"Вот что мне рассказал этот сукин сын поляк, - сказала Мишу. - Я даже о петле на чулке забыла.

Кончил он свою историю и сидит себе на краю кровати в грязных серо-голубых портках, и слезы ручьем. Я пихаю его в спину, тормошу:

- А дальше, зараза! Что было дальше? Тебя что, за язык тянуть?

- Дальше, а что дальше? - говорит он, размазывая по щекам слезы. - Сержант Котиньяк арестовал рядового и отправил под трибунал, теперь бедолага заперт до конца дней своих в крепости напротив. А когда Котиньяк стал унтер-офицером и его перевели в Сен-Жюльен, меня сделали капралом, и я последовал…

Тут он снова заскулил и замкнулся, как устрица. Я вскочила со своего греховного ложа, вновь пихнула его - на этот раз прямо в его красную рожу - и закричала:

- Не может быть! Ты ничего не сказал?

А тот в ответ:

- А что я мог сказать? Я испугался! Мне всегда было страшно. У меня внутри все обрывается при одной только мысли: вдруг Котиньяк когда-нибудь узнает, что я все видел.

И скулит, скулит, у меня духа не хватило обругать его еще раз, страх - дело такое, тут никто не виноват. Наконец, заливаясь слезами, он пробормотал:

- И потом, кому бы больше поверили, сержанту или мне?"