужи, то в чемодане у него что-то хрюкало.
«Наверно, какие-нибудь древние греки», — решил Гарька. Он знал, что Леонид Аркадьевич вечно копается в старинных и очень увесистых книгах.
Выбрали осину и устроились под ней. Запахло влажными листьями и подгнившими корневищами. Дождь шумел в листве дерева, осыпаясь с него на землю. Водой примяло кустарники и цветы.
Вскоре из-за тучи проглянуло солнце и запалило лес теплым светом. Плеснули последние струи дождя. Деревья, травы, цветы начали пить чистую дождевую воду, вбирать в себя этот теплый солнечный свет.
— Теперь грибы полезут, — сказал Гарька и предложил: — Дядя Леня, пойдемте в поселок напрямик через лес.
— Пойдем, — согласился Леонид Аркадьевич.
Ему самому хотелось надышаться мокрым свежим лесом, хотелось ломиться напрямик через чащу, без дорог и тропинок.
Гарьке первому посчастливилось обнаружить гриб — желтую сыроежку, треснутую, словно заячья губа. Гарька был в восторге, Леонид Аркадьевич сохранял спокойствие до тех пор, пока сам не нашел у коряжистой моховины стайку лисичек.
Он поставил чемодан, снял очки, подышал на них, обтер платком и вновь надел, после чего, поддернув брюки, опустился на корточки и выбрал из моха грибы.
С этого момента Леонида Аркадьевича, как говорят охотники, «захватило и повело в угон».
Он обломил себе палку и начал ворошить кучки лежалой листвы, ковыряться среди зарослей папоротника, внимательно осматривать места порубок, заглядывать в темные ельники.
Грибов все прибавлялось: рыжики, подберезовики, подосиновики.
— Куда их складывать? — растерялся Гарька. — Может, сделаем из рубашки мешок?
— Из рубашки не годится, — сказал Леонид Аркадьевич. — Лучше используем майку.
И он вытащил из своего чемодана майку, низ ее завязал узлом, а из плечиков получились ручки, как у кошелки.
Гарька тащил теперь самодельную кошелку с грибами, а Леонид Аркадьевич — чемоданы.
Что дядя, что племянник — оба были возбужденные, всклокоченные; в волосах — старая паутина и хвоя, руки испачканы в земле.
— Дядя Леня, а от вас пар идет, как от горячей каши! — засмеялся Гарька.
— И от тебя, братец ты мой, тоже идет, как от горячей каши! — ответил Леонид Аркадьевич и тоже засмеялся.
Дядя и племянник дымились, просыхая на солнце...
Улицы в Черемушках были с глубокими канавами, поросшими чертополохом и лопушником. Лужи на тропинках стояли прозрачные и согретые, в них видны были корни деревьев, отпечатки велосипедных покрышек, следы босых ребячьих ног.
Гарька еще издали заприметил знакомый дом, построенный по собственному проекту Жени, с узорными наличниками и расписными коньками на столбцах крыльца.
Но прежде всего зашли к Матрене Ивановне, и тут случилось непредвиденное: муж Матрены Ивановны, Яков Данилович, сообщил, что у его жены разыгрался приступ аппендицита и ее увезли в больницу.
— Но ничего, — утешил он Леонида Аркадьевича, — ей уже лучше. Скоро вернется и будет вам готовить, а пока что она просила передать вам это. — И Яков Данилович протянул Леониду Аркадьевичу большую книгу в кожаном ветхом переплете с обломанными углами. Книга называлась: «Подарок молодым хозяйкам, или средство к уменьшению расходов в домашней кухне».
Леонид Аркадьевич поблагодарил за внимание, взял книгу, и они с Гарькой вышли на улицу.
«Как же быть? — соображал Леонид Аркадьевич. — Возвращаться в город — обидно. Собирались, приехали — и тут же назад! А может, попробовать пожить самостоятельно, пока выпишется из больницы Матрена Ивановна? Ведь это всего несколько дней...»
Гарька, видимо, догадывался, о чем думал Леонид Аркадьевич. Он сказал:
— А давайте вдвоем.
— Что вдвоем?
— Жить вдвоем и варить. Книга про поваров у нас есть.
— Ты, пожалуй, прав, — сказал Леонид Аркадьевич и ускорил шаг, как человек, утвердившийся в принятом решении. — Книга имеется, давай попробуем.
— Будем, как Робинзон Кукуруза, все сами делать.
— Не Кукуруза, а Крузо.
— Ну, Крузо. Мне Колька из нашего двора про него рассказывал.
Калитка перед домом была прочно закручена проволокой, чтобы во двор не забрели случайные коровы.
Гарька проворно перелез через забор. Леонид Аркадьевич в раздумье потоптался перед забором, помедлил, огляделся, нет ли кого на улице, и потом тоже перелез.
Отомкнули на дверях замок и прошли в дом.
В комнатах духота, запустение: серые комья слежавшейся пыли, обрывки хрупких, пересохших газет, глиняные горшки из-под рассады, пучки соломы, черенки от лопат...
Леонид Аркадьевич распахнул окна, и сразу приятно повеяло лесом.
Домик состоял из двух комнат, кухни и кладовки. В комнатах — кровати без матрацев, сбитые из горбылей столы и табуретки, промятый матерчатый диван.
Необходимо было привести в порядок жилье, а для этого, насколько понимал Леонид Аркадьевич, прежде всего следовало подмести и вымыть полы.
— Гарька, — сказал Леонид Аркадьевич самым бодрым голосом, — где у вас ведра?
— На чердаке.
— Хорошо. Карабкайся на чердак.
Лестница на чердак вела из кладовки. Гарька мигом полез. Вскоре с чердака долетел его голос:
— Здесь и ящик с инструментами есть... А-а-пчхи!.. И дрова и умывальник. Достать?.. А-апчхи!.. И топор и корыто...
— Хорошо, — сказал Леонид Аркадьевич, хотя он по-прежнему не знал, что, собственно, «хорошо»: то ли, что они сюда приехали, то ли, что обнаружено корыто.
Гарька предложил мыть полы так, как моет бухгалтер Станислав Дмитриевич, их сосед по квартире в городе. У него это быстро получается: выльет ведро воды на пол, а потом только ходит выкручивает тряпку — собирает воду обратно в ведро.
Разделись до трусов, быстренько вынесли мусор и выплеснули в комнатах и в кухне по ведру воды. Начали собирать воду обратно тряпками, но не тут-то было: развелась невообразимая слякоть.
Леонид Аркадьевич и Гарька елозили на коленях по всему дому, протяжно сопели, сгоняя воду из кухни и комнат уже не в ведра, как бухгалтер Станислав Дмитриевич, а прямо с крыльца во двор. Но вода сгонялась плохо: мешали в дверях порожки. Леонид Аркадьевич скоро устал и вышел из дому, чтобы передохнуть. В это время в доме раздался стук. Потом все смолкло.
Когда Леонид Аркадьевич вернулся, то в комнате, где трудился Гарька, воды почти не было. Леонид Аркадьевич очень удивился.
— А я дыру пробил, — сказал Гарька. — Тут в полу гнилая доска, сразу долотом пробилась. Может, и в кухне пробить?
— Что ты! — испугался Леонид Аркадьевич. — Так весь дом продырявим!
Кое-как покончив с полами, устроили себе отдых. Потом Гарька укрепил умывальник и занялся полочкой для зубного порошка и мыла, а Леонид Аркадьевич подступился к печке.
Дом наполнился дымом. Это из печки, которая у Леонида Аркадьевича долго не разгоралась: не было тяги. Как выяснилось, он забыл открыть в трубе заслонку.
Но вот столы покрыли бумажными скатертями, которые предусмотрительно сунула к Гарьке в чемодан Женя, вкрутили в патроны электрические лампочки, о которых тоже позаботилась Женя, и привели в порядок хозяйство в кухонном шкафу. В нем оказалось все необходимое: кастрюли, сковородки, чайник, тарелки, вилки. Наконец подсохли даже полы. Наступила очередь подумать и о еде.
— Что ж, — сказал Леонид Аркадьевич, — поджарим грибы?
— Поджарим, — согласился Гарька.
— Ты побудь дома, а я схожу в магазин.
Леонид Аркадьевич надел новые полотняные брюки, свежую рубашку и отправился в центр поселка, где помещались магазин, парикмахерская и пожарная будка. В магазине он попросил масла, хлеба и сахару.
— Только приехали? — спросила продавщица, отпуская покупки и внимательно оглядывая седоватого человека в клетчатых домашних туфлях.
— Да, сегодня приехали.
— А соль у вас есть? — предупредительно осведомилась продавщица.
— Соль?.. Конечно, нет. Спасибо, что напомнили.
— И пачку чаю возьмите.
— Тоже не повредит.
— А на сдачу я вам спичек дам.
Леонид Аркадьевич с готовностью кивнул.
Возвращаясь домой, он думал, что жизнь в Черемушках будет не так уж плоха и что среди людей действительно не пропадешь. Женя права.
Когда Леонид Аркадьевич вошел в дом, он увидел, что Гарька, сидя в кухне на чурбачке, занят чисткой грибов. Сбоку на полу лежала раскрытая поваренная книга.
— Ты уже приступил?
— Да. Вот тут написано... — И Гарька заглянул в книгу и прочитал по складам: «Пре-жде все-го грибы не-об-хо-ди-мо очистить и по-мыть».
Леонид Аркадьевич выгрузил покупки и подсел на подмогу к племяннику.
Когда грибы очистили и помыли, их нарезали ломтиками и прокипятили в кастрюле. Потом посолили и обжарили в масле. Перед окончанием жарения книга рекомендовала добавить чайную ложку муки, затем положить сметану, посыпать тертым сыром и запечь. А при подаче на стол сдобрить грибы зеленью петрушки или укропом.
Но Леонид Аркадьевич и Гарька порешили прекратить готовку своих грибов, когда они попросту окажутся уже съедобными.
Грибы шкворчали на чугунной сковородке и так яростно брызгались маслом, что Леонид Аркадьевич, придерживая очки, поминутно отпрыгивал от сковороды в дальний угол кухни.
Гарька вслух читал поваренную книгу, выискивая в ней, что и из чего можно еще приготовить.
«Суп из каш-та-нов». А каштаны в городе продаются, дядя Леня?
— Мне не попадались.
— «Клец-ки из ра-ков», — продолжал разбирать Гарька. — «Жаркое из ди-ко-го веп-ря». А кто такой вепрь? Птица, да?
— Кабан, — поспешно отвечал Леонид Аркадьевич, опять загнанный шипящим маслом в угол кухни.
— «Кар-то-фель-ные кро-ке-ты. Суп из бы-чачь-их хвостов...» — в недоумении прочитал Гарька. — Дядя Леня, из хвостов суп! — Гарька подпрыгнул на чурбачке и уронил книгу.
Леонид Аркадьевич подумал: «Суп из бычачьих хвостов? Черт знает что такое!»
— А ну ее, эту книгу, — сказал Гарька, складывая листки как придется. — Вепри, каштаны, бычачьи хвосты, крокеты... Мы и без нее проживем. Правда, дядя Леня?
— Правда, — ответил Леонид Аркадьевич. — Проживем и без нее.
Грибы получились отменные. Леонид Аркадьевич сам искренне удивился, что они с Гарькой сумели так вкусно их приготовить, хотя у них под руками и были только масло, соль и завалявшаяся, вялая луковица и совсем не было ложки муки, сметаны, а при подаче на стол отсутствовала зелень петрушки.
После целого дня на необыкновенно свежем лесном воздухе у дяди и племянника разыгрался такой аппетит, что они ели молча ложками прямо со сковородки, а хлеб не резали, а ломали кусками.
В дом входила ночная тишина, полная трепетных теней от крыльев бабочек-бражников, запаха еще горячих от солнца елок. В лесу угомонились птицы, только где-то одиноко вскрикивала серая сова-сплюшка: «Сплю... сплю...»
Поужинали, и, загасив огонь в печке, Леонид Аркадьевич и Гарька улеглись спать пока что на матерчатом диване.
Гарька уснул, едва прикоснувшись к подушке. А Леонид Аркадьевич кашлял, вставал, пил воду, долго ворочался: ныла поясница после мытья полов, побаливали в плечах руки, которые без привычки отмахал топором, в спину упирались пружины дивана.
Но не беда. Жизнь, кажется, налаживалась.
Да, жизнь налаживалась — самостоятельная, трудовая, без Матрены Ивановны. И когда Яков Данилович как-то сообщил Леониду Аркадьевичу, что Матрену Ивановну задержат в больнице, Леонид Аркадьевич и Гарька не отчаялись, не впали в уныние, а окончательно приняли решение: жить в Черемушках и вершить свои дела по хозяйству без посторонней помощи.
Они докажут Жене, на что способны двое сильных духом мужчин.
... День начинался с физзарядки: дыхательные упражнения, прыжки на месте и бег вокруг дома. Гарька с самого старта легко обходил дядю.
— Знаете что? — однажды сказал Гарька. — Так не интересно... Я буду бегать в другую сторону.
— Хорошо, — согласился Леонид Аркадьевич. — Бегай в другую.
И с тех пор дядя огибал дом в одном направлении, а племянник — в другом, ему навстречу, да с такой скоростью, что наскакивал на Леонида Аркадьевича из-за каждого угла.
Покончив с зарядкой, завтракали — ели простоквашу, которая, как считал Леонид Аркадьевич, весьма удавалась ему в приготовлении: с вечера он заправлял молоко кусочками черного хлеба, и оно быстро прокисало. (Леонид Аркадьевич узнал об этом из «Подарка молодым хозяйкам», куда он все-таки заглядывал потихоньку от Гарьки.)
Дни, когда назначалась простокваша, были для Гарьки стихийным бедствием: простоквашу приходилось есть не только за завтраком, но и за обедом и за ужином.
Леонид Аркадьевич, как самое несложное блюдо, приготовлял ее в огромном количестве и загружал простоквашей кастрюли, а иногда даже и чайник.
В те часы, когда Леонид Аркадьевич обкладывался своими книгами, для Гарьки наступало томительное одиночество.
Вначале Гарька усердно рисовал пейзажи, пока не израсходовал всю зеленую краску. Потом возникло новое увлечение: Гарька взялся ремонтировать дом. Начал он с крыльца.
Как-то днем раздался такой сотрясающий грохот, что у Леонида Аркадьевича попадали со стола карандаши: Гарька вколачивал в порожки огромный строительный гвоздь.
— Ты что? — ужаснулся Леонид Аркадьевич размерам гвоздя.
— Зато прочно будет, — невозмутимо ответил Гарька.
Закончив ремонт крыльца, Гарька попросил Леонида Аркадьевича купить масляной краски.
— Для чего тебе?
— Буду забор красить.
— Хорошо, — сказал Леонид Аркадьевич и подумал: «Пусть красит забор, пусть красит даже деревья, лишь бы не стучал».
Посоветовавшись с Яковом Даниловичем, Леонид Аркадьевич сходил в нефтяную лавку, которая находилась в центре поселка, рядом с пожарной будкой, купил оранжевой краски (была только оранжевая, которую продавец называл «под апельсин»), большую кисть и олифы.
Дома развели краску, и Гарька незамедлительно приступил к работе.
Леонид Аркадьевич теперь часто отрывался от книг и словарей и наблюдал, с каким вдохновением Гарька мазал забор.
Как-то Леонид Аркадьевич настолько поддался искушению, что оставил своих персов и арабов и вышел поразмяться, попробовать покрасить забор. Гарька уступил кисть, но на время.
Работа эта так успокаивала и была настолько увлекательна — забор на глазах из грязного и лилового от дождей превращался в чистый, ярко-оранжевый, — что Леонид Аркадьевич сбегал в лавку и купил себе вторую кисть.
«Не напрасно, значит, ребята, друзья Тома Сойера, — вспомнил Леонид Аркадьевич, — предлагали Тому пару головастиков, одноглазого котенка и даже оконную раму, чтобы он только разрешил им вместо него белить забор теткиного дома. В этом определенно был свой смысл».
Забор красили с разных концов, навстречу друг другу. Вскоре краска кончилась. Леонид Аркадьевич отправился в нефтелавку, но там ему сказали, что масляной краски больше нет. Надо подождать, пока привезут из города.
Леонид Аркадьевич опечаленный вернулся к недокрашенному забору, который своим цветом «под апельсин» успел уже произвести убедительное впечатление на всех обитателей Черемушек.
После обеда Гарька и Леонид Аркадьевич часто уходили гулять, осматривать окрестности. Они собирали цветы, ловили стрекоз, сбивали с елок крепкие, еще неспелые шишки; в залитом водой большом карьере, где когда-то добывали песок, пугали лягушек, которые, взбрыкнув задними лапами, шлепались с берега пузом в воду, а потом притворялись дохлыми — не шевелились, закрывали глаза, растопыривали лапы и колыхались на воде, как зеленые кленовые листья. Лягушек можно было даже трогать прутиком.
В укромных, затененных лозой и ивняком излучинах карьеров сидели нахохлившиеся мальчишки с кривыми удилищами из орешника.
При появлении Леонида Аркадьевича и Гарьки мальчишки хмурились, просили не шуметь и ни в какие разговоры не вступали. Позже удалось с ними познакомиться и принять участие в рыбалке, и то в качестве сторонних и безмолвных наблюдателей.
Но сколько Леонид Аркадьевич и Гарька ни проводили времени с мальчишками и их кривыми удочками, они ни разу не видели, чтобы кто-нибудь поймал хотя бы плотицу или окунька. Очевидно, в карьере, кроме лягушек и жуков-ныряльщиков, никто не водился, но мальчишки ни за что не хотели этому верить и продолжали ловить рыбу.
В лесу ели мелкую дикую малину, умывались колкой от холода ключевой водой, караулили у неизвестных норок неизвестных зверьков, которые никогда не появлялись, стучали палками по гнилым, трухлявым пенькам, вспугивая в них домовитых пауков и сороконожек.
Возвращались из леса в поселок усталые, но полные впечатлений.
Отужинав, мыли посуду, накопившуюся за день, рубили впрок дрова, натаскивали из колодца воды, после чего Гарька садился читать книжку «Приключения барона Мюнхгаузена». Читал он вслух. Леонид Аркадьевич слышал, как Гарька у себя в комнате монотонно, словно дьячок, гудел над книжкой.
Как-то Леонид Аркадьевич взял посмотреть, полистать «Мюнхгаузена», вспомнить собственное детство, когда и он увлекался подобными книжками.
Вечером Гарька засел за «барона» и, не найдя в нем своей закладки, чуть не разревелся.
— Что вы натворили! — всхлипывал он, когда узнал, что Леонид Аркадьевич брал книгу. — Я не знаю, где остановился. Теперь мне все сначала начинать...
Леонид Аркадьевич тут только понял, что он «натворил»: Гарька читает по складам, так что еще не умеет бегло просматривать текст, чтобы быстро найти то место, где остановился.
— А как же ты тогда в поваренной книге о грибах нашел? — поинтересовался Леонид Аркадьевич.
— Там картинка с грибами была, а здесь нет картинок.
Пришлось Леониду Аркадьевичу расспрашивать Гарьку:
— Про то, почему барон Мюнхгаузен зеленел, когда стыдился или гневался, читал?
— Читал.
— Про слугу Буттерфогеля читал?
— Читал.
— А про шарманщика?
— Тоже читал.
— А про охотника и его дочь читал?
— Нет, не читал.
Место «остановки» было обнаружено.
Гарька забрал книжку и снова монотонно загудел над ней. В доме установился покой...
Однажды утром в кухонном шкафу было вскрыто серьезное хищение: в гостях побывали мыши.
Леонид Аркадьевич предложил куда-нибудь перепрятать продукты.
— Все равно найдут, — возразил Гарька. — Мыши, они хитрые.
— Задача... — призадумался Леонид Аркадьевич.
— А знаете, — оживился Гарька, — давайте возле шкафа мяукать по очереди!
— Мяукать? — вначале не сообразил Леонид Аркадьевич. — А, да-да... мяукать. Так что ж это, мы все ночи и будем мяукать?
— Нет, зачем все. Одну ночь. Мыши подумают, что у нас живет кот, и уйдут.
— Кот, да. Нам с тобой он действительно необходим.
— А где ж его в лесу отыщешь, кота?
— Да, задача...
В этот вечер Гарька уже не бубнил, как дьячок, а истошно, с подвывом мяукал на кухне, пока Леонид Аркадьевич не угомонил его и не уложил спать.
Гарьке захотелось поймать сойку, поглядеть на нее вблизи.
Он от кого-то слышал, что для этого надо было взять ящик, приподнять с одного края, подперев палочкой, а к палочке привязать бечевку и оттянуть ее куда-нибудь в укромное место. Под ящик насыпать корма. Птицы заприметят корм, подлетят, начнут клевать, а тут — дерг за бечевку! — палочка выскочит, и ящик захлопнет птиц.
Ящика не оказалось, и его решили заменить корытом.
Сперва Гарька сидел с бечевкой за углом дома и неусыпно следил за корытом. Но сойки то ли не замечали кусков хлеба, набросанных на земле, то ли не желали есть их под корытом.
Гарька скучал, томился. Леонид Аркадьевич тоже принимал участие в ловле: он поминутно высовывался из окна и шепотом спрашивал:
— Ну как?
— Никого нет, — с грустью вздыхал разомлевший на солнце Гарька.
Но вот начались загадочные явления: стоило Гарьке на минуту отлучиться, как приманка под корытом исчезала. Гарька пытался дознаться, как, но ему ничего не удавалось выяснить.
Гарьке наскучило бесплодное сидение с веревкой в руках, и в один из дней он оставил свой пост и пошел в дом что-нибудь порисовать, где бы не требовалась зеленая краска.
Вдруг железное корыто зазвенело, свалилось с палочки. Гарька бросил кисточку и вылетел из комнаты:
— Попалась! Попалась!
Леонид Аркадьевич брился. Он немедленно оставил бритву и выбежал вслед за Гарькой. Но с полдороги вернулся за очками и потом опять устремился во двор.
Гарька и Леонид Аркадьевич почти одновременно навалились на корыто. Гарька в нетерпении тут же хотел подсунуть под него руку.
— Тсс... Погоди, — остановил Гарьку Леонид Аркадьевич и приложился ухом ко дну корыта.
Но и уха прикладывать не надо было — под корытом кто-то громко, с неудовольствием колотился.
— Наверно, целая ворона поймалась! — в восхищении проговорил Гарька.
— Тсс... — опять прервал его Леонид Аркадьевич и растянулся животом на траве.
Гарька лег рядом.
Начали осторожно приподнимать корыто, чтобы заглянуть в щель — кто там такой?
Конечно, со стороны картина была довольно-таки странной, потому что молочница, которая появилась в калитке, так и застыла с бидонами в руках: два человека, из которых один пожилой, намыленный и в очках, лежали, распластавшись, на земле и заглядывали под обыкновенное железное корыто.
— Здесь! — тихо сказал Гарька и от напряжения громко сглотнул. — Глаза какие, видите? И нос, видите? Нюхает. Это он нас нюхает.
— Вижу, — ответил Леонид Аркадьевич, волнуясь не меньше Гарьки.
На дядю и племянника из-под корыта, в узкий просвет, глядели чьи-то немигающие круглые глаза и шевелился, принюхивался маленький нос.
Чем выше приподнимали корыто, тем ниже пригибались глаза и нос.
— Это кот! — первый догадался Гарька.
— Да, — сказал Леонид Аркадьевич и откинул в сторону корыто. — По всей видимости, это кот.
На траве, съежившись, замер пыльный облысевший кот с необыкновенно большими ушами и тонким, вытертым хвостом.
Кот внимательно глядел на людей. Удирать он не собирался. Кот настолько был худ и несимпатичен, что не понравился даже Гарьке.
Когда Леонид Аркадьевич и Гарька, разочарованные, пошли домой покупать у молочницы молоко, кот побрел за ними: очевидно, он прекрасно понимал, что такое молочница.
В кухне Леонид Аркадьевич налил коту большую банку молока. Кот расстелил свой длинный хвост и принялся за молоко. Вылакав его, он отошел от банки и, забравшись под стол, завалился спать. Живот его настолько вздулся, что не было видно даже головы.
— Экая бесцеремонность! — сказал Леонид Аркадьевич, разглядывая через очки кота.
— Пусть останется пожить, — предложил Гарька. — Мышей распугает.
— Хорошо, — ответил Леонид Аркадьевич, снимая очки и готовясь продолжать бритье. — Пусть останется.
К вечеру кот вышел из-под стола, дерзко, во весь рот зевнул, потянулся на своих высоких, худых ногах, или, как заметил Гарька, «сделал верблюда», и отправился осматривать дом.
Он обнюхивал мебель, пристально и долго смотрел в поддувало печки, наставив туда усы и брови, дважды прикоснулся носом к метелке, а когда добрался до комнаты Леонида Аркадьевича, то заглянул в чемодан. Чемодан стоял на полу, крышка его была открыта.
Кот случайно толкнул ее, крышка захлопнулась и захватила ему голову. Кот заорал, пытаясь освободиться.
На шум прибежали Гарька и Леонид Аркадьевич и вызволили его. Кот весь растопорщился, шипел, ругался и долго брезгливо тряс лапами.
Вообще кот оказался очень крикливым и обидчивым. За большие уши Леонид Аркадьевич и Гарька окрестили его Ушастиком.
Леонида Аркадьевича все больше увлекала вольная, ни от кого не зависимая жизнь в Черемушках.
Галстук, резинки для рукавов и даже косточки от воротничков лежали в чемодане нетронутыми: Леонид Аркадьевич разгуливал в рубашке с расстегнутым воротом, с подвернутыми рукавами.
Никогда прежде не доводилось ему проводить свой отпуск так просто и в то же время так увлекательно.
Арабские и персидские книги были оставлены в покое. Леонид Аркадьевич с любопытством постигал премудрости варки лапши или капустника, приготовления салата из помидоров и огурцов, ухода за керосинкой. Приятно было плотничать, малярничать, пилить дрова.
Общение с Гарькой пробудило в Леониде Аркадьевиче лучшее, что было когда-то у него самого в детстве.
И он теперь часто подумывал о том, что каждый человек до глубокой старости должен сохранять в душе частицу своего детства, частицу той неповторимой поэзии и искреннего счастья, которое в детстве бывает во всем: в круто посоленном куске житного хлеба на завтрак, в игре в лапту или чижика, в разгуливании босиком по росистой утренней траве, в кислых, еще зеленоватых яблоках, в подслушивании в лесу птичьих разговоров...
Однажды Леонид Аркадьевич принес от Якова Даниловича косу и объявил Гарьке:
— Ну-с, молодой человек, сегодня идем на косовицу.
— Куда это?
— Траву косить.
— А для чего?
— Набьем матрацы.
Оба в майках вышли на участок перед домом. За ними вышел и Ушастик. Трава стояла жаркая, высокая, Гарьке по колени.
Леонид Аркадьевич только видел, как косят, но сам пробовал впервые.
Раз! Широкий замах косой. Два! Коса с силой врезается в землю.
Леонид Аркадьевич с трудом выдергивает из земли косу.
Опять раз — замах!
Два — коса снова в землю!
Смеется Гарька, смеется Леонид Аркадьевич.
Ушастик, пока коса бездействует, осторожно ее обнюхивает.
Вдруг через забор с соседнего участка перелетает цветной резиновый мяч, и вслед за мячом между планками забора появляется голова девочки.
Все молча смотрят друг на друга.
— Меня зовут Диля, — говорит девочка. — А это мой мяч. Дайте, пожалуйста!
Гарька поднимает мяч и подает девочке.
— Спасибо, — кивает девочка. — А вы давно здесь живете?
— Давно, — отвечает Гарька. — А ты?
— А я только приехала с бабушкой. Очень скучно... А это ваша кошка?
— Наша.
— У меня тоже есть. Мы из города привезли. Хотите, покажу?
— Покажи.
Девочка скрылась среди кустов жимолости.
— А как же, Гарька, твоя свинка? — призадумался Леонид Аркадьевич.
— А ведь уже прошло почти три недели.
— Но все-таки ты близко к забору не подходи.
Девочка вскоре вернулась. В руках у нее, перехваченный поперек живота, трепыхался большой кот.
— Вот видите какой! — сказала девочка, просовывая морду кота сквозь забор. — Это Мамай. А вашу кошку как зовут?
— Нашу — Ушастик, — ответил Гарька.
Мамай оказался еще хуже Ушастика: он был с клочковатой шерстью, какой-то рваный, с мускулистыми лапами и с жадными на драку раскосыми глазами.
Заприметив в траве Ушастика, Мамай весь съежился, напружинился и начал вырываться у девочки из рук. Ушастик прижал уши, вздыбил хвост и тихонько заворчал.
— Диля! — позвали со двора.
— Я здесь, бабушка.
— Где здесь?
— Ну, здесь...
Показалась бабушка. Леонид Аркадьевич поправил очки, убрал косу за спину и раскланялся.
— Вы, значит, наши соседи, — сказала бабушка. — Очень приятно! Хозяйством занимаетесь?
— Да так, понемногу, — ответил Леонид Аркадьевич, укрывая за спиной косу.
— Бабушка, — сказала Диля и бросила на землю Мамая, который тотчас повернулся мордой к Ушастику, — можно мне к ним?
— Вы разрешите? — обратилась бабушка к Леониду Аркадьевичу.
— Извольте, — поспешно сказал Леонид Аркадьевич. — Но, видите ли, Игорь три недели назад перенес свинку...
— Свинку? Диля уже переболела, так что неопасно. Да и три недели — срок для карантина достаточный.
— Вы полагаете?
— Да, вполне.
Между тем Мамай и Ушастик по разные стороны забора медленно пятились один от другого, воинственно напрягая лапы. Было ясно: друзьями они не станут.
Диля отыскала в заборе отверстие пошире и пролезла в него.
— Диля, — сказала бабушка, — только как я позову обедать — иди, не задерживайся.
— Ладно, приду.
Бабушка удалилась.
Диля была легкая, подвижная, с пушистыми светлыми волосами, которые отсвечивали на солнце, как серый дымок. Платье на ней тоже было легкое, широкое, с крылышками вместо рукавов.
Леонид Аркадьевич между тем научился справляться с косой, и ему удалось накосить достаточно травы для двух матрацев.
Диля и Гарька разметывали траву тонким слоем для просушки, выбирали из нее цветы и складывали в букет.
Ушастик, подняв хвост торчком, как перо, прохаживался вдоль забора, готовый ко всяким неожиданностям, но Мамай не показывался.
Был воскресный день.
Леонид Аркадьевич и Гарька заканчивали зарядку: бегали вокруг дома друг другу навстречу, когда увидели Женю.
Она стояла перед калиткой и с каким-то особым вниманием смотрела на забор. В руках у Жени был большой арбуз.
Гарька помчался встречать мать.
— На, держи, — сказала Женя, передавая Гарьке арбуз и все еще не отрывая удивленного взгляда от забора. — Донесешь?
— Донесу! — ответил Гарька, стараясь не показывать виду, что арбуз тяжелый. — Мама, где ты его купила?
— На станции. А что это произошло с забором?
— С забором? Ничего. Мы его просто красили и не докрасили. В лавке краска кончилась.
— А почему он оранжевый?
— Другой краски не было.
— Так. А на волосах у тебя что?
— Краска. Еще не отмылась...
Возле калитки сидел Ушастик, щурился на солнце и грыз травинку. На лбу и на кончиках усов у него тоже была оранжевая краска.
— А это чей такой? — спросила Женя, показывая на кота. — Ваш, конечно, если оранжевый.
— Да, наш. Под корытом поймали.
Подошел Леонид Аркадьевич.
— Боже мой! — воскликнула Женя, поворачивая брата к свету.
— Что случилось? — взволновался Леонид Аркадьевич.
— И ты тоже... — пробормотала Женя.
— Что тоже?
— Оранжевый. С ума сойти...
Женю удалось несколько успокоить и смягчить лишь после того, как Леонид Аркадьевич и Гарька поведали ей, что Матрена Ивановна заболела, и что живут они одни — сами готовят еду и в доме убирают, и что, кроме всего, они отремонтировали крыльцо, выровняли и расчистили на участке дорожки и накосили для матрацев сена.
Тогда Женя их похвалила и прошла в дом — навести ревизию в кухне.
— Тарелки жирные: плохо моете. Ножи потемнели — чистить надо. А это что? — спросила Женя, открывая кастрюлю.
— Простокваша, — вздохнул Гарька.
Женя попала в тот горемычный день, когда Леонид Аркадьевич приготовил простоквашу, и, как всегда, с избытком.
Женя поглядела в другую кастрюлю:
— А это?
— Тоже простокваша.
— А это? — И она подняла крышку у чайника.
— И это тоже. Остатки.
Но, несмотря на избыток простокваши, жирные тарелки и потемневшие ножи, Женя ревизией осталась довольна: Леонид Аркадьевич и Гарька были здоровыми, веселыми и хотя и оранжевыми, но во всем совершенно самостоятельными людьми. А это немаловажное достижение.
Арбуз Леонид Аркадьевич предложил остудить в колодце. Он объяснил, что подобным образом поступали древние арабы, которые кидали арбузы и вообще различные фрукты в колодцы, чтобы они там охлаждались.
Гарька тут же поддержал дядю:
— В колодец! В колодец! Древние арабы!..
— Воля ваша, — сказала Женя. — Я приехала к вам в гости, так что ухаживайте за мной — кормите весь день простоквашей, вымажьте оранжевой краской, бросайте арбуз в колодец, что хотите делайте!
Когда Леонид Аркадьевич нес арбуз к колодцу, Гарька поинтересовался:
— А он не разобьется?
— Собственно, не должен, — ответил Леонид Аркадьевич.
— А чем мы его обратно достанем?
— Чем? Ведром, пожалуй, и достанем.
Арбуз кинули точно по центру колодца, чтобы он не зацепился за стенку и не треснул.
Долетев до воды, арбуз громко ухнул. Когда брызги осели и вода успокоилась, Леонид Аркадьевич и Гарька с облегчением разглядели сквозь колодезный сумрак, что арбуз жив-здоров и спокойно плавает — охлаждается.
Леонид Аркадьевич в шутку сказал:
— Гипотеза о древних арбузах подтвердилась!
Женя хотела затеять стирку, но Леонид Аркадьевич и Гарька убедили ее, что и с этой премудростью они управятся собственными силами и что пусть Женя спокойно отдыхает, как настоящая гостья.
Но отдыхать Женя не согласилась и занялась удобрением клубничных гряд торфом. Леониду Аркадьевичу и Гарьке поневоле пришлось ей помогать. Потом Женю понесло на крышу дома — белить трубу. Леонид Аркадьевич и Гарька попытались воспрепятствовать.
— Что вы мне мешаете! — заявила Женя. — Вам нравится красить забор?
— Ну, нравится...
— А мне нравится белить трубу.
Вслед за Женей на крышу вскарабкался Ушастик. Женя брызнула на него известкой, чтобы не путался под руками. Оскорбленный Ушастик тут же демонстративно удалился с крыши.
Когда труба была побелена и даже окантована синим, Леонид Аркадьевич и Гарька пригласили Женю на карьер купаться. Женя с радостью согласилась.
На карьере собралось много народу, потому что был воскресный день. Присутствовали и мальчишки-рыболовы, знакомые Леонида Аркадьевича и Гарьки. Сегодня они были без удочек и шумели громче всех.
Женя плавала и одна и с Гарькой, который держался за ее плечо. Леонид Аркадьевич не плавал, а лежал на берегу и загорал, спрятав голову от солнца в небольшую пещерку, которую ему отрыл в песчаном бугре Гарька.
Вскоре всеобщее внимание привлек толстый человек в желтой чесучовой панаме. Он накачивал насосом на берегу резиновую лодку. Лодка постепенно вспухала, делалась похожей на тюфяк.
Когда она уже достаточно вспухла, человек в панаме столкнул ее в карьер, осторожно сел на корме, где была устроена скамеечка, вытащил блестящее алюминиевое весло и, к всеобщей зависти, поплыл на глубину.
Но не успел он проплыть и пяти метров, как нос у лодки неожиданно вымахнул из воды, и лодка с громким плюхом перекувырнулась, накрыв хозяина.
Он вынырнул уже без панамы, фыркая и отплевываясь, сжимая в руке весло. На помощь поплыли услужливые мальчишки.
Лодку перевернули, но влезть в нее из воды, сколько ни пытались сам владелец и мальчишки, было невозможно: не за что ухватиться.
Тогда ее отбуксировали к берегу, и только там хозяин с сердитым и решительным видом вторично утвердился на корме. Но опять ненадолго. Едва он оттолкнулся от берега и взмахнул веслом, как лодка вновь встала на дыбы и мгновенно оказалась плавающей вверх дном.
Женя, Гарька и Леонид Аркадьевич не досмотрели до конца единоборство человека с резиновой лодкой: пора было идти обедать.
Дома Женя взялась накрывать на стол, а Гарька и Леонид Аркадьевич подхватили ведро и отправились за арбузом. Опустив ведро в колодец, начали вылавливать арбуз.
Между досками забора показалась голова Дили.
— Что это вы делаете? — спросила Диля. —Уронили ведро и ловите?
— Нет, — ответил Гарька. — Ловим мы арбуз.
— Арбуз? В колодце?
— Он там прохлаждался. Мы его сами бросили.
Диля сомнительно подняла брови — не смеются ли над ней? — и осталась ждать у забора, когда выловят арбуз, который сами бросили в колодец.
После долгих усилий Леонид Аркадьевич, красный, оттого что, перегнувшись, глядел в колодец, выпрямился, успокоительно вздохнул и начал накручивать веревку на барабан.
Из колодца поднялось ведро с арбузом. Диля покачала головой и сказала:
— И правда, арбуз.
Леонид Аркадьевич и Гарька так и понесли его домой в ведре. Пусть-ка теперь попробует Женя подтрунивать над ними! Арбуз был холодным и поэтому особенно вкусным.
Женя уехала в город поздно вечером. Гарька и Леонид Аркадьевич проводили ее на станцию.
На прощанье Женя дала свои последние наставления: сливочное масло, чтобы оно не распускалось от жары, держать в холодной воде; не кипятить молоко в кастрюле, в которой варят суп; картофель класть в холодную воду, а лапшу засыпать в горячую; не забывать поливать клубнику и удабривать ее торфом; докрасить забор и больше не соблазняться оранжевой и прочими яркими красками и в особенности не соблазняться красной, если именно ее привезут в нефтелавку.
Ушастик в своем поведении совершенно развинтился. Он обрывал на окнах занавески, качался на шелковом висячем абажуре, свалил в шкафу и расколол чашку, закатался в липучку для мух, и его потом еле раскатали обратно, лазил по столам, так что в дождливую погоду пятнал не только полы, но и бумажные скатерти. Приходилось его ловить и вытирать тряпкой лапы.
Но Ушастика, уже с чистыми лапами, снова тянуло во двор — то поохотиться за жуками, то навестить отдушину под домом, то попугать своим боевым кличем Мамая.
И, только вволю набегавшись из дома во двор и со двора в дом, Ушастик ложился отдыхать где-нибудь в самом неподходящем для этого месте: Леонид Аркадьевич или наступал на Ушастика, или что-нибудь ставил на него.
Потом Ушастик начал драть когтями материю дивана. Леонид Аркадьевич даже наказывал его за это — трепал за уши, — но ничего не помогало.
Нравилось Ушастику прятаться в темном углу в коридоре или на кухне и караулить Гарьку или Леонида Аркадьевича. И стоило кому-нибудь из них показаться, как он наскакивал и колотил лапами по ногам. В особенности ему полюбились клетчатые туфли Леонида Аркадьевича.
Пугался Ушастик только Гарькиного волчка с сиреной; и даже когда волчок не крутился и не завывал, а просто валялся на полу, Ушастик обходил его стороной.
Иногда Ушастик часами бродил по чердаку, скребя там; урчал, чихал и потом, весь в саже и паутине, вновь появлялся в доме, садился, слюнявил лапы и тер ими свой и без того лысый затылок: освежался.
В одну из ночей Ушастик и Мамай долго грозно мяукали, перекликались — испытывали характеры.
А наутро Гарька нигде не мог найти Ушастика. Он осмотрел все его любимые места — отдушину, чердак, запечье, чемодан Леонида Аркадьевича.
Нет как нет! Пропал кот...
Леонид Аркадьевич утешал племянника, хотя сам радовался, что в доме вновь наступили тишина и покой.
Однако вскоре выяснилось, что Ушастик поблизости от дома сидит на вершине сосны. Его едва удалось разглядеть среди ветвей.
Гарька стал звать Ушастика, чтобы он спустился вниз.
Кот не двигался. Он только открывал рот, но голоса слышно не было: Ушастик охрип.
Гарька помчался к Леониду Аркадьевичу, который подвязывал куст смородины, спрашивать, что делать, как снять с дерева Ушастика. А то ведь он может оборваться и убиться.
Леонид Аркадьевич взял тонкое одеяло, и они с Гарькой растянули его под сосной, как растягивают в цирке сетку «для страховки».
Потом Леонид Аркадьевич ласково окликнул кота:
— Ушастик! А, Ушастик!
— Ну, Ушастик! — не выдержал и Гарька. — Слезай с дерева. Не бойся, если сорвешься, мы тебя поймаем.
Ушастик еще попробовал помяукать, пожаловаться, но, убедившись, что окончательно охрип, начал осторожно сползать с дерева. Посыпались кусочки коры из-под его когтей. Ушастику было очень страшно, он часто останавливался и опасливо смотрел вниз.
Когда Ушастик, наконец, спустился, он весь дрожал — безголосый, несчастный, голодный. Его унесли на кухню и положили на мягкую подстилку. Сам он идти не мог — у него болели лапы.
Вскоре Ушастик уснул. А вечером, когда проснулся и попытался подняться, силы ему совершенно изменили, и он в изнеможении повалился обратно на подстилку. От еды Ушастик тоже отказался, а только пил воду.
— Он заболел, простудился, — сказал Гарька и загрустил.
Пусть Ушастик и неприглядный кот — и худой, и лапы у него тонкие, и хвост тонкий, и характер не из мягких, уступчивых, — но все-таки Гарька уже привык к нему, сдружился с ним.
— Надо Ушастику померить температуру, — предложил Гарька.
Принес из чемодана термометр и подсунул коту под переднюю лапу.
Через десять минут термометр вынули, и то, что он показывал, совершенно ошеломило и дядю и племянника: тридцать восемь градусов и пять десятых.
Ушастик лежал ко всему безучастный, изредка впадая в забытье, и тогда у него дергались усы и лапы.
Пришла Диля навестить Ушастика. Она села возле него, ласкала и приговаривала:
— Кошкин-мошкин, сам весь шерстяной, уши кожаные, а нос клеенчатый. И зачем ты заболел? И как тебя теперь лечить?
На следующий день Ушастику лучше не стало. Температура продолжала оставаться угрожающей — тридцать восемь градусов и пять десятых. Гарька пожаловался молочнице на болезнь Ушастика.
— А вы б его в поликлинику снесли, — посоветовала молочница.
— В какую поликлинику?
— В ветеринарную. Там старичок доктор Терентий Артемович, очень хороший человек и знающий.
— А где эта поликлиника?
— А тут недалеко, в деревне Темрюковке.
Когда молочница ушла, Гарька пристал к Леониду Аркадьевичу, чтобы пойти с Ушастиком к доктору.
Леониду Аркадьевичу и самому было жаль Ушастика, но идти с котом в поликлинику, хоть и в ветеринарную, неловко вроде. Да и как его туда нести?
Ушастика решено было укутать в старое полотенце и так доставить к врачу. И Диля вызвалась сопровождать.
Ушастик всю дорогу молчал, иногда громко вздыхал. Диля несла банку с водой, из которой Ушастику изредка давали пить.
Ветеринарная поликлиника состояла из двух домиков. В одном принимали крупных животных: лошадей, коров, овец; в другом — мелких животных: поросят, собак, и птиц — кур, голубей. Во дворе стояла даже карета скорой помощи. У нее был не красный, а синий крест.
Леонид Аркадьевич и ребята вошли в дом для мелких животных.
— Обратитесь в регистратуру, — сказали Леониду Аркадьевичу, когда он просто хотел занять в приемной очередь к врачу.
Леонид Аркадьевич, покашливая, смущаясь, подошел к окошку регистратуры.
— У вас кто? — не поднимая головы, спросила регистраторша.
— У нас, так сказать, кот, — с запинкой ответил Леонид Аркадьевич.
Регистраторша взяла амбулаторную карту и приготовилась ее заполнять:
— Имя?
— Леонид Аркадьевич.
— Не ваше имя, а кота?
— Гм... Ушастик.
— Фамилия?
— Чья?
— Владельца, конечно.
Леонид Аркадьевич опять откашлялся и ответил:
— Лавров фамилия.
— Так... — Регистраторша по-прежнему не поднимала голову. — Ваш домашний адрес?
Леонид Аркадьевич сказал.
— Пока все. Занимайте очередь к врачу. Вам к терапевту или к хирургу?
— Очевидно, к терапевту.
— Кабинет номер семь.
Леонид Аркадьевич, Гарька и Диля нашли кабинет номер семь и сели перед ним на лавку. Ушастик беззвучно лежал в полотенце на коленях у Леонида Аркадьевича.
— А медведей здесь лечат? — толкнув Гарьку, тихо спросила Диля.
— Не знаю, — ответил Гарька.
По соседству с Леонидом Аркадьевичем сидел мальчик в картузе с новеньким козырьком, а при мальчике — дворовый пес с перевязанными шерстяным платком ушами.
Пес изредка поднимал голову и смотрел на мальчика влажными черными глазами.
Напротив сидела женщина, придерживая за ручку огромную соломенную корзину, которая стояла рядом на стуле. В корзине кто-то шебуршился и грыз солому.
Леониду Аркадьевичу понадобилось протереть очки. Он положил Ушастика на лавку и полез в карман за носовым платком.
Уголок полотенца отогнулся, и из свертка вывалился хвост Ушастика.
Дворняга как увидел кошачий хвост, немедля вскинул свою перевязанную голову, засверкал глазами и судорожно, с визгом залаял, точно закудахтал, порываясь цапнуть Ушастика за хвост.
Диля испуганно вскрикнула и убрала под лавку ноги.
Леонид Аркадьевич поспешил схватить полотенце с котом.
У соломенной корзины откинулась крышка. Из корзины с молниеносной быстротой выпрямилась длинная шея гусака.
Гусак прицелился и тюкнул в пуговицу пиджака Леонида Аркадьевича.
Леонид Аркадьевич и дворняга остолбенели от неожиданности, а гусак проворно открутил клювом пуговицу и попытался ее проглотить.
Тут дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился доктор в белом халате.
Гусак выплюнул пуговицу и юркнул к себе в корзину.
— Что, Демка, — сказал доктор мальчику в картузе, — снова Цезарь захворал?
— Да, Терентий Артемович, — ответил мальчик.
— Очередь-то сейчас твоя?
— Моя.
— Ну иди показывай своего Цезаря. Опять небось нож от мясорубки проглотил?
— Нет, Терентий Артемович, уши у него... — И Демка за ремешок потащил в кабинет к доктору Цезаря, который все удивленно оглядывался на корзину с гусаком.
После Демки с Цезарем наступила очередь гусака. Из кабинета доктора послышались шипенье, удары крыльев, уговоры хозяйки:
— Михей, да смирись ты! Открой рот, покажи доктору горло. Нервный он у меня. Вы уж извините его, Терентий Артемович... Может, вы разом капли ему или порошки от нервов пропишете?
— И порошки пропишу и капли, — ответил, доктор. — Каков боярин, а!
— Я тоже боюсь, когда мне горло смотрят, — сказала Диля.
— А я не боюсь, когда горло, — сказал Гарька. — А вот когда зубы — боюсь.
Но вот доктор вызвал:
— Лавров!
Леонид Аркадьевич, Гарька и Диля прошли в кабинет.
— Здравствуйте!
— Здравствуйте. Ну, а где больной?
Леонид Аркадьевич раскрыл полотенце.
— Кладите кота на стол, поближе к свету, — показал доктор на чистый белый стол.
Леонид Аркадьевич положил.
— Чей же это кот? — спросил доктор. — Твой, наверно? — И кивнул на Дилю.
— Кот мой, — вмешался Гарька. — А заболел он через Мамая.
— Мамай? Кто ж такой Мамай?
— А это ее кот. Он загнал Ушастика на сосну, и там Ушастик простудился. У него температура очень повышенная — тридцать восемь градусов и пять десятых.
— А ты откуда знаешь?
— Я своим градусником мерил.
Доктор улыбнулся:
— Тридцать восемь и пять — самая нормальная кошачья температура, все равно что у человека тридцать шесть и шесть.
— Что ж, по-вашему, он симулянт? — обиделся Гарька.
— Нет, не симулянт...
Терентий Артемович взял трубку и начал слушать Ушастика. Потом приподнял веки и заглянул в глаза.
— Доктор, — взволнованно спросила Диля, — он поправится?
— Поправится. Как выспится, так и поправится. Значит, Мамай твой драчун?
Доктор отошел к шкафчику, где стояли пузырьки с лекарствами.
— Да, он драчун. Его даже бабушка пугается, когда он рычит.
— А ты не пугаешься?
— Я нет, я не пугаюсь. Он только на меня рычать, а я ему щеткой в нос!
— В нос, значит, щеткой? Отважный у тебя характер! Недаром у самой-то нос в крапинках, вроде его воробьи поклевали. — Терентий Артемович наклонился к Ушастику с пузырьком и чайной ложкой. — Смотрите, вот вам лекарство для Ушастика. Будете давать чайную ложку в день.
— А как он из ложки... — растерянно сказал Гарька.
— А вот как. — Доктор наполнил лекарством ложку и влил Ушастику в угол рта, где не было зубов. — Понятно?
— Понятно.
— Дома его положите на теплую грелку, и через два-три дня он будет совершенно здоров и отколотит Мамая.
— Конечно, — подтвердил Гарька.
На прощанье Диля не утерпела и спросила у Терентия Артемовича:
— А гусь показал вам горло?
— Какой гусь?
— Ну, тот, нервный...
— A-а, Михей-то?.. Показал, как же...
— А медведей вы лечите?
— Лечим. Даже в больницу можем положить.
Диля покачала головой, но ничего не сказала.
Во дворе просигналила машина: это вернулась с вызова «Скорая помощь».
В окно видно было, как из машины вытащили носилки. На них лежал совсем еще молоденький жеребенок, покрытый марлей.
— Несите его в перевязочную, — приказал санитарам дежурный доктор.
Санитары понесли.
В регистратуре заплатили за пузырек с микстурой и отправились в обратный путь, в Черемушки.
Леонид Аркадьевич опять нес Ушастика, Гарька — пузырек с микстурой, а Диля — банку с водой.
Отпуск Леонида Аркадьевича близился к концу.
Хотя персидские и арабские книги так и не были переведены, но зато между дядей и племянником установились полное взаимопонимание и настоящая дружба.
Подружились они и с Дилей, и с Яковом Даниловичем, и с молочницей.
Только Ушастик, который успел уже выздороветь, и Мамай продолжали враждовать. Караулили друг друга, нападали из-за угла, а то сходились в открытую на дороге, лоб в лоб, и затевали «рукопашную».
Мелькают хвосты, лапы... шум, крик, пыль, пока Диля не прибежит со щеткой или Гарька с палкой и не разгонят их.
Как-то Леонид Аркадьевич и Гарька сходили на карьер. Там они застали все тех же упрямых мальчишек с ореховыми удочками, а самое главное — увидели человека в резиновой лодке. Он победоносно плавал по карьеру: на носу лодки для противовеса лежал камень.
Что ни день, то в совместной жизни Леонида Аркадьевича и Гарьки совершались все новые и новые победы, которые им были особенно дороги, потому что приходили к ним через их собственный опыт: полы научились протирать шваброй, а в воду клали мятную траву, и потом долго во всем доме было прохладно и пахло лугом; петли дверей смазывали маслом, чтобы не скрипели; насушили в духовке белых грибов на зиму; выкопали вокруг дома дождевые канавки; залили в крыше трещину варом, докрасили забор. И даже простокваши Леонид Аркадьевич готовил теперь только одну кастрюлю!
Гарька окреп, подрос, почернел на солнце. Леонид Аркадьевич тоже изменился — перестал жаловаться на поясницу, на одышку, как-то весь подтянулся, помолодел.
Многое в жизни для дяди и для племянника сделалось понятным, доступным и увлекательным: бродяжничать по лесу; есть картошку, печеную в углях, натыкая ее на палочки, чтобы не пожечь пальцы; запускать с мальчишками змея; натрудив лопатой руки, погружать их для отдыха в холодную воду; возить на тачке из леса торф для удобрения клубники; ходить на базар в деревню Темрюковку; лежать у открытого окна и слушать, как первый осенний дождь, еще теплый и не обложной, стекает с листьев деревьев в траву, как стучит он по дорожкам и по сухим стеблям цветов.
Скоро надо будет собираться и уезжать в город. Леонид Аркадьевич пойдет на работу в университет, Гарька отправится в школу.
А в сосновом домике с узорными наличниками и расписными коньками замкнут двери, закроют ставни, и останется он пустовать на всю зиму, до следующего лета.