1

Зазвонил звонок.

Кот Мурмыш побежал к дверям. За ним побежал Пашка. Пашке нравится открывать двери. Для этого у него в коридоре спрятаны два кирпича. Он подставляет их, чтобы удобнее управляться с замком.

Звонил кто-то неизвестный — долго и настойчиво. Пашка, наконец, установил кирпичи и открыл дверь.

На пороге стоял большой, высокий человек в мохнатом полушубке и мохнатой пыжиковой шапке. На курчавых усах незнакомца белел иней. В руках был чемодан.

— Кто ты? Чей ты? — спросил незнакомец Пашку.

Голос у него был раскатистый, басовитый и немного как бы рассерженный.

— Ну, здравствуй!

— Не хочу! — обиделся Пашка. — Сами вы кто такой?

— Я Тарас Михайлович Антонов, доктор. Слыхал о таком?

— Слыхал. От папы.

— Ну, хоп, и не сердись. Здравствуй.

— Здравствуйте. А я Пашка Демидов. Слыхали о таком?

— Нет, Пашка, о тебе я еще не слыхал. Погоди-ка, а сколько тебе лет?

— Вите семь с половиной, и мне тоже скоро будет.

— А сейчас-то сколько?

— Сейчас? Ну... пя-ать... Через два календаря в школу пойду.

— Когда пойдешь? — удивился доктор.

— Через два календаря. Я заведующий.

— Какой такой заведующий? — больше прежнего удивился доктор.

— А что? Я календарем в доме заведующий. Листки отрываю.

— Ага, теперь понятно. Ну, а где старший Демидов?

— Кто, Витя?

— Нет, батька.

— Он высотный дом строит на Смоленской площади. Двадцать семь этажей, во!

— Павлуша, ты с кем там разговариваешь? — окликнула Пашку мама.

— Да тут к нам доктор один, папу спрашивает.

Мама поспешила в переднюю.

— Галина Владимировна, прошу прощения, — сказал доктор и по-военному приложил к ушанке руку. — Честь имею представиться, а стыда... гм... не имею, пожалуй, никакого: нагрянул без приглашения, да еще под самый Новый год.

— Тарас Михайлович, вы! — радостно воскликнула мама. — Вот так новогодний сюрприз! Да проходите, чего вы в дверях стоите... Павлуша, да убери ты с дороги кирпичи!.. Витя! Витя! Иди скорее сюда, посмотри, кто к нам приехал!

Доктор вошел в коридор и опустил на пол чемодан. Кот Мурмыш взвыл и отбежал на трех лапах: он давно уже принюхивался к чемодану.

Доктор снял свой капелюх величиной с доброе ведерко и нахлобучил на Пашку. Капелюх покрыл Пашку до самых плеч.

— Я в Москве проездом, — сказал доктор. — Ну, и решил — надо и к старым друзьям понаведаться, узнать, как они живут-поживают.

— Давно пора! — засмеялась мама. — Вы к нам после войны ни разу не приезжали. Куда это годится! Все где-то путешествуете. А у нас тем временем уже второй сын подрастает, Павлушка.

— Да-a, время, время... — проговорил доктор. — Вот вы, Галина Владимировна, о путешествиях. Что делать, такой уж у меня характер!

— Знаю, знаю, — улыбнулась мама. — Сейчас скажете — дорожный.

— Да, именно что дорожный, — улыбнулся и доктор. — Люблю ездить, от старости удирать. Последние два года проработал в Туркмении.

— Ну, а теперь куда направляетесь?

— Теперь в Заполярье. Соскучился я по Северу, по снегам, по оленьим упряжкам. Как-никак, а Север родное мое становище.

Подошел Витя, засопел и подал доктору руку.

— A-а, с тобой-то я знаком, — сказал доктор, оглядывая Витю. — Скажи на милость, в длинных брюках, куртка с карманами, в плечах вершка два... Все чин по чину. Скоро и в студенты выйдешь.

Мурмыш уже на четырех лапах вернулся донюхивать чемодан. От любопытства и нетерпения у него дергался кончик хвоста.

Доктор был в бурках, в кителе и при орденах.

Витя внимательно рассмотрел ордена и сказал:

— Ничего!

— Гм!.. Значит, устраивают? — сказал доктор, обтирая платком усы. — Отрадно слышать.

Перетащить чемодан в столовую вызвались Витя и Пашка. По пятам за ним шел Мурмыш, Очевидно, он, как и братья, тоже имел кое-какие виды на содержимое чемодана.

И в самом деле, доктор раскрыл чемодан и вывалил из него на стол груду соблазнительных вещей: сладкую сушеную дыню, сахаристую курагу, земляные орехи, изюм, урюк, вязкие мучные ягоды, которые назывались джюда. Ну, а главное — доктор выложил стопку тюбетеек. Хватило всем: и Пашке, и Вите, и маме, и папе.

Пашка выбрал себе остроконечную, ковровую, с кисточкой. Витя — из черного бархата, четырехугольную, с серебряными полумесяцами. Он сложил свою тюбетейку — она оказалась у него складной — и убрал в карман. Пашка тюбетейку тотчас надел и выпросился пойти в гости к приятелю Жене, который жил в соседней квартире.

Мама насыпала в кулек кураги и урюка, чтобы Пашка угостил Женю.

Пашка вытащил свои кирпичи на лестницу и, сложив у соседских дверей, дотянулся до звонка.

Дверь открыла бабушка.

— Тебе Женю? — голос у нее был сердитый. — Сядь обожди.

Пашка сел. Ждал он долго, потому что успел наесться урюка из кулька. Косточки Пашка закидывал в чью-то большую калошу.

Наконец появился Женя. Лицо у него было заплаканное и грязное, как оконное стекло осенью.

— Ты чего? — участливо спросил Пашка.

— В угол поставили. У сестры с киселя пенку съел, а другая не натянулась.

— А много еще стоять?

— Много. Сейчас у меня перерыв.

— А потом опять в угол?

— Да. В другой.

— А чего в другой?

— В одном стоять скучно.

Пашка протянул Жене кулек:

— Вот тебе от меня.

Женя повеселел, сунул свой крепкий вздернутый нос в кулек и набил полный рот курагой.

Пашка показал Жене тюбетейку и сказал:

— Ты приходи, как из угла выпустят.

Женя вздохнул, кивнул головой и положил в рот еще горсть кураги.

Пашка вернулся домой.

Витя сидел и чинил цветные карандаши. Рядом сидел Мурмыш.

Кот Мурмыш был настоящим городским котом — он не пугался, когда гудел пылесос, знал, что когда включают радиоприемник, то на нем будет тепло сидеть. Живот и лапы у Мурмыша были желтыми от мастики, которой мажут паркетные полы.

После обеда дружно украшали елку. Доктор вешал игрушки. Мама обвязывала нитками конфеты, вафли, яблоки и подавала их Пашке и Жене, которого уже выпустили из угла. Женя что повкуснее вещал так, чтобы сам мог достать, когда предложат угощаться. Витя натягивал мишуру, золотой дождь, мастерил из ваты снег.

— А Дед Мороз — красный нос? — вспомнил Пашка. — Деда Мороза нету!

— Да, — подумав, ответила мама, — Деда Мороза у нас нет.

— Я принесу, — сказал Женя, — у нас есть. Только не Дед Мороз, а этот... как его... пингвин.

— Пингвин? — удивился доктор.

— Да. Мы его всегда вместо Деда Мороза под елку ставим. Он большой. У него и нос красный и лапы красные.

— Сойдет, — сказал доктор. — Неси пингвина.

Женя сбегал и принес. Пингвина поставили под елкой.

— Э-э, а это что за оборвыш? — доктор вертел в руках картонную куклу — мальчугана в заплатанных брюках и больших башмаках. 

— Мальчик с пальчик, — объяснил Пашка.

— Какой это мальчик с пальчик! — возмутился доктор. — Разве это он? Я с ним в отряде Ковпака в сорок третьем году встречался. Разведчиком он был. Ростом невелик, но ладно сбитый паренек, крепыш.

— Как разведчиком? — засмеялся Пашка. — Мальчик с пальчик — это же сказка.

— Ну так что же! Мы воевали с фашистами, и он воевал. Переоденется в их форму и разъезжает в автомобиле. Немецких офицеров подстреливает, как куропаток.

Доктор мечтательно затянулся сигаретой. Видимо, он с удовольствием вспоминал об отважном разведчике.

— Неправда все это, — усомнился Женя.

— Какая там неправда! — Доктор сердито пыхнул дымом. — Старшим сержантом он был.

— А доктор Айболит? — поинтересовался Пашка. — Тоже хорошо воевал?

— Тоже славно воевал. В одном госпитале с ним под Севастополем работали. Сам он с моряками в атаку ходил. В тельняшке, в белом халате, с гранатами. Очки он, кажется, носил, доктор Айболит.

— У него были большие очки, — сказал Женя.

— Н-да... Где бомба упадет, пожар случится — он первый там с носилками. В противогазе, сверху противогаза очки, а на груди автомат. Что ни говори, отчаянный старик!

— А про Золушку вы что-нибудь слыхали? — спросил Женя.

— Слыхал. Регулировщицей была. Только ее бойцы не Золушкой звали, а Зорюшкой. Какая же она Золушка, когда ее в комсомол приняли! Она подросла, загорела, нос у нее в конопинках, как у тебя, сыроежка.

И доктор тихонько щелкнул Женю по носу.

Женя грыз вафлю.

— Ну и ну!.. — недоверчиво покачал Женя головой.

Елка была почти вся уже украшена. На ветвях пристроили свечки.

Кот Мурмыш утащил с елки кусок печенья.

— Что за кот! — сказал доктор. — Сплошное хулиганство, а не кот! Он у вас хоть мышей ловит?

— Ловит, — сказал Витя, усаживаясь за стол к цветным карандашам. — Но он больше любит сосиски.

— Тарас Михайлович, — сказал Пашка, — хотите, высотный дом покажу, где папа?

— Изволь, показывай.

— Павлуша, ну что ты такой беспокойный! Тарас Михайлович устал с дороги.

— Пустяки... Что вы, Галина Владимировна! Я совсем не устал.

— Ну ма-а... Чего ты мешаешь...

Пашка отворял уже первую раму окна.

На стеклах второй рамы намерз мутный лед.

Пашка, Женя и доктор подышали на лед и прогрели в нем глазок.

— Трубу вон видите? — спросил Пашка.

— Нет, не вижу никакой трубы.

— Ну почему?.. Я ведь вижу. Ну, вон она.

— Павлик, да оставь ты!

— Ну мамка!..

— Так. Нашел трубу.

— Нашли? А за трубой высотный дом.

— Теперь вижу.

Большой металлический каркас поднимался высоко в небо над остальными домами. На вершине каркаса горел прожектор. И в стороне Ленинских гор, разрывая густые морозные сумерки, тоже светил сильный луч прожектора.

— Ишь, какие маяки над городом зажглись!.. — задумчиво проговорил доктор. — Московские маяки... н-да... Высотные дома строим, гиганты-электростанции. А там, глядишь, и финики заставим на севере созревать, в стеклянных городах поселимся — прозрачных и солнечных. И по всей стране сирень зацветет, белая черемуха...

Витя подозвал доктора.

— Вот это я понимаю! — сказал доктор. — Таких и на елку не стыдно вешать.

Золушке и Айболиту Витя нарисовал медали. Мальчику с пальчик он отрезал башмаки, выкроил из бумаги и наклеил ему шинель и сапоги.

Перед новогодним ужином Витя и Пашка ни за что не хотели лечь и немного поспать, но мама сказала, что если они будут упрямиться, то она запретит им сидеть вечером и ждать Нового года.

На выручку маме подоспел доктор, он сказал, что, пожалуй, отдохнет.

Братья подумали, посовещались и тоже согласились.

Пошел спать и Женя.

В квартире наступила тишина. Мурмыш побродил один, поскучал и тоже уснул.

Ни Витя, ни Пашка не слышали, когда вернулся с работы папа: они спали.

Обычно Витя и Пашка поджидают папу, подают ему свежие газеты и комнатные туфли, после чего затевается борьба. Особенно азартные состязания по борьбе между отцом и сыновьями происходят в те дни, когда у отца на стройке «с бетоном в порядке, с кабелем в порядке, с облицовкой в порядке и даже с бюрократом Суховым тоже в порядке», потому что тогда папа приезжает домой рано и такой помолодевший, что с ним можно хоть до утра бороться, устраивать «кучу малу», воздвигать из старых книг крепости.

В такие дни даже мама не может управиться с папой и уложить его вовремя спать.

Пашка услышал чьи-то тихие шаги и проснулся. Это был папа. Он искал комнатные туфли, которые Пашка запрятал к себе под кровать, чтобы раньше Вити принести их отцу.

— Витя, папка приехал! — обрадованно закричал Пашка.

Витя тотчас вскочил на кровати и тоже обрадованно закричал:

— Папа! Папа приехал!

— А ну-ка, — засмеялся отец и зажег в комнате свет, — полно спать! Поднимайтесь бороться!

Пашка первый прыгнул на шею к отцу:

— Бей! Налетай!

Витя тотчас последовал за братом.

Боролись на ковре. Отец хотя и пытался сопротивляться, но был в конце концов повержен на лопатки.

Пашка, запрокинув голову, заливался таким победоносным смехом, сидя у папы на груди, что из кухни с солонкой в руках прибежала мама.

Витя, устроившись на ногах отца, потихоньку связывал вместе шнурки его ботинок.

— Что у вас такое происходит? — сказала мама. — Отправляйтесь-ка умываться.

... Что может быть лучше и увлекательнее, когда дом охвачен праздничной суетой! Беспрерывно бегаешь из кухни к буфету и обратно, несешь маме то пакетик с перцем, то разливную ложку, то блюдце. Повсюду в комнатах горит свет. Почтальон приносит сразу по пять, по шесть телеграмм, и в каждой телеграмме только самые веселые и счастливые слова.

Со скрипом раздвигают старый обеденный стол, и он неожиданно делается каким-то торжественным и солидным, а вокруг него выстраиваются разнокалиберные стулья, собранные со всех комнат, и даже где-нибудь, пытаясь быть как можно менее заметной, скромно жмется маленькая табуреточка, принесенная из ванной комнаты. В квартире часто звонит телефон, и каждый раз кто-нибудь, путая Витю с Пашкой и Пашку с Витей, требует позвать к телефону маму или папу. А телефонная трубка давно уже испачкана мукой. Это ее мама испачкала. Мама стряпает, и руки у нее в муке.

Если по телефону разговаривает папа, то он, насколько позволяет шнур от аппарата, расхаживает взад и вперед по коридору, разговаривает громко, а то вдруг возьмет и даже присвистнет. Если же по телефону разговаривает мама, то среди разговора она иногда испуганно замолкает и показывает папе знаками, что в кухне на плите что-то надо помешать или совсем снять с огня. Но ни папа и никто не понимают, что надо помешать, а что совсем снять. И тогда мама безнадежно машет рукой — какая вы, мол, бестолковая публика! — извиняется в телефон и бежит на кухню сама, после чего возвращается и снова продолжает разговор.

В такой вечер ни на минуту не затихает радиоприемник и на всю квартиру звучит музыка. Играет приемник и у соседей в квартире, и этажом ниже, и этажом выше, и кажется, что весь дом, вся улица — вся огромная Москва пронизана этой радостной, веселой музыкой.

А на лестнице то и дело гулко хлопает парадная дверь, входят люди. Топот ног, смех, говор. Слышно, как стряхивают с шапок, с воротников пальто снег.

В такой вечер знакомые, которые прежде часто бывали в доме и к которым давно уже все привыкли, вдруг перестают быть обычными знакомыми и превращаются в нарядных, красивых гостей.

Часы Кремля пробили полночь. Это значило, что миллионы людей пожелали сейчас друг другу успеха в труде и счастья в жизни.

Кто-то из гостей предложил:

— Новый год только народился. Кто тут самый маленький?

— Павлик самый маленький, — сказала Женина мама.

— Ну вот, тогда пусть он первый всех и поздравит.

Витя, Пашка и Женя, приподняв край скатерти, искали что-то под столом.

— Павлуша, — позвал отец, — где ты там? Покажись.

Пашка вынырнул из-под стола и поспешно сказал:

— Спокойной ночи!

Заигравшись, он забыл, что сегодня праздник и мама разрешила пойти спать поздно.

Все засмеялись:

— Вот так новогодний тост!

Пашка сразу понял, что сказал не то.

— Да чего вы! — покрыл всех своим басом доктор. — Человек пошутил, понимать надо!

— Ну ясно, пошутил, — заговорили все и еще громче засмеялись. — С Новым годом, Павлик!

— С Новым годом! — ответил Пашка и тоже засмеялся.

2

Раньше всех в новом году проснулись братья.

Витя помог Пашке быстро одеться, и они, крадучись, чтобы не скрипнула дверь или паркет, пробрались в столовую.

По пятам за братьями пробрался в столовую и вечно бдительный кот Мурмыш. Его так просто не проведешь. Он всегда должен знать, что там такое затевается втайне от всех.

Витя и Пашка еще вчера кое о чем договорились.

В столовой было полутемно от спущенной шторы. Мурмыш спрятался за эту штору, выставил оттуда свои длинные любопытные усы и начал подглядывать за Витей и Пашкой.

Доктор спал на диване. Из-под одеяла торчали только его растрепанные густые волосы. Дышал он громко и протяжно.

— Витя, Вить... А мне сон какой интересный снился! — зашептал Пашка, стараясь дотянуться до Витиного уха. — Ну и интересный! Лучше кино. Никогда такого не снилось.

— Шш-шш!.. — оборвал Витя брата, осторожно подходя к кителю доктора.

Китель висел на спинке стула.

Бац! — Пашка опрокинул бурки доктора.

Ребята на миг застыли.

— У-у!.. — погрозил Витя брату.

— Я нечаянно, — вздохнул Пашка, поднимая бурки и стараясь их надеть.

— Да тише ты! — замахал на него руками Витя. — Брось бурки! Тебе говорят — брось!

Пашка неохотно оставил бурки и подошел к Вите. Вдвоем они бережно сняли со стула китель и, выбравшись с ним в коридор, проскочили в ванную комнату.

Мурмыш в ванную комнату проскочить не успел, поэтому он вернулся в столовую.

— Я буду чистить ордена, а ты пуговицы, — сказал Витя.

С полки он достал коробку с зубным порошком.

— И я хочу ордена чистить, — упрямо ответил Пашка.

— Ладно, — сказал Витя. — Я почищу те, которые на левой стороне, а ты — которые на правой.

Только устроились и начали тереть порошком ордена, как Витя задумал примерить китель. Он натянул его прямо на свою куртку, нахмурился, напыжился и прошелся туда-сюда перед зеркалом.

Когда ордена и пуговицы были натерты до блеска, ребята вернулись обратно в столовую.

Пашка тотчас влез ногами в бурки и попробовал в них шагнуть, но чуть не упал.

— Ну к чему ты их надел? — сердито зашептал Витя, пристраивая на место китель. — Кто тебя просил?

— Ты китель мерил, а я бурки хочу. — И Пашка еще раз попытался шагнуть, но не удержался и свалился на ковер.

— Уже колдуете? — неожиданно прозвучал голос доктора.

— Мы... — начал было Витя, пытаясь спрятать китель за спину. — Мы вот... это...

— А ну, подойдите ко мне... Оба, оба. Вся шайка-лейка.

Пашка скинул бурки, и братья подошли. Мурмыш на всякий случай ускользнул в коридор.

— Покажите, что с кителем сотворили?.. Ого, живым огнем горят! — Доктор повернул к свету ордена.

— А пуговицы? — спросил Пашка.

— И пуговицы хороши. Хоть сейчас на караул к знамени... Эх, что за богатыри! Ну-ка, встаньте как положено. Ровнее. Головы выше. Руки прижмите. Та-ак-с... А теперь слушай мою команду. Смир-рно! Объявляю благодарность всему удалому воинству.

— Ура! — закричали ребята.

— Сильно кричать не надо, — остановил их доктор. — Отец и мать спят, и пусть себе спят. А мы с вами наскоро закусим — и шагом марш гулять.

Все вместе привели в порядок кровати и сели за стол. Сытного есть ничего не хотелось, поэтому, как предложил Пашка, начали прямо с пирожных, которые остались от вчерашнего торжества.

— Уже зачерствели, — сказал доктор.

— Кто? — спросил Пашка.

— Пирожные зачерствели. Уже не такие свежие, как в магазине.

— А в магазине они тоже засыхают?

— Должно быть, засыхают. Только сухие пирожные не продают.

— А кто же их там доедает?

— Хм!.. Вот так вопрос — кто их там доедает! — повторил доктор. — Придется зайти в кондитерскую и узнать.

Когда позавтракали, Пашка спросил у доктора разрешения пригласить погулять Женю.

— Нас трое, а хата о четырех углах, — ответил доктор. — Приглашай.

Узнав, что его зовут гулять, Женя обрадовался и быстро натянул пальто.

На улице было ветрено и морозно. Фонари в снежных шапках, увязнув по колени в сугробы, выстроились вдоль тротуаров. Сверху падали тонкие ледяные иглы, наполняя воздух тихим звоном и блеском.

— Вот что, — сказал доктор, — для дальних прогулок сегодня слишком холодно. Надо поберечь носы. А посему поедем кататься по новой линии метро, которую на днях открыли.

— А в кондитерскую когда? — спросил Пашка.

— В кондитерскую? Ах, да... Ну, пойдемте сперва в кондитерскую.

Отыскали ближайшую кондитерскую и подошли к продавщице в белой крахмальной наколке, отчего продавщица была похожа на боярышню.

— Гм... видите ли, товарищ продавец, — начал доктор, — у нас к вам один вопрос.

— Вопрос? Пожалуйста!..

— Вопрос от всего нашего общества, — показал доктор на себя и ребят. — Вот у вас, так сказать, имеются свежие пирожные. Ну, а если вы их не продадите и они начнут засыхать, что вы с ними делаете?

— Кто их у вас доедает? — приподнявшись на носки, громко спросил Пашка.

Девушка засмеялась. Засмеялись и другие продавщицы.

— А у нас такого не бывает, чтобы пирожные засыхали. Мы работаем по плану. Сколько пирожных выпекаем, столько и продаем.

— И даже совсем ни одного пирожного не остается? — недоверчиво спросил Пашка.

— Ни одного.

— Жалко, — сказал Женя.

— Жалко, — подтвердил Пашка.

Станция метро на Арбатской площади побелела от снега. Из ее дверей вырывались густые облака пара.

Билеты ребята захотели покупать не в кассе, а в автоматах.

Доктору пришлось обшарить все свои карманы, пока он набрал мелочи на два рубля. Каждый покупал сам себе билет.

Новая станция «Курская» была залита, казалось, июльским солнцем. Много люстр с тонкими стеклянными трубками излучали этот свет.

Витя заметил в мраморной нише вазу из матового стекла. Она была укреплена на бронзовом цоколе. В ней бился, полыхал солнечный луч.

— Что это горит? — спросил Витя, прикасаясь к вазе. — Она совсем не горячая.

— Это люминесцентная лампа, — объяснил доктор — в ней светится особый газ, и получается холодный свет.

— Холодный свет? — удивился Витя. — Как это?

— Северное сияние, например, — холодный свет. И радуга. Глубоководные рыбы излучают такой же свет.

— Рыбы?

— Да. Или жуки-светляки еще. Ты их видел когда-нибудь?

— Видел.

— Так это и есть холодный свет.

Пашка и Женя захотели прокатиться на эскалаторе.

Лестницы ползли бесшумно и плавно.

Пассажиры, поднимавшиеся вместе с ребятами, вдруг начали улыбаться и показывать на соседний эскалатор. Когда ребята присмотрелись, то оказалось, что на лестнице ехал малыш и держался за перила.

Но он был такой маленький, что за эскалатором его не было видно, а только была заметна на перилах красная варежка. Так и ехала одна эта варежка.

Накатавшись вдосталь на эскалаторе, отправились на следующую станцию, которая называлась «Таганская». Станция была украшена барельефами героев войны: пехотинцев, моряков, летчиков, танкистов.

В конце станции толпился народ.

Первым полез в толпу Пашка, за ним Витя и Женя. Доктор пробирался последним.

Витя протискался к деревянному барьеру и увидел письменный стол. За столом сидела девушка в форме работника метро, в синем берете, на погонах белые нашивки.

Напротив девушки сидел военный и что-то торопливо писал в большой книге. Когда военный кончил писать и книгу закрыли, Витя прочел на ней заглавие: «Для записи впечатлений».

Потом сел старик. Он расстегнулся, прокашлялся, взял ручку и принялся неторопливо вписывать свое мнение в книгу. Окончив писать, он хлопнул по книге ладонью и поднялся.

— Кто еще, товарищи, пожалуйста, — приглашала девушка в берете. — Кто хочет еще сделать запись? Какое впечатление произвели на вас станции? Ваши пожелания, советы, пожалуйста.

— Можно мне? — набрался смелости и вышел вперед Витя.

— А ты писать умеешь?

— Я школьник, — ответил обиженно Витя.

— Ну, тогда садись. Напиши номер своей школы, в каком ты классе. А как ты учишься?

— Витя хорошо учится, — вступился Пашка за брата. — И я буду хорошо учиться.

Витя придвинул к себе книгу и стал думать.

— Ну, что ты притих? — раздался веселый голос доктора.

Доктор тоже пробрался к столу.

Витя подумал еще немного и сказал:

— Я напишу: «Нам понравилось. Ура!»

— Славно придумано, — сказал доктор. — В особенности «ура». Так и пиши.

Витя придирчиво оглядел кончик пера и начал выводить буква к букве.

— Теперь подпись, — сказал доктор, заглядывая в книгу через Витино плечо: — «Москвич Витя Демидов».

— И мы хотим, — выступили тут вперед Пашка и Женя. — Мы тоже москвичи.

Кругом засмеялись.

— Правильно!

— Пустите их, раз тоже московские!

— Так вы, наверно, писать еще не умеете? — улыбнулась девушка.

— Я нарисую, — сказал Пашка.

— А я... — грустно вздохнул Женя, — я не умею.

— Не горюй, — стали со всех сторон утешать Женю. — Он за тебя нарисует.

Кто-то протянул Пашке карандаш.

Пашка на коленках устроился на стуле, подумал и нарисовал ниже Витиной подписи серп и молот.

Когда на следующий день Пашка вернулся из детского сада, а Витя — из школы, с праздничного утренника, их первым вопросом было:

— А где доктор?

— Уехал, — сказала мама. — Вам он подарок оставил.

— Уже уехал? Насовсем? — спросил Пашка.

— Да, насовсем, — ответила мама.

Витя и Пашка увидели на столе записку и соломенную корзиночку с пирожными. Витя развернул записку и прочитал: «Необходимо съесть, пока свежие».

Пашка печально вздохнул. Вздохнул и Витя. Их не обрадовали даже пирожные.

Только сейчас ребята почувствовали, как за прошедшие два дня они полюбили этого большого и доброго человека.

А он как неожиданно приехал, так неожиданно и уехал.

И приедет ли он опять? И когда?..