"Полине было восемнадцать, - рассказывал Ковальски. - Свежа была, как весеннее утро.

А он - черноглазый, высокий, звали его Кристоф, а по прозвищу Канебьер - он из Марселя, там есть такая улица - или еще Артист - он так здорово пересказывал фильмы, что все слушали разинув рты. Впрочем, я уверен, он эти фильмы сам выдумывал, особенно про брошенных детей и сбежавших отцов - со всеми подробностями, как видишь на экране. Сюжет с каждым разом все заковыристей, того и гляди запутаешься, но он всегда выкручивался.

День был солнечный, - рассказывал Ковальски, - я как сейчас вижу, как они бегут по винограднику, сам-то я туда пришел немного всхрапнуть да поесть винограду. Оба простоволосые - свой кружевной чепчик Полина держит в руке, - бегут, весело хохоча, и то и дело останавливаются, чтобы поцеловаться вдали от праздничного шума.

Я быстро смекнул, что ведет она его к себе на свою ферму, ведь вся ее родня отправилась на праздник. Не знаю, как получилось, но я пошел за ними.

Черта с два я себя за это упрекаю, - говорил Ковальски. - Мы сильно тогда наклюкались, голову припекало, и что, спрашивается, видел я в своей жизни, кроме публичных девок, шлюх вроде тебя?

Ты не обижайся, - говорил он Мишу, но та и не думала придираться к словам, - ты встань на мое место.

Они сначала заскочили в гостиную, но только за бутылкой, и тут же обратно. Потом двинули на сеновал.

Я немного подождал, а потом тоже вошел и бесшумно поднялся по деревянной лестнице - я слышал, что они наверху, на сене. Они были слишком заняты друг другом, чтобы заметить мое присутствие.

Я спрятался, я старался не дышать, я все видел.

Они целовались, голые как Адам и Ева, ласкали друг друга, и Полина тихо постанывала под его ласками. Она в первый раз занималась любовью и сдавленно вскрикнула, когда он вошел в нее, но потом ей стало хорошо, она что-то радостно зашептала, все громче, все сильнее, а потом снова закричала, но уже от удовольствия.

Затем они опять смеялись и шутили, Кристоф пил из горла, после они опять обнялись, и все пошло-поехало по новой. Я боялся уйти, ведь они могли меня застукать, я глядел на них и плакал, до того это было здорово, до того здорово, что мне стало больно.

Не знаю, сколько прошло времени, - размазывая по щекам слезы, бормотал Ковальски. - Час или два. От вина и усталости Кристофа сморило. Полина щекотала ему ухо и шею травинкой, нежно его целовала, но все без толку. Кристоф спал как убитый. Тогда она надела свою крестьянскую рубашку, стоит и потягивается лицом к свету, проникающему в отверстие, через которое поднимают сено, а снаружи меж тем по-прежнему доносятся звуки праздничного веселья.

Тогда-то и случилось это ужасное преступление, от одного воспоминания о котором кровь стынет в жилах".

- Ты набросился на нее и изнасиловал! - в страхе заключила Мишу.

- Да нет же! - запротестовал Ковальски. - Дай расскажу, что было дальше.

"Я сидел, спрятавшись за снопами, и подсматривал в щелку шириной с ладонь. И вдруг обернулся: кто-то поднимался по лестнице с теми же предосторожностями, что и я. В полумраке появилась грозная фигура нашего сержанта Котиньяка - злобного великана, готового чуть что дать пинка любому. Он с ходу понял, что произошло между Кристофом и малышкой, и в бешенстве направился к ней. Прошел в двух шагах от меня, я прямо дышать перестал.

На моего спящего приятеля он едва взглянул, смотрел только на Полину. Глухим голосом, прерывающимся от гнева, он спросил:

- Полина! Зачем ты это сделала? Зачем? После того, что я сказал тебе вчера вечером!

И тут же схватил юную арлезианку за руки и сильно встряхнул - мужик он был здоровенный, - но Полина гордо вскинула голову: сразу было видно, что уступать она не собирается. Тем же, что и Котиньяк, громким прерывающимся шепотом - словно они оба боялись разбудить Кристофа - она выпалила:

- А ну отпусти, старый ублюдок! Я люблю его! Я имею право!

Она вырывалась, колотила кулачками в грудь сержанта.

- Право на что? - бросил он, и его лицо исказила дикая злоба. - На эти мерзости? Я думал, ты не такая, как все! Не такая! А вы все одинаковые! Сука!

И тогда он стал ее бить, колотить изо всей силы, как безумный, своими ручищами.

Шатаясь из стороны в сторону, обливаясь кровью, бедняжка закрылась руками и отступила назад. И вдруг, не успев даже вскрикнуть, вывалилась из отверстия риги. Я услышал мягкий стук ее падения - такая жуть.

Пот лил с меня градом, я дрожал как в лихорадке.

Ошеломленный, Котиньяк выглянул вниз и разом успокоился. Дышал он теперь со странным присвистом. Он посмотрел вниз, посмотрел на свои руки в крови, потом на спящего Кристофа, обессилевшего от вина и любви, бесшумно добрался до лестницы и был таков.

Я весь дрожал, не в силах прийти в себя от увиденного, в голове у меня все перемешалось. Затаившись в своем углу, я подождал, пока Котиньяк отойдет подальше от фермы, чтобы никто не увидел, как я буду выходить. И потом побежал, не оборачиваясь, не отваживаясь даже взглянуть на тело несчастной".