Я никто, ну ровным счетом никто. Все мое детство я очень счастливо живу с моими родителями в Йокогаме. Мой отец - очень строгий японский господин и начальник порта, а моя мать рождается в Талькауано, Чили, и она поет весь день и смеется. Мой отец говорит:

- Хватит, безмозглая женщина!

Но он тоже смеется, закрывая рот, и он самый довольный с ней, потому что она готовит вкусную еду. Вот почему мои глаза - не такие щелочки, как у моих соотечественников. В школе глупые девчонки дразнят меня Телячий Глаз, но я не сержусь, мне на это плевать и растереть.

Я учу ваш язык, и английский, и испанский, и особенно живопись, но очень скромно Когда мне исполняется семнадцать лет, мой отец соглашается с моей матерью, и я еду на год в Изящные Искусства, Париж, Франция, и живу самая довольная посреди Лувра, и Буль-Миша, и Сены, и всех этих несравненных сокровищ. Я влюблена в сокурсника из Изящных Искусств, а после - еще в одного, очень красивого, но об этом молчок. Никогда я так не веселюсь, как в Париже. Я очень грущу, потому что уезжаю и оставляю приятелей, и я плачу украдкой, когда иногда получаю открытку, но такова жизнь, разве нет?

Два года после, когда я получаю диплом по живописи, мой отец соглашается с моей матерью, и я еду на год в Мельбурн и Сидней, Австралия, практиковаться в английском языке. К великому несчастью, начинается война. Меня берут на японский корабль, чтобы вернуть домой. И бум! Нас торпедируют.

Много дней и ночей нас полным-полно людей на обломке корабля посреди океана, мы едим маленьких рыбок, которых легко брать, и пьем воду от дождя. Мы выбрасываем двух старух, трех мужчин и младенца без молока, которые умирают. И еще многим мужчинам не хватает сил, и их смывают волны. Я часто плачу в своем углу, думая о родителях, и я не сержусь, но хочу, чтобы американцы получили наказание за свое злое дело.

К счастью, у меня хорошее здоровье моей матери, чья бабушка за бабушкой еще живет в Талькауано, Чили, и насчитывает сто двадцать лет. Однажды ночью нас выбрасывает на берег, и, когда рассветает утро, я своими глазами вижу, что попала на землю с большими зелеными деревьями, но я не знаю, как они называются на вашем языке, и вместе со мной по песку разбросаны шесть моряков моей страны.

Стоит сезон пекучего солнца. Наши одежды изодраны. На мне грязное кимоно с одним только рукавом. Мои спутники в еще худших лохмотьях грустят от нашей судьбы. Я назову их имена: Йоширо, главный, Тадаши, Акиро, Нажиса, Кендзи и Кимура. Много часов им больно в тени деревьев, потом они заходят куда попало в воду, глядя на конец океана, и сотрясают кулаками, и орут нехорошие слова.

В следующее утро Йоширо зовет их всех перед собой и говорит разумно, и они собирают вместе на песке все остатки несчастного корабля, которых не хочет океан. Мы идем гуськом по пляжу в сторону, где встает солнце. Идем долго. Мы много раз находим питейную воду. Видим птиц и рыб, которых легко брать, и крабов, которые живут на земле и забираются на деревья. Не знаю, как они называются на вашем языке, но они очень вкусные в еде. Мы своими глазами не видим на пляже никого и никакого следа, что здесь когда-нибудь живет человек. Зато полным-полно огромных бамбуков, и Йоширо смеется, потому что можно построить дом для нас и ждать помощи. Он против, чтобы строить корабль, это идея Тадаши, и Кендзи, и Кимуры. Он говорит, что мы слишком далеко от другого берега, где живут наши соотечественники. Он говорит:

- Теперь мы солдаты и охраняем для нашей родины эту землю, которую нам дает судьба.

Мы идем все дальше вперед, рядом с большим океаном, и, когда снова видим своими глазами остатки несчастного корабля, сложенные в кучу на песке, солнце палит нам в спину. Так мы узнаем, что выброшены на остров размером в полдня похода на полный круг. Посреди мы не видим никакой горы, а только зеленые джунгли, где не смолкают крики птиц даже ночью.

Еще в следующее утро я остаюсь в этом месте с Нажисой, самым молодым, а остальные гуськом уходят в большие деревья. Мы с Нажисой тщательно осматриваем все остатки несчастного корабля и откладываем в одну сторону целое, а в другую негодное. В стороне, где целое, у нас кресло-качалка, и ящик с прищепками для белья, и много прочей ерунды, но нет ни оружия для охоты, ни еды, ни материн для одевания. Из всех моих вещей я нахожу только папку для рисунков, и я сушу листы на песке, а Нажиса находит свою матросскую шапочку.

Наши товарищи возвращаются перед ночью. Они видят много грызунов, которых легко брать, и плоды, и питейную воду, они довольные. Они поднимаются на высокие деревья, и никаких следов других людей Йоширо много хвалит нас с Нажисой за нашу работу, но потом тщательно осматривает все, что целое, и говорит - "Кусо!", то есть дерьмо по-нашему, и пинает ногой кресло-качалку.

В следующие дни они мастерят инструмент из железа от несчастного корабля, особенно Йоширо и Тадаши, которые с очень умелыми руками, и они срезают твердые деревья и толстые бамбуки, чтобы строить дом. Они строят все время, и так проходят три недели. Я ношу мелкие предметы и воду для жажды, потому что им очень жарко, и готовлю еду из рыб и крабов, и часто прыгаю под океан, чтобы поймать раковины, и все меня много хвалят, потому что я готовлю вкусную еду - насколько это, конечно, возможно в подобных обстоятельствах.

Дом построен в месте, где нас выбрасывает океан, на самой границе джунглей. Совсем рядом - источник питейной воды, она течет по бамбукам, которые Кимура, самый хитрый из всех, долбит и вкладывает один в другой, и мы до вечера в тени деревьев, а красивая гряда желтых скал не дает волнам приходить на пляж слишком сильными. Это очень практичный дом и очень крепкий, хотя и немного походный с виду. Длиной он десять моих шагов, шириной - семь, и он хватает спать всем, с красивой верандой впереди и маленькой лестницей, чтобы спускаться на песок. Под домом - пустота в мой рост, на тот случай, когда океан вздувается, и теперь я только смеюсь, потому что океан никогда не бушует так, чтобы замочить нам даже ноги, а еще это практично для сезона дождей и чтобы сложить туда прогнившие остатки несчастного корабля.

Ночью мы делаем свет в лампах с жиром зверей и рыб, но он плохо пахнет, и немного погодя мы делаем это древесным спиртом Кимуры, самого хитрого из всех. Кимура умеет делать спирт из всего, и все сажать, и собирать воду везде, когда она ему нужна. Я, Йоко, делаю циновки, чтобы спать, и ветки, украшенные маленькими бумажками, чтобы почтить духов этого острова и наших погибших соотечественников с несчастного корабля. Я делаю окно и дверь из калек для рисования, и много приборов, чтобы есть и пить, и я пою, когда солнце садится и мы все так грустим вдали от нашей родины. Я пою песни моего детства и моей матери, а еще - веселые песни приятелей по Изящным Искусствам в Париже про маленького рогоносца, и я перевожу слова, и все ржут.

Все время, что мы живем вместе на этом острове, мои спутники никогда не говорят мне обидные слова или грубости. Они хвалят меня за мою работу и дарят мне цветы и ракушки, и все очень-очень хотят меня, но с большим уважением. Немного погодя я вижу, что они все очень страдают от этого желания, когда я иду по песку, или плаваю, или лежу на циновке. Чтобы не иметь ненужных ссор и утолить мое собственное горячее желание дрючиться, я даю себя каждому один день в неделю, а последний день оставляю себе для отдыха. С кем из моих спутников я получаю больше всего удовольствия - это молчок: я даю клятву перед великим океаном, на гряде желтых скал, никогда этого не говорить.

Каждый день, когда они входят, я прыгаю в воду, которая меня очищает, и я мою свое дрянное кимоно и укладываю мои длинные волосы на палочки, чтобы быть красивой - насколько это, конечно, возможно в подобных обстоятельствах. Они не хотят, чтобы я, Йоко, ходила в джунгли - а вдруг меня заберут змеи или злые духи. Они моряки и доверяют одному только великому океану.

Йоширо, главный из всех и инженер по машинам несчастного корабля, срезает дерево, и они вкапывают его в песок и поднимают на нем наш флаг из сшитых вместе кусков белых рубах и крови зверя, но кровь делается черной, и Кимура, самый хитрый из всех, делает красную краску из растертых камушков. Когда они все застывают перед флагом - и я позади них на песке, - Йоширо говорит:

- Мы в нищенских лохмотьях, мы без оружия, но мы живы, и наши жизни принадлежат нашему высокочтимому Императору ради великой победы.

Так мы живем много дней под пекучим солнцем, с охотой, и рыбной ловлей, и смехом, а иногда и с плачем украдкой, и, когда солнце садится, я иду в дом рука об руку с любовником, а остальные наши спутники сидят снаружи на пляже и молча пьют спирт Кимуры или говорят свою жизнь, когда они были моряками. После они возвращаются в темноте и спят. А я, Йоко, когда получаю удовольствие от любви, лежу и думаю о моей семье и о нашем чудесном домике в Йокогаме, и желаю пробыть там все часы моего сна.

И вот перед самым сезоном дождей наступает день, который никогда не покидает мою память. Мои спутники уходят в джунгли ловить дикую свинью, которую они много раз видели, и Йоширо идет первым с копьем, которое делает своими руками, а другие вооружены ножами и веревками из травы. Нажиса, самый молодой, шагает позади в своей матросской шапочке. Он насчитывает двадцать лет, как и я.

Проходит около часа, не больше. Я мою в океане приборы для еды, и вдруг слышу из джунглей "так-так-так", и вскакиваю на ноги, и снова слышу "так-так-так" - звук такого ружья, которое часто стреляет много патронов подряд. Да, я ведь знаю его название на вашем языке: автомат. После я долго ничего не слышу и хожу взад и вперед по пляжу, сильно боясь и призывая духов острова помогать моим спутникам. И тут я моими глазами вижу Йоширо - он выбегает из джунглей и кричит:

- Они все мертвые! Они все мертвые?

И я, Йоко, бегущему навстречу, и мало погодя мы вместе падаем на песок, и Йоширо плачут, как женщина, и говорит:

- Несчастье на нашу голову! Они все убиты!

И я вижу в его руках ружье, которое часто стреляет.

Правда такова: все они идут гуськом по своей маленькой дорожке в джунглях вдогонку за дикой свиньей, глядя себе в ноги из-за следов. И вдруг Нажиса, самый молодой, который смотрит вокруг, быстро подбирает в траве комок красно-белой бумаги, который прыгает ему в глаза, и, когда он делает его гладким в ладонях, я говорю вам, что это такое: обертка от сигарет "Лаки Страйк". Нажиса сильно боится и бросает глаза по сторонам, крича:

- Враг! Тревога! Враг!

И Йоширо, главный, видит в его руке эту бумажку и говорит:

- Молчи, дурак!

И в то же время он, как и Нажиса, бросает глаза по сторонам, и я говорю вам, что они все видят над головами: в ветвях большого дерева висит вражеский летчик со своим парашютом, и он поврежден, но еще жив. Тогда мои спутники хотят спрятаться в траве, потому что враг держит в руках наклоненный в них автомат, но у них, к несчастью, не получается, и тогда-то я и слышу "так-так-так", пока мою в океане приборы для еды, и все они падают пощаженные, не имея оружия для защиты. Судьба хранит одного Йоширо, который очень сильно кидает свое копье в тело врага, как он научился с китобоями Хоккайдо, и он кричит: "Победа!", когда забирает себе падающий в траву автомат, и тоже делает "так-так-так" в своем удовольствии, потому что все это смертоубийство длится не больше секунд, чем пальцев на руке, и уж потом он своими глазами видит всех наших спутников мертвыми.

Такой мучительный рассказ я слышу из губ Йоширо, когда мы лежим на песке. Мы долго остаемся грустные и пришибленные, и я думаю, что я уже никогда не встаю, и не хожу по этому острову, и не продолжаю жить. Но Йоширо собирает в руки волю и говорит:

- Идем на то место, тащим оттуда тела, пока их не жрут звери.

Так я с Йоширо в первый раз иду в джунгли. Когда мы приходим в это смертоубийство, я не держусь и плачу, трогая руками лица моих несчастных спутников. Только прежний день я ласкаю Кендзи на циновках, и он получает много удовольствия у меня во рту и в животе и рассказывает мне поэзию, которую он придумывает, когда остается один. А еще день назад - Нажиса, самый молодой, который заставляет меня обещать свадьбу, когда нас спасают и отвозят в нашу родину. И Кимура, самый хитрый, который хочет увидеть, когда наступает сезон дождей, дает ли еду маленькая рисовая плантация, которую он сажает. И Тадаши, самый строгий, который всаживает в меня очень глубоко и очень долго, чтобы получить удовольствие. И Акиро, самый старый, который насчитывает сорок восемь лет, и которого все называют Батяней, я так и не узнаю почему, и с которым в пару мы все время ржем. Все, все они лежат, полные крови и земли, еще теплые от жизни. Ну реветь.

Мы с Йоширо тащим каждое тело за ноги из джунглей на пляж, и, когда Йоширо приходит туда, он бежит ко мне, уже бессильной, и тащит вместо меня. После влезает на дерево, где висит мертвый враг, и срезает ветки, чтобы тот падает вместе со своим парашютом. Он говорит мне свое мнение, что этого человека относит ветер за ночь и его самолет сбивают очень далеко наши соотечественники, потому что, если его сбивают здесь, мы просыпаемся.

Как я узнаю потом, правда такова, что самолет никто не сбивает, а у него ломается мотор и он падает недалеко в океан. К несчастью, нам мешают это услышать птицы и звери, которые кричат ночью.

Враг - американский лейтенант, и его ошейник носит имя Говард Дж.Ферчайлд. Ему, мы думаем, лет тридцать, он высокий, желтоволосый и неженатый, потому что без кольца. При таких обстоятельствах я, можно сказать, довольна, что его смерть не причиняет страданий любящей супруге и детям. Йоширо говорит, что его мы тоже тащим на пляж, даже если он убивает наших спутников, потому что смерть не делает никакой разницы между несчастными солдатами и нам позорно оставить его тело зверям.

Так и делаем. Перед покинуть это проклятое место, Йоширо берет два пояса, наполненных патронами, которые наш враг носит обмотанными вокруг груди, и тщательно осматривает под деревом. Он находит хороший нож, упавший в травы, и говорит:

- Теперь я понимаю, почему этот человек не может убежать и прикончить нас во сне.

После, на пляже, я снимаю одежду и сапоги с нашего врага, а Йоширо срезает деревья, чтобы зажечь большой огонь и устроить всем достойные похороны. Я очищаю питейной водой тела наших спутников и нашего врага. Я прыгаю в море, чтобы очиститься самой, и укладываю мои волосы на палочки, и наношу краску на щеки и на глаза, чтобы почтить усопших. В заходящем солнце Йоширо взгромождает тела на тщательно сложенный костер, он сильно потеет и украдкой плачет, и тогда я вижу своими глазами, что он теряет мужество и разум. Он камнем лежит на песке, плача и стуча ладонями, и говорит:

- Это для меня слишком - сжигать моих верных друзей и молодого неугомонного Нажису, это выше моих сил, я больше не могу.

Тогда я ободряю его ласковыми словами и веду в дом, и здесь говорю ему, что это женщинам судьба назначает часто хоронить мужчин, что он уже готовит замечательный костер и теперь пусть отдыхает. Я даю ему спирт Кимуры, сидя у него на коленях, и говорю:

- Если хочешь почтить наших спутников, напейся пьяный, думая о прекрасных мгновениях, которые вы переживаете на великом океане и в объятиях ваших девушек от севера Китая и до юга Австралии.

Он плачет и смеется в одно время, качая головой, а я выхожу наружу и почти всю ночь бегаю туда-сюда, чтобы подкармливать дровами огонь, и пламя поднимается до небес, и я ору всем:

- Я не забываю, я не забываю, пусть ваши души вернутся в горы!

Иногда я падаю. А иногда у меня на лице песок и сажа. Но я прошу прощения, и поднимаюсь, и бегаю туда-сюда все время, и я устраиваю хорошие похороны - насколько это, конечно, возможно.

После, недели две, а может, три, я живу с одним Йоширо. Он до вечера сидит в кресле-качалке с автоматом на коленях и с патронными поясами, обмотанными вокруг груди, думая о смертоубийстве и открывая рот только чтобы попросить есть или пить. Я, Йоко, каждый день хожу на гряду желтых скал и бросаю в океан венки, которые делаю из цветов. Здесь же я раньше бросаю и пепел от костра, и я тщательно убираю то место на пляже, где горят наши мертвецы, и остров остается в чистоте.

Я одна хожу в джунгли, выглядывая везде цветы для венков и следы грызунов, чтобы ставить силки. Кимоно у меня уже совсем без рукавов и длиной до задницы, но под низ я сшить трусы из парашютной ткани. На пляже и в джунглях мне очень жарко, а когда солнце садится, у меня толстая меховая куртка американца. Сапоги очень велики для моих ног, а Йоширо отказывается одевать вещи врага. Надо сказать, что с тех пор, как нас выбрасывает на этот остров, мы все время шлепаем босиком. Поэтому я вырезаю из этих сапог хорошие сандалии, чтобы ходить в джунгли.

Так я продолжаю свою жизнь, "на войне как на войне", и я еще смеюсь и делаю вкусную еду для Йоширо и чистоту в доме. К великому несчастью, Йоширо, печальный и молчаливый, целыми днями без единого слова раскачивает свое тело на веранде, а ночь проводит далеко от меня на своей циновке, несмотря на мое горячее желание любиться. После он уже не знает, что Нажиса и остальные мертвы и их пепел - в великом океане, он иногда заговаривает с Нажисой, который не делает, что он приказывает, или с Тадаши, который считает, что нужно строить корабль, и он говорит:

- Я думаю, это хорошая идея, Тадаши, нужно построить его завтра и возвращаться домой.

Все это очень мучительно, а еще немного дней погодя он превращается в ребенка, который насчитывает сорок лет, мне приходится его бранить и водить на границу джунглей, чтобы он опорожнил живот.

Тогда наступает сезон дождей. В тот день, что я говорю, вода ручьями течет везде в джунглях и по пляжу. Йоширо сидит на веранде, тихонько раскачивая свое тело и храня дух внутри, а я, Йоко, мою пол в доме и могу видеть Йоширо через открытую дверь. Тут Йоширо жалобно стонет, и я своими глазами вижу, как он падает из кресла и лежит мертвым на полу веранды. В его окровавленной спине торчит топор, а кресло все качается и качается, а мне не дает кричать дикий ужас. Я только выпрямляюсь и вижу своими глазами, как к двери подходит очень высокий мужчина в изодранной солдатской одежде и с красными волосами и бородой. А потом я вижу другого западного солдата, пониже, с желтой бородой и со шляпой на голове, какую я вижу у австралийцев в их стране.

Тогда я быстро-быстро отступаю назад к стене, и оба они молча и долго смотрят на меня и видят, что у меня нет оружия и сил, чтобы на них напасть, они стирают с себя суровый вид и склоняют головы в почтительном приветствии.

Я вам говорю, кто они такие: австралийский пехотный солдат Уильям Коллинсон, двадцать пять лет, - это с красными волосами, и австралийский пехотный солдат Ричард Бенедикт, двадцать семь лет, - это желтоволосый в шапке. В тот день, что я говорю, они первым делом просят кушать, и я даю им еду, плача при виде несчастного мертвого Йоширо, из которого они вытаскивают топор, но оставляют лежать на полу веранды. Потом они тащат его тело с моих глаз, и закрывают дверь, и говорят мне, чтобы я снимаю с себя кимоно и что я сохраняю свою жизнь, если даю им сделать с собой то, что они хотят. Я отвечаю, что я даю им сделать это после, когда я обмываю своего несчастного спутника и устраиваю ему приличные похороны. Они довольны, что я говорю по-английски, хотя и скромно, но для похорон им надо дождаться вечера и чтобы дождь немного унимается, и они очень-очень хотят меня, потому что много дней не имеют женщины. Тогда я прошу дать слово, и каждый мне его дает, и я даю им делать с собой, что они хотят. При этом мне как никогда больно, особенно с Красноволосым, который слишком велик, когда вставляет в меня, и он дрючит меня вовсю, закинув мои ноги себе на плечи, и мне стыдно стонать перед другим солдатом, который присутствует здесь.

Потом, когда они получают свое удовольствие, они тщательно осматривают автомат и пояса с патронами, взятые у Йоширо, и я рассказываю им, как у нас происходит то смертоубийство, а они рассказывают мне в подробностях катастрофу самолета. Правда в том, что в самолете они летят пятеро, из Австралии на Гавайские острова: два американца, два австралийца и один британский раненый полковник, но моторы умолкают, и они пытаются сесть на этот остров. Тогда, видя, что ничего не получается, полковник, раненный за игрой в поло, приказывает им прыгать на парашютах, что они и делают. Самолет падает в океан по ту сторону острова, а стоит ночь, и Билл с Диком теряют своих спутников. Утром они ищут их в джунглях и на берегу. Тогда они своими глазами видят наш дом, и меня, и шестерых моих соотечественников, которых слишком много, чтобы напасть на них с одним топором, и они уходят и прячутся там, где падают со своими парашютами.

В дни после они кушают корни и плоды, потому что они неумелые поймать рыбу, а от крабов, которые ходят по земле, они тошнят. Они строят укрытие из веток, боясь, что их видят мои соотечественники, а однажды они решают плавать в океан, найти место, где падает самолет. После многих плаваний они находит его под водой, но глубоко, в двух минутах без дыхания, и они не могут до него дотронуться. Они во всем не такие умелые, как мои соотечественники-моряки, даже Нажиса, самый молодой. Все это время они не знают про смертоубийство, до сегодняшнего вечера. Правда в том, что они не хотят на нас нападать, а хотят воровать оружие и еду. Поэтому они пользуются шумом дождя и крадутся к самому дому, и долго смотрят и понимают, что Йоширо один со мной, и они убивают его топором.

Так мне рассказывают два вражеских солдата. Они недовольны, что американский летчик убит, но на меня не сердятся, только качают головой и говорят; "Шит!", что по их значит дерьмо, а потом они говорят, что дают мне помощь в похоронах Йоширо.

Они и правда дают помощь. Когда ночь уже черная, дождь перестает, и мы несем спиртовые лампы на пляж, чтобы светить. Билл и Дик идут рубить дрова топором и разложить костер - я им говорю, как надо делать, - а пока они кладут, я мою целиком своего несчастного спутника и тихонько разговариваю с ним, чтобы его дух всегда пребывает в довольстве вместе с остальными умершими родственниками или со своими друзьями-моряками, если ему так больше нравится, а чтобы обмануть его страх, я передаю ему много посланий для Нажисы, и для Кимуры, и для других наших спутников.

После Билл и Дик поднимают его тело на костер вместе с копьем, которое он делает своими руками, и большой чашей спирта Кимуры, а я, Йоко, очищаюсь в океане и крашу свое лицо белым и красным, и черным вокруг глаз, и делаю все эти грустные вещи. Долгое время костер отказывается от огня, намоченный дождем, но потом пламя взбирается высоко, и я бегаю вокруг, следя за тем, чтобы дрова горят хорошо. Двое врагов сидят на лестнице перед домом, молчаливые от уважения к похоронам, а потом они засыпают, и, когда огонь умирает, уже почти день и мне можно сбежать, но куда?

В то утро, что я говорю, Билл и Дик помогают мне носить пепел на гряду желтых скал, и я тщательно мою пляж и веранду, чтобы стереть нечистоту. После они хотят спустить флаг моей страны, который на срезанном дереве. Я говорю:

- Я, Йоко, не могу вам помешать, я всего только женщина двадцати лет и одна в ваших руках, вот почему я даю вам совать в меня не кусаясь, не царапаясь и не сердясь, но если вы спускаете флаг, то теряете мое доброе согласие.

Они совещаются вдали от меня, и наконец Билл, Красноволосый, говорит:

- Ладно, скоро снова дождь, и плевать нам на этот кусок материи для женской менструации. Пусть она висит, раз ты так хочешь.

Он говорит это по-другому, грубо, я не знаю такта слов на вашем языке, но флаг моей страны остается на все то время, пока я живу с ними.

Потом больше недели идет дождь, и мы остаемся в доме - или бунгало, как они его называют, - без выхода наружу. Хотя они враги и не такие умные и спокойные, как мои соотечественники, они хорошие спутники. Никогда не говорят мне обидных слов и не ударяют. Еды вдоволь, и я учу их играм с камушками, которые я знаю, и иногда они ржут, но иногда и рычат, как звери в клетке. В меня всаживает каждый из них, и днем и ночью, а иногда оба вместе, и мне стыдно получать так удовольствие, но потом мне на все плевать и растереть. Но так длится совсем недолго, а потом они становятся злые и не хотят больше делать это вместе, и, когда в меня всаживает Дик, другой уходит на веранду, сильно закрывая дверь и говоря себе в бороду гадкие слова, а когда со мной Билл, Дик нарочно смотрит на нас с насмешкой и все время говорит:

- Ты плохо работать, она наверняка получает больше удовольствия одна со своим пальцем.

И вот наступает первый день без дождя. Я иду с ними в намокшие джунгли, где с листьев падают холодные капли. Билл с Диком - в своей драной солдатской одежде, я - в рубашке мертвого американца и с матросской шапочкой Нажисы на волосах, и мы идем к месту их укрытия. Это пляж, похожий на наш, но без желтых скал, и волны там очень сильные. Мы режем и вяжем вместе веревки от парашютов - такие новые и очень прочные нити, - и они обматывают этой длинной веревкой мое тело, и я иду в океан. Они плывут со мной посреди очень сильных волн, а потом океан становится спокойней, и они указывают мне место, где падает самолет. Я одна плыву под воду, и вижу там самолет со сломанной рукой, и с силой опускаюсь к нему, все это время тщательно осматриваясь вокруг. Океан не такой глубокий, как говорят эти австралийцы, а я хорошая ныряльщица - относительно, разумеется. В тот раз я не вижу своими глазами, куда можно вязать веревку, но вижу, что в самолете вода и что Билл, хозяин этой идеи, слишком самонадеянный, когда хочет его вытащить.

Когда я возвращаюсь из океана, я говорю это, и они очень недовольные и задумчивые, потому что надеются спасти радио и дать знать своим соотечественникам, где они. Потом я снова иду в океан и вхожу в самолет через дыру на месте его отломанной руки. Я своими глазами вижу мертвого летчика и полковника, тоже мертвого, и я прогоняю, сильно крича под водой, много рыб, которые их кушают, и я вижу, что они объедены до костей, и вижу всякие предметы корабля, которые годятся, но только не радио, и мне не хватает воздуха. Тогда я очень сильно поднимаюсь, и когда нахожусь снаружи океана, то тошню из себя всю пищу, которую кушаю раньше. Я все время вижу перед собой рыб на телах несчастных врагов и долго не могу это рассказать. Потом я говорю только, что летчик и полковник мертвые и что радио я не вижу. Тогда Билл и Дик просят меня вернуться в самолет в третий раз, и Дик рисует на песке, где я нахожу радио, и я иду еще. Я вижу своими глазами все приборы, которые управляют самолетом, и радио взять можно - наверное, погружения за три, - но я думаю быстро и умно - относительно, разумеется, - и решаю, что это не мой долг - помогать нашим врагам сообщать о себе своим соотечественникам.

После я говорю Биллу и Дику, что радио соединяется с другими приборами и я не могу его взять, даже если хожу под океан больше раз, чем у меня на голове волос. Тогда они говорят: "Шит!", и они недовольные, и в конце концов они хотят вернуться в бунгало, чтобы ломать головы над тем, как вытащить самолет. Но все их мысли только о том, чтобы спать, ссориться по пустякам и совать в меня каждый со своим удовольствием, и все то время, что они делают так, жизнь проходит и идет дождь. Я, Йоко, не хочу говорить обидное ни для кого, но я много раз вижу, что у мужчин Запада нос длинный, а терпение короткое. Вы дуете ртом, и они пугаются ветра и меняют свое мнение. Правда, не все: после я знаю одного, что упрямее ослицы.

Еще много дней и ночей мы остаемся в доме и выходим под дождь, только чтобы опорожнить животы, и однажды Дик своими глазами видит под домом этот ящик с бельевыми прищепками. Тогда он смеется и говорит Биллу, Красноволосому, что нужно уходить на веранду, потому что он имеет большое желание в меня сунуть. В меня, Йоко, каждый совал только что перед этим, и я делаю плохое лицо, хотя я по-прежнему предпочитаю Дика, потому что он не такой большой, и с гладкой кожей, и пахнет лучше, а Билл сует в меня очень сильно и без уважения к моему телу. Тогда Дик подбадривает меня и ласкает, и наконец я хочу. Тогда он говорит мне снять рубашку и трусы и ложиться на циновку, и тогда он делает мне очень долгие и сильные удовольствия, используя секрет, который он узнает в одном нехорошем заведении на Борнео, и все то время, что он мне делает эти вещи, я забываю стыд, и кричу, и сотрясаю тело, но вы, наверное, знаете, так что молчок. Тут нужны семь бельевых прищепок.

После возвращается Билл, и он очень сердится на своего спутника, потому что слышит мои удовольствия, и каждый раз, что я говорю, он поднимает плечи и называет меня то потаскушкой, то японской шлюхой. Тогда Дик говорит ему:

- Хватит обижать Йоко, она ведь добрая к тебе, когда ты плачешь и засаживаешь куда попало свое полено!

А Билл говорит:

- Объяснить тебе, в какое место я его засаживаю? В ее японскую задницу, да-да, и так глубоко, что оно вылезает у нее через рот и ты его сосешь!

Тогда Дик кулаком бьет ему лицо, и потом они дерутся в доме, и я кричу обоим, чтобы они перестают. К великому несчастью, Билл сильнее, и Дик лежит на полу весь в крови. Тогда Билл ему говорит:

- Шлюхин ты сын, я показываю тебе, как я уделаю твою гейшу!

И он бросает меня на колени, сгибает меня к полу и собирается сунуть в меня так, как много раз раньше, но на этот раз он должен меня убивать, чтобы сделать это, и я кричу:

- Будь проклят ты, и все твое семя, и все твои британские соотечественники!

Тогда он становится спокойней и стыдный, и я вконец могу выпрямиться и обмыть несчастного Дика. После они не говорят ни слова вместе, а я, Йоко, когда Красноволосый слишком близко сзади меня, говорю:

- Если только пробуешь прийти мне в рот, я показываю, какие у меня крепкие зубы!

Тогда Билл на веранде остается недовольный, но больше никогда никуда в меня не сует, я даю клятву.

Тогда приходит тот день без дождя, и они двое идут наружу из дома, на песок, и я делаю еду и слышу их злые голоса. Я иду на лестницу, говоря им не драться, но у них лицо суровое и без капли крови под кожей, и они кружат по песку, глядя на другого каждый с ножом в руке, и не слушают Йоко. Тогда они злобно пытаются убить спутника, и я кричу, а после плачу, сидя на лестнице, я не хочу видеть это своими глазами и не хочу, чтобы они умирают, особенно Дик, менее сильный, и в конце Дик мертвый, а Билл кровавый, потому что нож входит в его живот.

Все время, пока Билл жив, он со мной на песке, и я прошу духов острова оставить ему жизнь и что теперь уже хватает смертей, чтобы быть в мире с ними, хоть мы и крепко нарушаем их покой, когда нас выбрасывает сюда. Я держу Билла на руках все время, пока ночь черна и идет дождь, и в конце он говорит:

- Несчастная Йоко, которая хорошая для меня, а я всегда такой плохой для нее. И несчастный мой друг, которого я убиваю в безумии, - как Христос может забыть мою вину?

А я, Йоко, тихо качаю его голову в руках, и взываю к Христу, и говорю, что надо забыть его вину, потому что мы люди, далекие от матери, и плохая только война, но, наверное, дождь слишком сильно шумит, чтобы Христос слышит, не знаю.

В наступивший день я не могу делать погребение двум моим австралийским спутникам и кладу их под песок, чтобы защитить их тела, а после я долго плачу, и думаю об их лицах, и крепко ругаю себя за то, что не даю Биллу получить от меня удовольствие и оттого он становится злой.

В конце, день после, дождь не такой сильный, и я строю огонь и делаю мое погребение. В ночи я кончаю, и я холодная и больная. А после я больная много дней. И иногда я своими глазами вижу Йоширо, или Кендзи, или Нажису, самого молодого, и прошу прощения, что заставляю их ждать еду, и говорю что сейчас встаю. А иногда еще я своими глазами вижу на этом острове меня одну, лежащую в доме и слушающую дождь снаружи, и я боюсь умереть вот так, в остатках еды и в нечистотах от опорожнения моего живота. Но я не умираю, а после я знаю что не умираю никогда.