Ада, 1941 г. Последние мирные дни

Про четвероногих

Не дано было понять мне, девочке трёх с половиной лет, что рядом с Ворошиловградом, городом, где жила тогда наша семья, проходит прифронтовая полоса. И слова «война», «фронт», «воздушная тревога» хотя сразу вошли в нашу детскую речь, но ничего не значили. Не в пример трудному, но хорошо понятному слову «бомбоубежище». Именно с ним и связаны мои первые воспоминания о войне.

Большое удлиненное помещение с низким потолком. У белых стен широкие коричневые лавки. Блестят, как новенькие, должно быть, недавно покрашены. С потолка на скрученном проводе спускается неяркая лампа. Она не посередине, а ближе к тому месту, где сижу я. А совсем недалеко от меня, на той же лавке, — дух захватывает от счастья, — сидит собака. Большая, серая, красивая — не отвести глаз. Я и вправду ничего больше не вижу и не слышу. Даже маму с братом. В моём коротеньком умишке трепыхается только одна мысль: «собака сидит, как человек». То есть не на полу, а, как я, на лавке. Хвост прижат к туловищу. Ровно, как столбики, стоят передние лапы. Навострила уши. Нос приподнят. Глаз не вижу — голова собаки много выше меня, но догадываюсь: пёс смотрит в сторону двери — ждёт хозяина.

Много раз в жизни я вспоминала эту картину. Именно картину, как бы написанную маслом, застывшую навсегда, где память ничего не может убавить или прибавить. И сегодня, глядя на это «полотно», могу объяснить, что это была великолепная, хорошо выдрессированная овчарка, замершая в напряжении от того, что улавливала каждый разрыв пока ещё далёких снарядов и не ощущаемую людьми вибрацию стен.

Ещё помнится. И тоже про четвероногих. Брат вышел со мной на улицу и привёл в тот угол нашего двора, где бегали одни мальчишки раза в два-три старше меня. Они строили какую-то большую круглую ограду из крупных камней с неровными краями. Подошла ближе. Внутри этой ограды на траве лежала белая, в густых кудрях собачка и кормила таких же, без единого пятнышка, белых щенят. Конечно, собаку звали Белкой…

Я вообразить не могла, что через месяц-два станет с этими собачками, что будет с этими мальчиками, когда в город войдёт враг. А хозяин овчарки, я верила, уйдёт на фронт вместе со своим четвероногим бойцом.

Новый дом

Удивительна детская память. Больше запомнились щенки собачки Белки, а не то, как папа провожал нас в эвакуацию. Как наш поезд застрял на полдороге, когда бомба ударила в хвост состава.

Это было первым, о чём мама, волнуясь, со слезами, стала рассказывать деду и бабушке, как только мы переступили порог их дома в Челябинске. Но для меня жизнь в Челябинске началась не с этого. А с маленького яблочка, которое лежало в блюдце на подоконнике. Там не хватало четвертушки. Остальные три четверти сразу разделили между мной и братом.

Нас здесь ждали и всё приготовили к приезду. В комнате, где жили тётя Нюся и дядя Костя — бабушки-дедушкин сын и мамин брат, нам с мамой поставили кровать, а моему брату Вове дедушка заранее сколотил топчан. Комната, где стояли одни кровати, была какой-то скучной. А вот в кухне с печкой почти посередине было много интересного.

Как только мы вошли, дедушка открыл железную дверцу печи, взял в руки два небольших камня и бил их друг о друга, пока не загорелся обрывок газеты, лежащий в поленьях. А когда он взял в руки трубку с табаком, и также, только более мелкими камешками, стал высекать огонь и вскоре задымил, удивлению моему не было предела. Так экономили большую драгоценность военных лет — спички.

Мой лексикон пополнился двумя новыми словами: кресало и конфорка. Так бабушка называла тяжёлые железные круги на печке, часть которых сейчас ловко сдвинула в сторону, а на те, что остались, поставила большую кастрюлю с супом.

Мама всё ещё вела свой рассказ, а я с любопытством продолжала разглядывать кухню. Сразу увидела картину в раме на белой стене. Интересно, на ней изображалось, примерно, то же, что было и у нас. Похожая на нашу печь. Такие же горкой дрова. Дед с бородой невысокого роста, в валенках, нагнувшись к открытой дверце, закидывает в яркое пламя полено с корой. Рядом невысокая старушка, тоже в валенках, в тёплом платке, что-то такое делала, не запомнилось.

Моя бабушка тоже была маленького роста, худенькая с коротко стриженными, совершенно белыми — седыми волосами. Она сразу заметила, как я, задрав голову, рассматриваю картину, и объяснила, что там и в правду нарисована кухня. Только там деревенский дом, а у нас — городской. Она всё время что-то объясняла, показывала, рассказывала, потому, наверное, мне сразу понравилась и полюбилась.

Дедушка мой, как раз наоборот, был очень высокий, прямой, худощавый, с усами и небольшой клином бородкой. Он всё время был чем-то занят — не до разговоров. Я робела рядом с ним, и это чувство засело надолго.

Вскоре со старшими осталась я одна. Мама поступила на работу. Брат учился и пропадал в школе до темна. Как-то пришёл домой, сбросил пальто и показал, прикреплённые над карманом в три ряда новенькие блестящие значки. Объяснил, конечно, не мне, несмышлёной, а взрослым, что скоро будет соревнование, и кто победит, получит такой значок. Брат разрешил потрогать доверенные ему сокровища, и с такой гордостью повторял их название, что я навсегда запомнила — БГТО — Будь Готов к Труду и Обороне.

Володя, брат Ады, в годы войны

Разговор продолжился за обедом. И я поняла, что в этих соревнованиях наш Вова какой-то там организатор. Строгий дед похвалил внука. А бабушка вспомнила, что в далёкие годы её тоже куда-то (не запомнила) избирали и называли делегаткой. Это слово тоже уложилось в память, но я была слишком мала, чтобы понять его смысл.

Мама. Папа

Как и все в то время, мама работала с утра до вечера. Но, случалось, вставала ещё раньше, чем на работу, до рассвета. Складывала одежду, которую с вечера собирала с бабушкой, и уезжала далеко, за город, в деревни, и меняла всё на картошку.

Из части этого картофеля делали крахмал. Наверное, из самого дешёвого, негодного для еды. Картошку закладывали в мясорубку, и через дырочки вылезало красивое почему-то сине-фиолетовое месиво. Как из этого получался белоснежный порошок, загадка. А в нашем обеденном рационе появлялся кисель. Но вот что меня поражает до сих пор. Такое, время — не до красот, а у нас крахмалились короткие с полоской ришелье занавески с весёлым названием задергашки, кружевные воротнички, и ещё что-то интересное с тем же ришелье. Надо сказать, всё, во что одевались члены нашей семьи, шилось, перешивалось, перелицовывалось, вязалось иногда мамой, но больше всего бабушкой. А мне она однажды рассказала, что давным-давно работала модисткой и шила не только себе, но и другим людям красивые платья.

Мама же больше всего любила вышивать. Иногда в выходной день, ближе к вечеру, к ней приходили подруги. Располагались в комнате на топчане и кроватях, доставали пяльцы, разноцветные нитки-мулине. Меня отправляли на кухню к бабушке, закрывали дверь и разговаривали, разговаривали. Не слышала, чтоб смеялись. Уходили поздно. Тихо прощались. Обещали прийти ещё. И приходили.

Через какое-то время у мамы на куске тёмного атласа появился, совсем как настоящий, букет цветов в красивой вазе. Дедушка сделал раму под размер вышивки, и мамина работа украшала наш дом лет двадцать, переезжая с нами из города в город, пока не истлела атласная основа. Она ведь тоже была не новой, а вырезанной из какой-то старой подкладки.

Уже выпал снег, когда приехал папа. Усталый, невесёлый, не радостный, совсем не похожий на себя. Я подросла, но не настолько, чтобы понять: папа приехал не за нами. Он оставил наш прежний город, потому что его оккупировали фашисты.

Я с нетерпением ждала, когда папа откроет, наконец, вещмешок. Так он называл свою большую, тяжёлую, бесформенную поклажу с ремнями. Но вот развязана верёвка, и папа вынимает — неужели!? — моего любимого плюшевого мишку. Подарок, который я получила, когда мне исполнился всего один год. Несколько десятилетий этот мишка был неизменным участником каждого моего и, соответственного, своего дня рождения. Сейчас он постарел, полёживает в сторонке, облачившись в давний грудничковый комбинезон моей младшей внучки.

Мишка у меня в руках. Что ещё в этом не то зелёном, не то сером мешке с ремнями? Папа во всю ширину раздвигает бечёвку на горловине мешка и осторожно вытаскивает сначала пластинки, а потом и сам патефон. Вот и всё, что осталось от нашей прежней жизни.

Патефон мне обещали завести на следующий день, а пока разрешили посидеть за столом со всеми вместе. И вот тут папа рассказал что-то очень важное. Повторить это важное я могу только потому, что второй раз услышала тот же рассказ уже старшеклассницей.

Дело в том, что в последние дни перед приходом гитлеровцев, мой папа, инженер-металлург, и несколько таких же, как он, специалистов, получили приказ во всех литейных цехах заводов залить вагранки — (печи для плавки чугуна) — расплавленным металлом. Приказ был выполнен. Застывший металл парализовал работу топливных печей, и оккупантам не просто было снова запустить их в действие. Между тем, Ворошиловград интересовал немцев, прежде всего как крупный металлургический центр.

Меня же в тот момент интересовало больше всего, что папа с нами, что мы вместе и даже можем слушать патефон. Родители выполнили своё обещание. На следующий день завели патефон. С этим хорошо справлялся мой брат. Ручку крутил осторожно, медленно, чтобы не сорвать пружину. Он же был почти взрослым — на целых десять лет старше меня.

Как мы все вместе слушали пластинки! Больше всего любили Шаляпина. До сих пор не знаю, как правильно называется песня про блоху, но она меня очень веселила. А «Дубинушка». Слушала, и ничего, кроме этого голоса, уже не существовало. И сколько бы раз в будущем не слышала «Дубинушку», столько раз возвращалась в чистый бабушкин дом с тёмными тяжёлыми занавесями на окнах. Наклеек крест-накрест не помню. Наверное, их просто не было. Всё-таки тыл. Глубокий тыл.

С песней «Нищая» пришло и осталось навсегда имя поэта Беранже, из-за которого пролила столько тихих слёз. Их ещё надо было как-то утаить, иначе при мне больше не ставили бы эту пластинку. Меня маленькую покорили и до сих пор любимы цыганские романсы. Изабелла Юрьева, Ляля Чёрная — мои хорошие знакомые с детства.

А ещё среди этого патефонного богатства была моя, именно моя, пластинка «Снегирь». Стихи Агнии Барто, исполняет Рина Зелёная, — было написано в центре чёрного круга с бороздками. Скажу одно: эти стихи с моего голоса знали наизусть мои дочери. Старшая внучка исполняла их на каком-то доморощенном деревенском концерте. И вдруг за новогодним столом 2020 — (видно телепатически перехватила неотступные мысли, связанные с этой моей работой) — она стала читать «Снегиря» своему сыну, моему правнуку четырёх с половиной лет. Ему сейчас ровно столько, сколько было мне в середине той страшной войны…

Вскоре папа ушёл в армию. Часто писал. Мама нетерпеливо раскрывала почтовые треугольники, но никогда не читала письма вслух и при всех.

Уходила в комнату и почти всегда возвращалась заплаканная. Особенно, когда папа сообщил, что он в госпитале. Однажды вынула из письма и показала мне засушенный, маленький, не потерявший синего окраса цветок. Вот он, на моей ладошке, как будто это было вчера.

Папа вернётся домой в военной форме с погонами младшего лейтенанта только в начале осени победного года. Я приду из своего первого класса. И мы сразу побежим покупать мороженое… Но до этого ещё далеко.

Детский сад

Кажется это мне или на самом деле мы были спокойными и послушными. Не помню, чтобы кто-то из воспитателей кричал на нас или наказывал. Не помню, чтобы колотили друг друга ребята. Или обижали нас, девочек. И вдруг на фоне этой нормальной детской жизни произошла странная история. Именно со мной.

На обед дали тушёную капусту. Не любила её ужасно, знала — не смогу проглотить. Воспитательница уговаривала меня сначала негромко, мягко, потом построже. Почему-то сразу взволновались ребята, стали меня ругать, что-то неприятное говорить. После обеда — «мёртвый час», как тогда называли дневной сон, и нас отправили в спальню. Тесно друг к другу стояли деревянные кровати, похожие на нынешних для маленьких детей, но побольше, повыше и не с тонкими круглыми, а плоскими широковатыми рейками.

Только повесила на спинку кровати свою одежду, как один из мальчишек схватил мои чулки. Не успела отнять, как он кинул их другому, а тот третьему. Смотрю, как летают мои коричневые в рубчик чулочки, как мелькает светлая штопка на обеих пятках, но не могу вылезти и отнять их. Потому что стесняюсь. Мои ноги в ранках, в пятнах от йода и засохшего порошка стрептоцида. У меня — неправильный обмен веществ, по-нынешнему — аллергия. Мне очень обидно. Чтобы не заплакать, утыкаюсь лицом в подушку.

Почему-то я ни раз и без всякого повода вспоминала эту странную с горьким привкусом историю. И только сейчас, раздумывая о том времени, поняла ребят. Большинство из них из семей эвакуированных. Уезжали, а то и шли пешком, спасаясь от стремительного потока наступающих вражеских войск. Уходили ни с чем и ни в чём, со стариками и грудными детьми, с больными и здоровыми. И все прошли тяжелейшую пытку голодом. Горький, ещё не осмысленный опыт моих невольных обидчиков подсказал им, что я покусилась на главную ценность — еду. Прав Сократ: мы живём не для того, чтобы есть, но едим для того, чтобы жить. Но когда человек умирает от голода, еда становится для него главной ценностью. Такой же, как сама жизнь…

Я не припомню, какие у нас были игрушки, и были ли они вообще. Больше помнится, что мы часто репетировали танцы, разнообразные спортивные постановки, которые назывались «пирамида», разучивали стихи, рисовали огрызками красных карандашей кремлёвские звезды, а зелёными — танки. Особенно старательно готовились к Новому году. Последний «прогон» выступления уже в костюме снежинки — крепко накрахмаленном платье из марли, проходит дома. Я становлюсь на табурет:

— «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…»

Ада (справа), 1944 г. Праздник в детском саду.

Стих быстро кончается, нам его дали не весь, но остановиться уже трудно:

— «Однажды в студёную зимнюю пору я из лесу вышел…», — читаю я стихи, с которыми должен выступать на празднике мой лучший друг Костя. Все его звали Котя. Меня это ужасно смешило. Смешило и через много лет, когда у меня появился внук Константин, которого тут же стали называть Котя со всеми уменьшительно-ласкательными суффиксами, которые так и льнут к этому имени. Наверное, жизнь специально подбрасывает нам всевозможные совпадения, чтобы мы в её пестроте не потеряли что-то небезразличное для души.

Итак, я о мальчике в войну. Был он какой-то чересчур серьёзный. А может, это только казалось, потому что он каждый день ходил в костюме — брюках и пиджаке, как у взрослых. Причём, костюм был новым. Исключительный случай при бедности, в которой мы пребывали. Всё просто. Его семья тоже из эвакуированных. А уезжая, наши мамы брали с собой малую малость, но лучшее, новое, чтобы дольше носилось. Возможно, ничего другого, в чём можно было ходить в детский сад зимой, у мальчика просто не было.

Кроме праздников, у нас были дела самой важной важности. Как бы нам, а на самом деле — родителям, давалось задание помочь фронту: связать для бойцов носки или варежки, пошить кисеты для табака. Мои искусницы — мама с бабушкой делали всё это замечательно. Кисеты обязательно с вышивкой. Носки обязательно с цветной каёмкой у верхнего края. Я во всём участвовала. Помогала разматывать пряжу, приносила мастерицам ножницы, нитки, с готовностью бросалась искать упавший на пол напёрсток, а иногда даже вдёргивала нитку в бабушкину иглу. Старалась из всех сил. В указанный день мы принесли эти дары в детский сад. После завтрака нас построили в ряд, пригласили других воспитателей и благодарили за то, что мы помогаем фронту и бойцам нашей Красной армии. Гордости и радости не было предела.

Дядя Костя

Наша челябинская семья состояла из семи человек. Но обычно нас было пятеро. Дядя Костя и тётя Нюся лишь изредка появлялись в доме. Я не понимала, почему. А ответ получила много лет спустя. И пусть это не детские воспоминания, но без них мой рассказ будет не полным.

…В самом начале войны в тыл на промышленную площадку Челябинского тракторного завода (ЧТЗ) эвакуировались основные в стране производители танков: Харьковский моторостроительный и знаменитый Ленинградский Кировский заводы. Директор Кировского и возглавил всё это мощное предприятие, на котором в войну трудилось 75 тысяч человек.

Мой дядя — Константин Никитич работал на Челябинском тракторном с середины тридцатых годов. Был мастером сборки — высокой степени профессионал. Потому его и поставили на главный конвейер по сборке танков.

Два человека — начальник конвейера и его заместитель — мой дядя отвечали за координацию работы конвейера с цехами. За готовность цехов в чёткой последовательности и минута в минуту поставить на конвейер необходимые детали и узлы ходовой части танков. Сложность состояла в том, что не было запасных деталей. И если бы вдруг при сборке какой-то узел оказался некачественным, а заменить его нечем, конвейер пришлось бы остановить. Это рассматривалось как преступление. За это — не суд, не тюрьма, — расстрел. У конвейера круглые сутки дежурили чекисты — офицеры НКВД.

Сейчас я хорошо представляю, что было на душе у моего дяди. Он знал, что в случае чего отвечать будет первым. Чекисты быстро выяснят, что его родной брат Николай — один из руководителей на Смоленской железной дороге, в 1937 году был арестован как «враг народа» и «немецкий шпион». К тому же их мама — моя бабушка, была из семьи немцев-колонистов, которые чуть ли не при Екатерине Великой приехали в центральную Россию, а следующие их поколения работали в Томской губернии как специалисты горно-рудного дела. Какой была судьба российских немцев в годы Отечественной войны мы хорошо знаем.

Может быть, только сумасшедшей интенсивности работа спасала от этих мыслей. Ни он, ни его начальник даже ночью не уходили с работы. Урывками спали тут же в цехе, поочерёдно сменяя друг друга.

Рабочий день у всех длился 16—18 часов. Сокращённый был только у детей. А как, если не детьми, можно назвать 14 -16-летних парнишек из ФЗУ. В первое время после объединения заводов станки привозили и ставили прямо на улице. В их числе и те, на которых подростки — токари обрабатывали простейшие детали. Зимой, в мороз, самые младшие из того же ФЗУ около станков жгли костры. Спины у стоящих за станком грелись. А пальцы, держащие металлическую деталь, замерзали до дикой боли. Чтобы совсем не отморозились руки, их опускали в бочку с холодной водой…

В августе сорок второго года из сборочного корпуса вышли первые 100 «тридцатьчетверок» -легендарных Т — 34. В сентябре — 300. В октябре — 350. С главного конвейера — на испытания. На железнодорожные платформы. И на фронт.

Пройдёт немного времени, и на второй — новый — конвейер будет поставлен тяжёлый танк ИС-2, который противостоял мощным гитлеровским «Тиграм» и успешно атаковал любые оборонительные укрепления.

И всё это за счёт за счёт людской работы на износ.

Жена моего дяди, тётя Нюся, (я тогда и не знала, что её полное имя Анна) трудилась там же на ЧТЗ. Она тоже часто оставалась на заводе с ночевой. В некоторых цехах прямо рядом со станками стояли двухъярусные кровати. Дядя Костя приходил с завода домой только раз в неделю — помыться, сменить одежду, передать семье получку и продовольственные карточки.

Вот почему я помню только один случай, когда мы все вместе сидели за обеденным столом. Обед походил на праздничный. Сначала бабушка половником разлила всем неизменный борщ, а потом каждому в тарелку клала ложку заранее нарезанного маленькими кусочками мяса. Ели молча. Все разговоры откладывались на потом. Я старалась съесть всё так, чтобы в моей посуде не осталось ни крошки. Я и сейчас при случае всегда говорю хлебосольным хозяевам: «Не кладите мне много, я не справлюсь, а мой дедушка с детства приучил ничего не оставлять в тарелке.

Дедушка

Иногда, нет, не иногда, а довольно часто к нам заходили люди с разными просьбами к дедушке. Пришла соседка из нашего подъезда. С её сыном, чуть постарше меня, мы катались зимой на лыжах на горке за домом. Принесла растерзанный двуногий стул. Две другие ножки существовали отдельно.

— До чего добаловались, что натворили, — корила она своих ребят. — Без того только три стула на такую семью.

Я было занялась своими делами — стала вырезать фигурки из сложенных в несколько раз кусочков старой газеты, как учила меня бабушка, но быстро отвлеклась, потому что соседка вдруг заплакала. Неужели дедушка не согласился чинить стул, — испугалась я. Но напрасно. Стул уже стоял в дедовом строительном углу. Видно, для слёз была другая причина. Как бы сказал брат: ещё нос не дорос тебе это знать.

Я запомнила эту историю, потому что разволновалась. Мне очень хотелось сказать этой тёте, что, когда у нас собирается вся семья, мы ставим длинную доску на две табуретки, и всем хватает места. Дедушка делал это «сиденье» уже при нас. Я сама видела, как он начал разглаживать доску рубанком, как с её острых краёв полетели некрасивые грязные щепки, а потом посыпалась золотистая, вкусно пахнувшая стружка. И вся поверхность ровная, гладкая тоже становилась золотистой.

Дедушка всегда разрешал смотреть, как он работает. Поверил в мой нешуточный интерес. Он был бы рад узнать, что до сих пор мой самый желанный досуг — работа с деревом. Купленный четверть века назад дом-сруб в деревне с кучей досок, брошенных старым хозяином, позволил мне от души оторваться на тайном своём пристрастии. И в первый же раз, когда я поставила на доску рубанок, я увидела, что придерживаю её левой рукой тем же манером, что и дед, и очень похоже веду свой корабль. Результат был, конечно, иной, но со временем я могла кое-чем и похвастаться. А вот рукодельничать, как мама и бабушка, к сожалению, так и не научилась.

В нашем челябинском доме, казалось, почти всё сделано дедушкой: табуретки, маленькие скамейки, низенький с фигурными ножками стол, на котором красовалось нечто фантастическое — граммофон с широким ярким раструбом. Моя мечта услышать его не сбылась. Он не работал. Зато рядом нашлось место патефону. И моим книжкам. Сказкам Пушкина с иллюстрациями мастеров Палеха. Сказкам братьев Гримм, которых я немного побаивалась. Мне несколько раз снился один и тоже сон, что за плинтусом в углу у нас живут карлики с лицами и в одежде гитлеровских уродов, каких в избытке мы все видели на рисунках наших карикатуристов. И ещё одна книжка. Она способна была снять любые страхи, остановить любые слёзы — «Три поросёнка» 1936 года. На её обложке честно обозначены два автора: Уолт Дисней и Сергей Михалков. Она потрёпана, разрисована последующими читателями, но жива и стоит у меня в ряду раритетных книг.

Извините, отвлеклась от рассказа о дедушке. Незадолго до того, как идти в первый класс, он сделал мне настоящий портфель. Легкий фанерный каркас обтянул дерматином. Приделал застёжку, удобную ручку. Даже пенал с желобками внутри был его работы. Только карандаш и резинка из магазина…

Чаще всего к деду за помощью обращались женщины, такие же, как мы с мамой и братом, эвакуированные. Но мы-то приехали к родным, в семью, а они, голые и босые, в никуда. У иных — ни чашки, ни тарелки. И, представьте, они приносили жестяные банки из-под американской тушёнки или яичного порошка и просили сделать из них кружки.

И вот дедушка плоскогубцами аккуратно загибает острый верх банки и проверяет ладонью, режут края или нет. Потом длинными ножницами вырезает из другой банки полоски, тоже загибает их по всей длине, чтобы не резали, и припаивает к банке с боку. Получается настоящая ручка, с изгибом, как у бабушкиных чашек. Я сижу за столом в другом конце кухни и смотрю как заворожённая. Дедушка не прогоняет меня даже тогда, когда он паяет, и под руками его что-то шипит и пенится, а по дому растекается едкий противный запах.

Работа закончена. Теперь можно поесть. Бабушка ставит на стол краюшку хлеба, тарелку борща, обязательный красный стручок горького перца, который дед несколько раз обмакивает в борщ. Случается, рядом с тарелкой появляется маленькая рюмка с прозрачной, как стекло жидкостью, название которой мне пока не ведомо.

Дед становится разговорчивым. Как-то раз достал из выдвижного ящика своей тумбочки с инструментами нечто замысловатое медного цвета поднёс к губам и заиграл. Если можно назвать игрой ни на что не похожие вибрирующие и дрожащие звуки. Сказал, что у них, казаков, это народный инструмент, что-то вроде губной гармошки. Он действительно был родом из запорожских казаков. Совсем молодым уехал в Россию. И большую часть жизни, ещё с царских времён, водил паровозы по Транссибирской железнодорожной магистрали. И домом их с бабушкой, а потом и с детьми был отдельный вагон, прицепленный к поезду.

Казню себя: как не расспросить вовремя об их такой удивительной жизни. А ведь была возможность. В последние годы мы жили вместе. Но ярко, с подробностями, которые нет-нет и вспыхнут в памяти, я вижу их в том времени, когда шла война.

— Доброздоровье! — Слышу я голос деда. Так здоровался он со всеми при встрече.

Не могу ответить, — перехватывает горло.

Мой праздник

На улице ещё не стаял снег, а мне казалось, что уже наступила весна. Стало светло в доме. И настроение у всех было не таким пасмурным, как раньше. Давно сняли затемнение — серые некрасивые во всё окно занавеси. Вместо них повесили коротенькие с вышивкой — задергашки. Но самое главное, что везде — и дома, и в детском саду, и на улице — все говорили про успехи Красной Армии и про то, что скоро закончится война.

Однажды мама принесла с работы журнал «Крокодил» и показала всем очень весёлую картинку-карикатуру. Она была в самой середине журнала и занимала обе страницы. Там был нарисован огромный танк, а на его броне сидел маленький человечек в военном кителе с наградами. Мама объяснила — это директор завода Зальцман. И хотя журнал сатирический, здесь директора не высмеивают, а хвалят. А значит — хвалят наш завод и наши танки.

Эта фамилия (всегда без имени и отчества) на самом деле давно срослась с понятием «Тракторный завод», и её знали почти все. Мы, дети, которые никогда не голодали в детском саду, школьники и учителя, которые не мёрзли в классах, спортсмены, для которых были открыты стадионы, артисты, которые привезли на уральскую сцену свой московский репертуар, доктора, продавцы… Все, кто оказался под крылом танкового завода. Завод не только делал танки, он помогал людям жить и выжить…

В ожидании хороших вестей с фронта и папиных писем время побежало быстрей и быстрей. Добежало до конца лета, последнего военного лета. Мне уже исполнилось шесть лет, и меня отпускали во двор одну, без присмотра, но, конечно, с подружками. Мы с девчонками всё время играли на улице недалеко от своих домов. Девочки и научили меня вплетать в мои жиденькие косички как бы ленты, а на самом деле обрывки верёвок для белья. Наши «косы» удлинялись до самого пояса, и тогда мы приостанавливали беготню, чтобы вся эта краса не расплелась и не потерялась при беге. Мы чинно шли вдоль дороги, когда услышали грохот идущего танка. Это был привычный грохот. Дети Танкограда, мы знали, что иногда после ремонта лёгкие танки обкатывались на городских дорогах и даже проходили по широкому шоссе мимо нашего дома.

— Это не Т-34, — рассуждаем мы со знанием дела. — Это — лёгкие.

Танк двигался в нашу сторону и вдруг остановился совсем недалеко от нас. Мы кинулись к машине. Из люка, как кузнечик, выскочил совсем молодой танкист и спрыгнул на землю.

— Какие у тебя косоплёты, — засмеялся он, глядя на мои скрученные верёвочки. — Хочешь покататься?

Мы остолбенели. Танкист как пушинку подбросил меня, потом подружку на броню, и мы все трое очутились в люке. Раздался страшный грохот — люк не был закрыт. Нам, ошалелым, показалось, что мы ехали долго. Но когда машина встала, и нас, как кукол с негнущимися коленками по очереди извлекли из люка и спустили вниз, танк настигли ребята. Они как сумасшедшие мчались за нами в надежде испытать счастье, которое, по их словам, не по чину досталось девчонкам. А мы порадовались, увидев, как их вихры скрылись в люке.

Навсегда прописался в памяти этот день. Открою тайну. Он и стал для меня днём Победы. И ничего, что в моём празднике слово день пишется с маленькой буквы. Я ведь тоже тогда была маленькая. Ребёнку войны это простительно…

…Когда я взялась за эту работу, я догадывалась, какое у меня будет начало, но плохо знала, что ещё память вынесет из прошлого. Зато я с уверенностью могла сказать, что у меня будет в конце. Что я снова вспомню Ворошиловград, давно ставший Луганском, и Луганскую область, из которой привезли изрешечённую снарядами санитарную машину. Я видела её в Киеве, в музее Великой Отечественной войны. Рядом — фотография милой девушки лет восемнадцати и надпись: «Сабина Галицкая. Позывной „Красуня“. Старшая медсестра санитарной роты. 14 сентября 2017 года во время обстрела автомобиля эвакуировала тяжелораненого бойца в безопасную зону и спасла ему жизнь. Награждена орденом „За мужество“ III степени. Посмертно…» Её отец приходит в музей и ставит у машины ромашки, любимые цветы дочери…

…В соседней Донецкой области есть город Дебальцево, из которого за годы войны, — глупой, подлой, распалённой кучкой ничтожеств, — ушла половина жителей. В их числе — Татьяна Коростий. В этой войне она потеряла всё. Мужа. Работу. Дом, который от бомбёжки сгорел дотла. Она идёт по российской дороге в поисках пристанища. В сумке документ о пересечении российско-украинской границы и свидетельство о предоставлении временного убежища на территории РФ. На плече — небольшая с испуганными глазами собачонка. Единственная родная душа…

***

Победой завершилась та страшная война — Великая Отечественная Советского Союза. И вот снова тот мой Ворошиловград — ныне Донецк, снова Луганск, Дебальцево. Снова война! Как же так?! Правда, теперь говорят — «гибридная». Будто при гибридной всё легче: не убивают, не калечат, не разрушают города и сёла. И как бы ни называлась, война — это просто узаконенные убийства и разруха. Но и ещё есть одно общее свойство у многих войн — рано или поздно они заканчиваются договором О МИРЕ.

Так почему бы не договориться СНАЧАЛА? До того, как стрелять и бомбить.