Совѣщаніе происходило въ Гельсингфорсѣ на тихой, опрятной улицѣ, въ домѣ финскаго рабочаго союза. На фронтонѣ дома красовалась двойная надпись внизу по-шведски: Arbetareförening (рабочій союзъ), а вверху нѣчто совершенно невразумительное для обыкновенныхъ смертныхъ: Työväenyhdistys, что, впрочемъ, означаетъ по-фински то же самое. Помѣщеніе союза было простое, непритязательное. Деревянныя лавки, деревянныя стѣны, на стѣнахъ портреты Маркса и нѣкоторыхъ финскихъ дѣятелей и нѣсколько цвѣтныхъ гравюръ, изображавшихъ финновъ и финнокъ въ національныхъ костюмахъ, два перекрещенныхъ знамени, букетъ красныхъ цвѣтовъ и больше ничего.

Впрочемъ, для крестьянскаго союза помѣщеніе это представлялось удобнымъ пристанищемъ. Прошлымъ лѣтомъ первый крестьянскій съѣздъ собирался въ старомъ сараѣ, подъ Москвой. Второй съѣздъ засѣдалъ открыто на основаніи октябрьскаго манифеста, въ залѣ сельскохозяйственнаго общества, но за эту утлую и кратковременную открытость пришлось поплатиться такимъ разгромомъ, что, право, лучше было бы остаться при прежней сельской обстановкѣ.

Это новое всероссійское совѣщаніе, по счету третье, состоялось не безъ препятствій. Начать съ того, что дѣятельная русская администрація, перехвативъ съ дюжину приглашеній, рѣшила во что бы то ни стало воспрепятствовать съѣзду крестьянскихъ делегатовъ и съ этой цѣлью выставила у входа въ крестьянскій клубъ на Невскомъ солидную полицейскую охрану. Охрана получила приказъ, въ силу второй половины мымрецовскаго правила, «не пущать» никого внутрь въ пятницу 9 мая, до шести часовъ вечера. Къ счастью, «тащить» никого не тащили. Какую цѣль имѣлъ этотъ премудрый приказъ, сказать трудно. Иные крестьянскіе делегаты даже обидѣлись:

— Что же они думаютъ — мы дѣти малыя, другихъ ходовъ не найдемъ? Это какъ тотъ лекарь, что сталъ у голоднаго цыгана зубы вырывать, чтобы ему нечѣмъ было ѣсть…

Какъ бы то ни было, пришлось перекочевать изъ Петербурга на болѣе свободную почву. Въ предвидѣніи полицейскихъ попеченій было еще заранѣе рѣшено сократить съѣздъ и превратить его въ совѣщаніе. При современномъ народномъ возбужденіи можно было ожидать, что съѣдутся нѣсколько сотъ делегатовъ. Но для того, чтобы перевезти изъ Петербурга въ Гельсингфорсъ и обратно даже четыреста человѣкъ, потребовалась бы или казенная ассигновка, или, по крайней мѣрѣ, иностранный заемъ. Крестьянскій союзъ по самому составу своему есть учрежденіе бѣдное и услугами Коковцева отнюдь не пользуется. Такимъ образомъ, составъ совѣщанія сократился до 120 делегатовъ изъ 32 русскихъ губерній. Другія губерніи ограничились мѣстными съѣздами и отложили свое представительство до болѣе благопріятнаго времени.

Сравнительно съ прошлыми съѣздами составъ делегатовъ и даже ихъ внѣшній видъ значительно измѣнился. Минувшіе десять мѣсяцевъ не прошли даромъ. Здѣсь были другіе люди и другія рѣчи, — болѣе злыя слова и напряженныя настроенія. Изъ прежнихъ организаторовъ уцѣлѣли человѣкъ десять. Однихъ сослали въ Сибирь, другіе сидятъ въ тюрьмѣ, третьи спаслись за границу, четвертые спасаются внутри Россіи и переходятъ съ мѣста на мѣсто въ качествѣ странствующихъ проповѣдниковъ. Впрочемъ, многіе изъ такихъ странниковъ, безъ настоящаго имени, безъ паспорта и постояннаго ночлега, попали и на это совѣщаніе. Въ жизни моей я не видалъ такого демократическаго или, сказать прямѣе, такого оборваннаго собранія. Настоящіе крестьянскіе санкюлоты.

Раньше между делегатами попадались люди почтенные и пристойные, съ достаткомъ и общественнымъ положеніемъ, зажиточные хозяева, земскіе служащіе, гласные отъ крестьянъ, мелкіе землевладѣльцы, врачи, священники. Теперь все это отметено куда-то въ сторону.

Времена настали серьезныя, и слабые люди отошли прочь.

Иные, впрочемъ, попали въ острогъ, другіе попали въ кадеты. Кое-кто прошелъ въ Государственную Думу. Тѣ же, которые избѣжали кадетовъ, Думы и острога, потеряли свои мѣста и свою солидность, стали голодные, злые, рѣшительные. Ни у кого изъ нихъ нѣтъ ни копейки. Куртки у нихъ въ пятнахъ, локти протерты насквозь и въ глазахъ бѣгаютъ огоньки.

Одинъ изъ воронежскихъ делегатовъ щеголялъ въ лаптяхъ. Какъ онъ довезъ свои лапти въ цѣлости и сохранности отъ Воронежа до Гельсингфорса и обратно, я не могу сказать. Делегатъ съ сибирской границы выступалъ въ желтыхъ кожаныхъ бродняхъ, черниговецъ, напротивъ, красовался широкими запорожскими шароварами, низкими сапогами и нанковымъ жупаномъ. Шестидесятилѣтній старикъ изъ Самары сидѣлъ рядомъ съ молодымъ безусымъ парнемъ, членомъ «народной управы» изъ Пензенской губерніи. Первый скромно заявлялъ: «Извините, если я что говорю не такъ. Мы люди не очень образованные»; второй разсказывалъ, что въ его родномъ уѣздѣ изъ тринадцати волостей организованы двѣнадцать.

Начальственное попеченіе послѣдовало за делегатами до самаго Гельсингфорса въ видѣ шпіоновъ всѣхъ родовъ оружія. Одни изъ нихъ ѣхали въ поѣздѣ, другіе приходили навстрѣчу поѣзду и потомъ провожали делегатовъ до самаго помѣщенія. Они, впрочемъ, держались на почтительномъ разстояніи, большей частью на другой сторонѣ тротуара. Быть можетъ, ихъ смущало сообщеніе изъ Выборга, съ учительскаго съѣзда. Съѣздъ происходилъ въ Юстила, на второмъ Сайменскомъ шлюзѣ, въ прекрасной дачной мѣстности. На немъ присутствовало 250 делегатовъ, около сотни гостей и одинъ незваный гость, командированный жандармскимъ управленіемъ. Это было на третій день съѣзда. Любопытный шпіонъ подошелъ слишкомъ близко къ Народному дому и не нашелъ ничего умнѣе, какъ залечь въ кусты. Судомойка, выплескивая грязную воду, вспугнула его, какъ вспугиваютъ вальдшнепа. Неудачливый агентъ вскочилъ и сталъ уходить, но въ окрестномъ лѣсу въ десяти мѣстахъ засѣдали дѣловыя комиссіи съѣзда. Уйти было трудно. Несчастный соглядатай быстро вернулся и вошелъ въ Народный домъ, стараясь притвориться членомъ съѣзда. Его тутъ же задержали и допросили. Благодаря заступничеству дамъ, допросъ велся безъ пристрастія и ему велѣли удалиться. Но черезъ десять минутъ ближайшая комиссія, мимо которой ему пришлось пройти, прислала его обратно подъ конвоемъ, какъ заново изловленнаго шпіона. Перья его были значительно потрепаны и шляпа-котелокъ изломана, какъ будто на ней сидѣли. Дамы опять заступились и упросили отпустить его, но съ тѣмъ же конечнымъ результатомъ. Волны учительскихъ комиссій упорно прибивали его обратно къ Народному дому, какъ утлую щепку, и каждый разъ въ болѣе растрепанномъ видѣ. Въ третій разъ его привели трое финскихъ рабочихъ, которые назвали себя пикетомъ красной гвардіи. Они обыскали его и нашли шпіонское свидѣтельство за подписомъ и печатью.

Тогда славянское легкомысліе уступило финской обстоятельности. Злополучнаго шпіона въ четвертый разъ приняли съ рукъ на руки и посадили на чердакъ. Въ видѣ стражи къ нему приставили двухъ молодыхъ эс-эровъ, которые безъ всякаго замедленія принялись угощать его поочередно проповѣдями. Въ четыре часа шпіону дали обѣдъ, но вмѣсто дессерта стали ему читать вслухъ «Трудовую Россію». На третьемъ столбцѣ несчастный плѣнникъ взмолился: «Отпустите меня, я все, что угодно, подпишу».

Но эс-эры были неумолимы. Шпіона продержали въ плѣну три дня и три ночи. Все это время его кормили скудно и поучали болѣе, чѣмъ обильно. Къ концу третьяго дня съѣздъ разъѣхался. Въ это время красная гвардія заявила въ свою очередь притязаніе на плѣнника.

— Это мы взяли, отдайте его намъ.

Но дамы настояли, чтобы отпустить его на волю.

Думаю, что политическая карьера этого не въ мѣру любознательнаго шпика во всякомъ случаѣ окончена.

Свѣдѣнія объ этомъ прискорбномъ выборгскомъ приключеніи заставляли и гельсингфорскихъ соглядатаевъ держаться осторожно.

Кромѣ казенныхъ русскихъ шпиковъ, было нѣсколько десятковъ финскихъ рабочихъ. Они держались во дворѣ и внутрь не заходили, чтобы не мѣшать совѣщанію. Крестьянамъ, проходившимъ мимо, они улыбались во весь ротъ, иногда подходили къ нимъ и пожимали имъ руки. Дальше разговоръ не шелъ, ибо не было общихъ словъ. Но было общее красное знамя, на которое указывали обѣ стороны и признавали его своимъ. Какой-то старикъ-извозчикъ привезъ съ вокзала одного мужичка съ артельными котомками и отказался взять плату.

На улицѣ къ делегатамъ подходили русскіе солдаты и матросы и сообщали вещи, странныя и почти несообразныя, даже въ наше несообразное время, о военныхъ кружкахъ и надеждахъ, о дерзкихъ и безсмысленныхъ мечтаніяхъ.

И, какъ будто въ довершеніе, всю ночь стоялъ бѣлый свѣтъ и можно было до утра читать газеты. Газеты говорили о митингахъ и разстрѣлахъ, о вѣрныхъ ожиданіяхъ кадетскаго министерства и объ офицерскомъ заговорѣ противъ Думы.

Делегаты привезли съ собой нѣсколько десятковъ сельскихъ приговоровъ. Всѣ приговоры были адресованы парламентской трудовой группѣ и говорили о борьбѣ за землю и волю, о народной поддержкѣ и готовности стоять до конца. Почти всѣ приговоры были нацарапаны кое-какъ, съ варварскими ошибками и странной терминологіей, но содержаніе ихъ тѣмъ ярче било въ глаза.

— Мы, жители села Плиски, Борзенскаго уѣзда, Черниговской губерніи, съ жаромъ выражаемъ, что крестьяне болѣе терпѣть не имѣютъ силъ и что все терпѣніе заключается въ государственной думѣ; но если же дума какъ-нибудь обойдетъ крестьянъ, то терпѣніе лопнетъ и обручъ отскочитъ, или, короче сказать, уже у той уздечки чиновничьей порвутся поводья и удила лопнутъ и вскочатъ крестьяне свободными людьми, и, никакія силы не удержатъ, ни пушки, ни пулеметы, и горе будетъ чиновникамъ-дармоѣдамъ и кулакамъ, а также черносотенцамъ, а истинно за то, что имутъ очи и не видятъ, уши имѣютъ и не слышатъ. Они даже забыли слова равноапостольнаго князя Владиміра, на котораго дружина жалилась за то, что даетъ простыя ложки ѣсть, не серебряныя. Благоразумный князь сказалъ: «Съ дружиною наживу серебро, а безъ дружины хоть не пробуй».

— И сейчасъ уже видно, гдѣ солнце восходитъ и гдѣ раки зимуютъ. Громко заявите, отъ имени крестьянъ, что полно правительству и его чиновникамъ криводушить, полно имъ кровь крестьянскую пить. Такъ выпили кровь, остались однѣ жилы и кости…

— Несправедливо, что 76 съ половиной милліоновъ крестьянскихъ душъ изнываютъ и бьются ради благополучія какихъ-то дармоѣдовъ-землевладѣльцевъ. Какъ ни разсуждай, такое устройство жизни несправедливо, неправильно, невыгодно для всего народа.

— По справедливости, самое первое и самое важное дѣло — благо всего русскаго народа, а при теперешнихъ русскихъ порядкахъ все государство устроено ради блага и ради счастья сытой шайки народныхъ обидчиковъ.

— Ловко они устроились: владѣютъ землей, не работая, собираютъ тамъ, гдѣ не сѣяли. Это не порядокъ.

— Иные говорятъ: «Мы нашу землю получили по наслѣдству». Другіе говорятъ: «Мы ее купили и къ тому же за свои кровныя денежки». Третьи говорятъ: «Наши помѣстья, молъ, отцы наши и дѣды своимъ трудомъ заработали».

— Вотъ еще какіе безгрѣшные, да чистые оказались. Всѣхъ такихъ чистыхъ господъ крестьяне должны спросить:

— Да вы-то сами надъ землей-матушкой своими руками работаете или нѣтъ?

— Нѣтъ, не работаемъ, — отвѣтятъ помѣщики, чистые господа.

— Не вашими ли руками земля-кормилица изъ дикой стала воздѣланною? Не ваши ли дѣды и отцы такъ ее обработали? — спросятъ крестьяне.

— Нѣтъ, не они, а мужики подневольные, мужики крѣпостные, мужики наемные, мужики арендаторы, — отвѣтятъ помѣщики.

— Вотъ и выходитъ такъ, что все мужики, да мужики, а вы-то сами при чемъ? — спросятъ крестьяне.

— Да, вѣдь, они, что слѣдуетъ, съ насъ получили давно.

— Знаемъ мы, что слѣдуетъ, — скажутъ на то крестьяне. — Почему же это вышло, что на ихъ долю пришлось меньше, чѣмъ на вашу? Больно вы хитрые становитесь, когда дѣло доходитъ до дѣлежа: работнику грошъ, а бездѣльнику рубль.

— Да вѣдь земля наша собственность, — скажутъ господа помѣщики.

— Вотъ оно что — собственность. Ловко сказано. А давно ли вы людьми торговали, людей на собакъ мѣняли и тоже говорили, что это ваша собственность?

— Трудъ вашъ не больно великъ, — чужое добро въ свой карманъ класть. Это и разбойники умѣютъ на большой дорогѣ. А по нашему такъ: чьими руками земля воздѣлана, тому должны принадлежать и ея плоды…

— Отъ трудовъ праведныхъ не наживешь палатъ каменныхъ. Помѣстье, купленное на деньги, все-таки помѣстье награбленное… А тому, кто самъ на землѣ работаетъ, тотъ, небось, смотри на дармоѣдовъ и облизывайся. Больно жирно будетъ.

— Кто жнетъ, гдѣ не сѣялъ, все равно отъ другихъ отнимаетъ. Съ чужого коня середь грязи долой!

— Просимъ передать наше письмо на разсмотрѣніе думы и удовлетворить наше требованіе, а то иначе — ничто не поможетъ.

— Въ чемъ и подписуемся села Плиски крестьяне и казаки…

Были среди делегатовъ архангельцы и вологжане, были полѣшуки-черниговцы.

— Наши крестьяне дики, разсказывали они, — живутъ въ лѣсу, на берегу Днѣпра, все равно — древляне.

Делегатъ изъ Сибири говорилъ о расправахъ Меллеръ-Закомельскаго и его карательныхъ отрядовъ. Кубанецъ разсказывалъ о дѣйствіяхъ урупскаго полка. Крестьянскій союзъ кормилъ урупцевъ двѣ недѣли. Сѣдлецкій делегатъ говорилъ:

— Мы — русскіе изъ Польши; нѣтъ нашей жизни гаже. Польскіе паны жмутъ изъ насъ масло, а петербургскіе начальники пускаютъ намъ кровь. Теперь наши попы стали просить начальство, чтобъ даровать намъ своихъ русскихъ депутатовъ въ думу. Мы тому рады, но мы стали выбирать по приходамъ, проводить хорошихъ людей, не поповскихъ прихвостней.

Делегатъ съ Вислы отъ польскаго крестьянскаго союза горько жаловался:

— Паны зажали намъ ротъ, они говорятъ вмѣсто насъ — не нужно хлопамъ земли. Считаютъ хлопа, какъ быдло, да еще глупое быдло. Но намъ землю нужно, какъ свѣтъ и воздухъ. Чѣмъ дышать безъ земли? Безъ нея помрешь — похорониться некуда…

— У васъ лучше, чѣмъ у насъ, — завидовалъ польскій делегатъ.

— У васъ равноправность. Хлопъ и учитель на одной скамьѣ сидятъ, одну рѣчь говорятъ. Не разберешь, кто крестьянинъ и кто ученый. Пріѣдемъ домой, станемъ нашимъ разсказывать: каково бы и намъ завести то же самое…

Рѣчи делегатовъ были весьма разнообразныя, терпкія, простонародныя, съ грубымъ остроуміемъ и даже съ крѣпкими словами.

— А про господъ-дворянство у насъ нехорошо говорятъ, извините пожалуйста — въ тысячи ихъ облагаютъ.

Другія рѣчи были уснащены иностранными словами съ неизмѣнной перестановкой удареній. Третьи, полныя огня, захватывали душу и увлекали все собраніе.

— Граждане, — говорилъ одинъ делегатъ, высокій, пожилой, съ бронзовымъ лицомъ и темнобурой шеей, въ складкахъ и трещинахъ, вродѣ древесной коры. — Пусть рухнетъ старое зданіе, хотя бы на наши головы, и воздвигнется на ономъ мѣстѣ новый и свѣтлый храмъ, залитый во всѣ углы краснымъ цементомъ. Не жаль крови, жаль нашего утѣсненія.

И онъ поднималъ къ небесамъ свои грубыя руки, твердыя, какъ дерево, одинаково сильныя для труда и удара.

Всѣ делегаты въ одинъ голосъ засвидѣтельствовали необычайный ростъ народнаго настроенія въ самыхъ глухихъ углахъ.

— У насъ крестьянскій союзъ самъ собой выросъ. Не онъ къ намъ пришелъ, а мы къ нему.

— Гдѣ прежде ораторовъ кольями били, нынче проходу не даютъ: «Поѣзжай къ намъ!»

— Чуваши народъ упорный, — говорилъ симбирскій делегатъ. — На митингахъ съ ума сходятъ. Станетъ предъ ораторомъ на колѣни, кричитъ: «Студенца, поѣзжай къ намъ, учи народъ, — никто не найдетъ».

Совѣщаніе вынесло много резолюцій. Большей частью онѣ говорили о поддержкѣ трудовой группы въ различныхъ направленіяхъ. — «Мы до конца пойдемъ. Головы свои подвержены отдать».

Трудовая группа въ свою очередь обѣщала содѣйствіе.

Запросъ по поводу преслѣдованій крестьянскаго союза, разбиравшійся въ четвергъ въ Государственной Думѣ, уже далъ поводъ ярко проявиться этому единству настроенія крестьянскаго союза и трудовой группы.

Май, 1906 г.