Второго сентября, в день подписания мира, Морису выдали одежду, обувь и белье. Потом он долго беседовал с доктором Кирби. Доктор Кирби решил в ожидании распоряжений сверху оставить француза пока под надзором, разрешив ему выходить из "Карлейля" только на ежедневную прогулку до проволочной ограды пляжа и обратно.

- Разбирайтесь с ним сами, Толедо, - сказал он мне, - но только чтобы до нашего отъезда его было не видно и не слышно.

На следующий день с Джарвиса через Рангун пришли важные вести. Меня ознакомили с телеграммой. Я побежала к Морису. Он как раз упражнялся, колотя по мешку с опилками, который специально притащил в палатку. Полуголый, в одних кальсонах цвета хаки, он обливался потом.

- Нашли на острове твоих подружек. Сейчас они уже едут в Сан-Франциско, - крикнула я ему.

Он обрадовался, но так запыхался, что не мог выговорить ни слова, взял полотенце и стал им обтираться.

- Мисс Эсмеральда утверждает, что ты жил на острове чуть ли не три года, - прибавила я.

Он промолчал.

- Еще ты говорил, что с ней на острове была чилийка, а в телеграмме сказано - японка.

- Какая разница, чилийка или японка?

Я обернулась к нему, растянув пальцами глаза.

- Послушай, она замечательная девчонка. Мне совсем не хотелось, чтобы у нее что-то не заладилось с твоими соотечественниками.

Руки его, когда он колотил по мешку, были обмотаны бинтами - теперь он сидел и аккуратно их сматывал.

- К тому же глаза у нее совсем не раскосые. Поверь, она вылитая чилийка.

- И ты спал с обеими?

Он взглянул на меня и понял, что хочешь не хочешь, а ответить придется, и сказал, продолжая сматывать бинты:

- Знаешь, их нелегко было поймать.

На следующую ночь, когда мы с ним лежали на его узкой постели, я вспомнила еще кое-что и спросила:

- Так если ты все время с момента крушения был на острове, то из какой это армии, позволь узнать, ты дезертировал?

- А от чего, думаешь, я прятался на "Пандоре"?

- Не от чего, а для чего. Чтобы заниматься всякими гадостями с мисс Фру-Фру.

- Вовсе нет, - ответил он. - Я бежал из военной тюрьмы, значит, раньше был солдатом.

Тут он и рассказал мне, что его осудили на пожизненное заключение за преступление, которого он не совершал. Когда он сказал, какое это было преступление, я поняла, что он и правда тут ни при чем. Я проглядела весь устав американских Военно-морских сил, но не нашла ничего, что походило бы на случай Мориса. При первом удобном случае я осведомилась у летчика из "Дельмонико", сбитого над Араканом, что у нас делают с преступником, сбежавшим во время войны. Летчик из Виргинии, которого звали то ли Джим, то ли Джек Форсайт, ответил:

- Он получает пулю, а если пули жалко, его посылают на передовую и забывают о нем. И там он опять же получает пулю.

- Это правда?

- Как то, что я сын своей матери.

- А если его ловят, когда война уже кончилась?

- Получает пулю, тогда уже пули не жалко.

На мое счастье, получая от меня все, чего хотелось, Морис не трепал мне нервы, не бил на жалость, рассказывая, как недолго ему осталось жить.

- Подожду, когда они обо мне вспомнят, - говорил он, - к тому же все и так устали от убитых.

Если погода прояснялась, он гулял по безлюдному пляжу, уходящему вдаль, насколько хватал глаз. За оградой госпиталя тянулись затопленные водой рисовые поля. Вдалеке зеленели деревья. Вокруг не было ни одного селения, ни одной пагоды, которая напоминала бы, что мы находимся в Бирме. Морис глядел по сторонам и говорил мне:

- Вода повсюду одинакова! Знаешь, есть предположение, что мы происходим от странных таких организмов, вышедших из воды. Я по зодиаку Рак. А знак этот водяной. Он единственный управляется Луной. А ты?

- Рыба.

- Подходяще.

Но лучше всего он ладил с Тельцами: и его жена, и все его друзья - Тельцы. Сама я обо всем этом никогда не задумывалась.

Мы бродили по пляжу нагишом и лишь изредка купались: больно много грязи приносили с гор речки, грязи и всякой дряни. Я загорела, но не так, как он, и попа у меня была совсем белая, я ее стыдилась. А раньше я об этом не думала.