На совещание по магнетронным генераторам были приглашены многие ведущие инженерно-технические работники завода.

Артюхов, по инициативе и усилиями которого это совещание было организовано, не мог быть на нем, так как заболел. Но он убедительно просил не откладывать дела — время совещания уже было согласовано с незаводскими участниками его: академиком Мочаловым, старшим экспертом секции электротехники и радиотехники Комподиза Вонским и профессором Рокотовым.

Отсутствовал и Муравейский. Нельзя сказать, что он злостно дезертировал с поля боя. Как раз за несколько дней до 12-го числа Студенецкий командировал его в Ногинск на радиостанцию «Большой Коминтерн», чтобы проверить условия эксплуатации нового типа мощных газотронов. Михаил Григорьевич, вообще говоря, мог бы попросить, чтобы эту командировку отложили, отправили вместо него кого-либо другого. Но он не был уверен в благоприятном исходе совещания и потому счел за благо подчиниться объективным обстоятельствам, уступить року.

— Володя, — сказал он Веснину, — с техническим директором завода не спорят. Кто хочет работать на заводе, не должен ему перечить.

— Миша, я ведь не возражаю. Уезжайте.

— Дитя, речь не о том. Я хотел спросить вас: прислать ли вам из Ногинска телеграмму с вызовом? Мне директор радиостанции это подпишет.

Веснин молчал.

— Володя, это не капитуляция. На военном языке это называется тактическим отступлением для очередного броска вперед. Сейчас положение весьма напряженное, и было бы целесообразно измотать противника, ведя арьергардные бои. Ну, скажем, опубликовать для начала статейку: «Еще некоторые замечания к вопросу о генерировании сантиметровых волн».

Веснин все еще молчал.

— Э, была не была! — вдруг тряхнул он головой. — Дело нужное, я в это дело верю, ну, а уж раз назвался груздем, полезай в кузов! Нет, Миша, не тратьте зря энергии. Хоть и соблазнительно в последнюю минуту ретироваться, но я этого не сделаю.

— В таком случае, разрешите дать вам на прощанье несколько практических советов. Прежде всего: не ведите себя слишком агрессивно. Лучше дайте возможность позлиться вволю вашим оппонентам. Гнев подобен любви — он ослепляет.

— Вот с этим я согласен, — улыбнулся Веснин.

— Кроме того, — продолжал Михаил Григорьевич, — очень важно не утомлять слушателей. Один людоед-язычник потребовал от миссионера, чтобы тот изъяснил ему суть своей религии, стоя на одной ноге. Изъясняйтесь кратко и туманно. Дайте участникам совещания отвести душу на вопросах.

*

Когда Веснин вошел в кабинет Жукова, где должно было состояться совещание, там сидела только стенографистка.

В простенке, под знаменитыми шестериковскими часами, была укреплена рыжая линолеумная доска, которую принесли сюда из профтехнического кабинета.

Веснин достал из своего портфеля толстую общую тетрадь — дневник лабораторных опытов, много раз переписанные листки — тезисы доклада и, наконец, оплавленный анод погибшего магнетрона. Все это он разложил на покрытом красным сукном столе, поставленном перед доской.

Один за другим входили приглашенные на доклад инженеры завода. Алла Кирилловна ввела и усадила в кресло большого, тучного, лысого старика с острой французской бородкой.

Старик отдышался, высморкался, откашлялся. Затем он вынул из кармана нечто обмотанное цветными проводами и положил этот предмет перед собой на стол. Это был слуховой аппарат. Расправив провода, соединявшие между собой батарейку, телефон и микрофон, старик отправил батарейку в карман пиджака, телефон заправил в ухо, а микрофон тщательно протер платком и выдвинул на середину стола. Сложив огромные пухлые руки с квадратными ногтями на своем большом животе, старик откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Кто это? — шепотом спросил Веснин начальника теоретического отдела лаборатории Кузовкова, который подошел к нему поздороваться.

— Можете говорить… ээ… полным голосом… ээ… кричать, — ответил Кузовков. — Это Нестор Игнатьевич Вонский. Он уже давно оглох на сто процентов, но не хочет в этом сознаться и всюду таскает за собой слуховой аппарат.

— Вонский! — шепотом повторил Веснин. — Старший эксперт Бюро новизны Комитета по изобретательству. По нашей заявке он вынес резолюцию: Предложение не является новым и не имеет практического значения.

— Ээ… нне стоит придавать этому… ээ… так-кое значение, — начал Кузовков. Его хохолок, розовые щечки, голубые глазки — все сияло добродушием и приязнью еще большей, чем обычно. — Возможно… ээ… что вся эта резолюция существует только во сне. Вонский, г-гово-рят… э-э… верит снам. Он сам рассказывал как-то: «Мне снится, что я на ученом совете в Политехническом институте; просыпаюсь, и, оказывается, я действительно на ученом совете!» Право, можно поверить в сны…

Дверь отворилась, и в кабинет вошли начальник заводских лабораторий Аркадий Васильевич Дымов и академик Мочалов. Мочалов еще издали улыбнулся Веснину и, приветствуя его, поднял руку.

Когда они сели, Кузовков тоже хотел было занять свое место, но, взглянув на Веснина, передумал. Он решил дать ему еще несколько советов, которые считал очень ценными и даже решающими для успеха выступления любого оратора по любому вопросу:

— Гглавное, ээто не бегать перед доской и не стоять спиной к слушателям. И еще не ккладите тряпку, которой стирают мел с доски, в карман, а носовым платком не вытирайте доску.

К Веснину подошел заведующий химическим отделом лаборатории профессор Болтов и крепко пожал руку.

— Спокойствие прежде всего, молодой человек, — сказал он. — Помню, в октябре 1908 года на искусственно замороженном льду в стеклянном здании «Принсесс-Холл» в Лондоне я выступал как конькобежец-фигурист, защищая честь России. Перед стартом семикратный чемпион мира швед Сальков сказал чемпиону Германии Бургеру: «Я выведу его из себя». Это относилось ко мне. И действительно, во время исполнения мною обязательной фигуры — восьмерки на одной ноге назад — вдруг раздается выкрик Салькова: «Разве это фигура? Она совсем кривая». Я не обратил на это никакого внимания. Тогда семикратный чемпион мира начал выкрикивать по моему адресу ругательства и даже угрозы. «Спокойствие прежде всего», — сказал я себе и стал выполнять серию специальных фигур. И я в конце этого соревнования был провозглашен лучшим фигуристом мира, а Сальков занял лишь пятое место.

Веснин слыхал, что заведующий химической лабораторией и теперь еще иногда катается на детском катке в Каменноостровском парке культуры и отдыха. Веснину трудно было представить себе, что мешковатый, обрюзгший Петр Андреевич Болтов был когда-то одним из лучших фигуристов мира.

За три минуты до назначенного срока в кабинет вошел Студенецкий. Едва кивнув Веснину, он любезно пожал руку Вонскому, приоткрывшему на миг глаза, поздоровался с Мочаловым и сел у стола Жукова. Жуков вошел следом за Студенецким и жестом указал ему на председательское место, а сам сел рядом с Мочаловым.

— Кого мы ждем? — спросил директор.

— Доктора Рокотова, — ответил Дымов.

Кузовков отвел Веснина к окну и со своими бесконечными «э-э» рассказал, что студенты одной из групп инженерно-физического факультета, в которой раньше читал Рокотов, а теперь Кузовков вел курс «Расчет электронных ламп», ввели новую единицу измерения времени. Рокотов обычно опаздывал на лекции, и староста группы предложил назвать единицу опоздания «один Рокотов», или, сокращенно, «один Рок». К концу курса были введены дополнительные, более мелкие единицы: «миллирок» и «микророк».

— Сегодня… э-э… доктор превзошел самого себя. Он опаздывает на целый килорок» — сказал Веснину Кузовков.

Но тут дверь с шумом распахнулась, и в кабинет ворвался широколобый, с выбритой до синевы головой, черноглазый, смуглый Рокотов.

— Прррошу прррощения! — сказал он на бегу и опустился на первый попавшийся стул.

Кузовков ушел от доски и сел рядом с Дымовым. Студенецкий встал, погладил бороду и произнес:

— По поручению директора завода Николая Александровича Жукова мне предстоит вести сегодняшнее совещание, созванное для обсуждения магнетронного генератора — прибора, работа над которым некоторое время проводилась в лаборатории нашего завода в бригаде промышленной электроники.

Он замолчал, погладил опять свою холеную бороду и взглянул на Веснина. Тот рванулся к доске, но, прежде чем он успел произнести хотя бы слово, Константин Иванович, чарующе улыбнувшись, сказал тихим, кротким голосом:

— Я полагаю, что все участники совещания знакомы с тезисами доклада товарища Веснина. Мне хотелось бы предупредить Владимира Сергеевича, чтобы он не использовал свое время на чтение здесь популярной лекции о перспективах техники сантиметровых волн, о возможности видеть сквозь туман, в темноте, через дымовую завесу и сквозь тучи. Не стоит говорить в данной аудитории и о том, что, сконцентрировав эти еще не полученные нами волны, можно было бы создать так называемый разящий луч, способный воспламенить самолет в воздухе и корабль среди морских просторов, пробить любую броню и поразить скрывающегося за ней осла…

В этот момент дверь тихонько заскрипела, и в кабинет на цыпочках проник заместитель Студенецкого — главный технолог завода Август Августович Фогель. Он сел на стул у стены и весь устремился вперед, ловя каждое слово Студенецкого, который продолжал свое поучение:

— О так называемых лучах смерти имеется прекрасная статья профессора Беневоленского, где дается исчерпывающее разоблачение подобных проектов, включая нашумевшие опыты Риндель Мэтьюза… Собравшиеся здесь хотели бы сосредоточить свое внимание на конкретном вопросе: на проблеме генерирования сантиметровых волн при помощи магнетронов и, я бы даже сказал, на еще более узкой теме — а именно, что было реально в этой области достигнуто в лаборатории завода.

Он сел и, расправив бороду, опять посмотрел на Веснина.

*

Есть игра, по условиям которой нельзя говорить «черное» и «белое», «да» и «нет». Проговорившийся подвергается штрафу. И почему-то именно во время этой игры непременно так и просятся на язык ставшие запретными слова.

То же самое произошло с Весниным. Он вовсе не предполагал говорить о лучах, могущих разить врагов. Но теперь, после предостережения Студенецкого, ему стало казаться, что именно так и следовало бы начать доклад. Он говорил много хуже, чем мог. Стоило ему забыть о запретах Студенецкого, как он тут же ловил себя на том, что делает как раз то, о чем предостерегал его Кузовков: стоит спиной к слушателям, ходит взад и вперед перед доской, как маятник, крошит мел…

Таким образом, добрые и разумные советы Кузовкова, соединившись с недобрыми, но тоже очень разумными пожеланиями Константина Ивановича, дали последствия, весьма печальные для ораторского искусства Веснина.

Когда же наконец он справился со своими руками и овладел темой, его внимание приковал к себе слуховой аппарат Вонского. Веснин не мог оторвать взгляд от золоченой лиры, укрепленной на решетчатой крышке микрофона. Нестор Игнатьевич держал теперь микрофон своего аппарата не на столе, а в руке, на весу перед собой, поворачивая микрофон из стороны в сторону в направлении головы говорящего. Золотая лира бросала светлые зайчики на линолеумную доску.

Отведя глаза от Вонского, Веснин обратил внимание на стенографистку. Перо ее порхало по бумаге. Изредка она поднимала голову и взглядывала на Веснина. Это первый раз в жизни ему приходилось видеть, как записывают его слова.

Во все время доклада Веснин старался не глядеть туда, где сидели Жуков, Дымов и «сам Мочалов». Но когда взгляд Веснина случайно встретился со взглядом Александра Васильевича Мочалова, тот одобрительно кивнул и сказал довольно громко:

— Правильно, правильно, совершенно верно.

После чего Веснин уже не думал ни о своей привычке стоять лицом к доске, ни о запретах Студенецкого, и его речь потекла свободно. Нельзя сказать, что он говорил красиво, но зато все, что он хотел сказать, было изложено толково.

Дымов следил за этой то примитивно популярной, то вдруг узко специальной, иногда беспорядочной, но неизменно горячей и взволнованной речью Веснина, не доводя до своего сознания смысла отдельных слов. С содержанием доклада он был знаком, все, что относилось к лабораторному дневнику, ему было известно. Не вникая в сущность того, что сейчас говорил Веснин, он следил за тем впечатлением, какое производила эта речь на слушателей.

Рокотов пристально, словно прицеливаясь, смотрел на доску и затем, как пику, вонзал свое вечное перо в бумагу и точкой либо восклицательным знаком помечал отдельные фразы в тезисах доклада, которые были розданы присутствующим на руки. Вонский орудовал слуховой трубкой, делая короткую наводку то на Студенецкого, то на Веснина.

Заведующий лабораторией генераторных ламп инженер Цветовский не слушал доклада. Он держал перед собой толстую книгу и осторожно ее перелистывал. Дымов, обладавший хорошим зрением, прочел заглавие этой книги: Аварии в рудодобывающей промышленности. Дымов невольно улыбнулся. Цветовский оставался верен своей страсти — литературе, посвященной крушениям, взрывам, разрушениям, несчастным случаям. Этим он отвлекался от служебных и семейных неприятностей.

Кузовков, зная, что Дымов решил отстоять право Веснина на продолжение работы по магнетрону в лаборатории завода, и видя, как вообще нетерпеливый и горячий Аркадий Васильевич нервничает, стал рассказывать ему для успокоения одну легенду, которую выдал за подлинный случай: Вонского будто бы решили уволить с почетом из экспертного совета.

Вспомнили, что он жаловался на переутомление. Стали советовать ему в интересах Бюро новизны поберечь свое здоровье, уйти со штатного места. «В затруднительных случаях мы всегда будем обращаться к вам, но вы не должны будете ежедневно ходить на работу».

В день его юбилея был провозглашен тост в честь юбиляра, «который нас покидает».

Под конец вечера, когда уже всем было ясно, что он работать больше в Бюро новизны не будет, Вонский встал и объявил:

«Принимая во внимание все то хорошее, что было обо мне сказано, безмерно ценя дружеское отношение сослуживцев, я преодолею себя, я возьму себя в руки и буду продолжать работать. Да, дуужья, я оштаюшь»…

— Вы только взгляните, что Веснин пишет на доске! — перебил Кузовкова Дымов. — У него в формуле две арифметические ошибки!

Кузовков посмотрел на доску:

— Э-э… Надо же сказать ему, э-э…

Но Веснин уже сам спохватился.

— Я плохо считаю, — сказал он, покраснев. — Сейчас я выпишу готовый результат, а потом выведу для наглядности все сначала. Это потому, что я тороплюсь. Прошу прощенья.

Справившись с формулой, Веснин повеселел и уже значительно бодрее стал говорить об анодных резонаторах, образующих венец вокруг катода. Он увлекся настолько, что высказал несколько своих общих мыслей о соразмерности и красоте инженерных конструкций.

— Облик транспортных машин определяется движущей силой, — говорил он. — Корабль, движимый ветром, характерен своими парусами, а паровоз — котлом. В электрических генераторах конструктивные формы определяются мощностью и частотой…

Впоследствии один из членов редколлегии «Записок физического отделения Академии наук СССР» предложил Веснину переработать этот доклад для опубликования в сборнике, посвященном истории создания магнетронных генераторов сантиметровых волн. Веснин несколько раз переделывал и переписывал свой доклад в соответствии с указаниями редакторов. Возвращая Веснину его последний, коренным образом переработанный вариант, главный редактор сборника сказал: «Эта работа может быть поставлена в один ряд с «Историей свечи» Фарадея, «Жизнью растения» А. К. Тимирязева, «Историей винтовки» Ф. Энгельса, как пример ясного и четкого изложения. Но, к сожалению, статья никак не укладывается в план нашего сборника». И доклад Веснина в конце концов так и не был нигде опубликован.