На другой день Веснин ушел с завода точно по звонку. Он решил отыскать Ронина. Ему не терпелось узнать, чего достиг Арнольд Исидорович в работе над магнетроном.

Он не знал адреса Ронина. Но разве не довольно было знать, какой столик тот занимает в спецзале Публичной библиотеки?

«Да, проще всего зайти в библиотеку», — решил Веснин.

Но в читальне за столиком Ронина сидела та самая смуглая, молодая особа с усиками, которая сомневалась в диссертабельности биографии бабы-яги в тот день, когда Веснин познакомился с Рониным.

Веснин не утерпел и, сделав вид, что рассматривает словари, которые стояли на полках за спиной молодой фольклористки, заглянул в ее тетрадь.

«…Записано от сказителя Перфильева, — прочел он. — Перфильев — слепой от рождения. Одет опрятно. Пользуется уважением односельчан как хороший рассказчик и знаток местных преданий. Кащей бессмертный в его сказках является типичным представителем вырождающегося купечества. Он чарочку не прочь выпить и побалакать с прохожим добрым молодцем…»

«Кто, Кащей или Перфильев не прочь выпить чарочку?» — подумал Веснин.

Подавив улыбку, он отошел от столика.

Знакомая старушка, дежурившая на выдаче книг, сказала Веснину, что Ронин не приходит заниматься уже давно, а ручку, которую он забыл в последний раз, она по ошибке отдала другому читателю, но, к сожалению, не помнит кому.

— Если вы увидите Ронина, передайте ему мои извинения. Ручку я непременно ему откуплю, если смогу такую найти. На ней было перо с иридиевым наконечником. Но я не теряю надежды, что мне ее еще вернут. Ведь в наш зал ходят такие культурные читатели, все с высшим образованием… Разве человек с высшим образованием может присвоить чужую ручку, если он взял ее по ошибке?

Старушка, чувствуя себя так безмерно виноватой перед Рониным, сама пошла в регистратуру, где отмечаются адреса читателей, и своим очень красивым, четким, тонким, так называемым библиотечным почерком списала для Веснина адрес.

Она была даже настолько любезна, что выписала на карточку год рождения Ронина — 1906 и место рождения — город Бобруйск, Белорусской республики, а также место работы — лаборатория Всесоюзного химического общества имени Менделеева.

Веснин тут же из вестибюля библиотеки через справочную узнал телефон лаборатории и позвонил туда.

Ему ответили, что Ронин уволился по собственному желанию около двух месяцев назад, и дали номер телефона редакции журнала, где он, кажется, сотрудничает. В редакции ответили, что Ронин действительно время от времени приносит сюда рефераты и оригинальные статьи, но ни постоянным автором, ни лицом, связанным какими-либо обязательствами с редакцией, не является.

Домашнего телефона у Ронина не было, и поэтому ничего не оставалось, как поехать к нему домой с риском не застать. Правда, можно было послать ему письмо, но этот способ, как медленный и неопределенный, Веснин отверг.

*

Подойдя к двери, Веснин увидел вместо звонка два проводничка, которые торчали на разбитой деревяшке. Он протянул было руку, чтобы их замкнуть, но потом раздумал. Он вспомнил, что такие точно два проводника торчали некоторое время около двери у него дома, в Киеве, торчали до тех пор, пока его закадычный друг Толька Сидоренко не замкнул их, чтобы позвонить. И тут же погас свет во всем доме. Произошло короткое замыкание, потому что это были проводники не от звонка, а от лампочки.

Веснин постучал, сначала тихо, потом громко, кулаком, и, наконец, ногой.

— Кто там? — спросил изнутри натруженный, хриплый голос.

— Простите, мне к Ронину.

Дверь отворил сам Ронин. Его шея и уши были обмотаны зеленым шерстяным шарфом, а сам он был облачен в стеганый шелковый, очень потертый бухарский халат, отчего Веснин принял было его в полутьме передней за старуху.

Ронин сразу узнал Веснина и сердито заворчал:

— Не могли проводничков от звонка соединить, а еще инженер!

Ронин закашлялся, потом, несколько отдышавшись, пригласил Веснина в свою комнату и подал стул с таким видом, точно ничего неожиданного в этом посещении не было.

Веснин, сев на поданный стул, убедился, что стул этот был единственным в комнате, уставленном столами и столиками, этажерками и книжными полками.

На столах лежали всех размеров и любой толщины тетради, рулоны с бумагой, калькой и миллиметровкой. За одним из шкафов в углу стоял столик с грудой немытой посуды, позади столика помещалась походная раздвижная кровать, покрытая серым солдатским одеялом.

— Ну-с, — начал Ронин, — мы с вами занимались некоторое время генераторами сантиметровых волн, верно?

— Я и теперь этим занимаюсь и пришел с вами об этом говорить… правда, кажется, не совсем удачно. Вы нездоровы?

— Да, какой-то затяжной грипп или ангина, сам не разберусь.

— А врач что говорит?

— Видите ли, у современных врачей крайне мизерная эрудиция. Я пытался как-то поговорить с нашим районным терапевтом об общих принципах медицины. Мне, в частности, хотелось обсудить с ним, как с практиком, книгу академика Сперанского о теории медицины. Но я натолкнулся на ограниченность ремесленника. Он знает от сих пор и до сих пор, и все у него идет гладко, когда он выполняет зазубренные еще десять лет назад правила. Ничто у него не вызывает сомнений. Он действует с самоуверенностью шамана, не дерзающего вникать в суть тех ритуальных движений и жестов, каким его выучили. Признаться, у меня нет никакого желания доверять свой организм ни одному из этих подписывателей рецептов, изрекателей диагнозов, знахарей, вооруженных стетоскопом.

Ронин, хотя и довольно глухим вследствие болезни голосом, говорил с такой силой убеждения, с таким жаром, так искренне, что, несмотря на свой оригинальный шлафрок и шерстяной шарф, показался Веснину очень приятным, даже внешне приятным, собеседником.

— К моим услугам медицинская энциклопедия и сочинения Гиппократа, — продолжал Ронин, проведя рукой по стопе книг, размещенных на полу. — Уверяю вас, лечиться по Гиппократу полезнее всего. Он рекомендует больным покой и воду. В основном я следую Гиппократу.

— Так вы к тому же морите себя голодом?

— Это вообще никогда не мешает, а при умственной работе можно даже рекомендовать. Еще некий Нил Синайский говорил: Туман скрывает солнечные лучи, а густое испарение потребленных яств омрачает ум. То же самое, но в иной формулировке утверждает Иоанн Лествичник: Как тучные птицы не могут высоко летать, так и угождающему своей плоти невозможно возвыситься духом. Подвижник IV века святой Ефрем Сирианин, тот выражается еще резче: Кто питает плоть тела своего, тот питает злые похоти, и срамные помыслы не оскудеют у него.

— Я тоже знаю две поговорки в этом роде, — улыбнулся Веснин: — «Сытое брюхо к учению глухо» и еще: «Держи брюхо в голоде, голову в холоде, а ноги в тепле» Но вы не следуете и этому последнему, несколько щадящему плоть указанию.

Ронин взглянул на свои ноги, обутые в брезентовые сандалии, сквозь дыры которых видны были голые пальцы, и засмеялся, отчего мелкие морщинки сбежали с его лба и собрались у него на носу.

— Я, знаете, работаю сейчас над проблемой механизма памяти, а сам все забываю, что пора бы приобрести башмаки с калошами. Дождь льет и льет всю неделю, а мне приходилось ездить на Комендантский аэродром — это за Средней Рогаткой. Там ужасная грязь, на редкость холодная. Возможно, это и послужило причиной моего недомогания… Но работа там была удивительно интересна.

— Простите, если это не секрет, вы еще продолжаете работать над своим магнетроном?

— В данный момент я всецело посвятил себя работе над памятью и над тем, что можно было бы назвать «мыслящими машинами» или «мыслящими механизмами». Еще Рене Декарт сказал: Внешние чувства наши пассивно принимают действия внешних предметов, как воск принимает оттиск печати. Внешняя форма чувствующего тела действительно изменяется предметом, как воск печатью. Но каков конкретный механизм процессов запоминания? Каков механизм воспроизведения того, что хранится в памяти?

— Да, это все очень интересно, — согласился Веснин.

— Понимаете, — продолжал Ронин, — физиологи безнадежно путают в этих вопросах. Я же подхожу как инженер-электрик. Мозг — это большое количество реле постоянного тока. Каждая отдельная клеточка — это реле. Каждое питается от своей собственной батареи, которая работает за счет химических реакций. Происходит окисление сахара, и в результате получаются углекислота и вода.

— Не впадаете ли вы в механицизм? — спросил Веснин.

— Ну нет, на эту удочку вы меня не поймаете. По части диалектического подхода я уже травленый заяц, я стреляный воробей.

По мере того как Ронин говорил, Веснин увлекался своим собеседником все более и более.

Рыбьи, близорукие, выпуклые глаза Арнольда Исидоровича, почти лишенные ресниц, его безбровый лоб, желтые зубы — все это теперь в глазах Веснина было полно обаяния, чарующе симпатично, ярко индивидуально, неповторимо своеобразно.

— Большинство современных автоматических станков, — говорил Ронин, — способно выполнять только действия, относящиеся к разряду «безусловных рефлексов». При всяких отклонениях от заданного нормального технологического процесса машина останавливается и требует помощи человека — наладчика. Дальнейшее же развитие техники вызовет появление в промышленности новых, более сложных, но и более высокопроизводительных машин — машин, работающих с «временными связями», машин, способных самоперестраиваться в работе, машин к которым можно применить термин «мыслящие». Именно такие машины дадут возможность человечеству перейти из «царства необходимости в царство свободы».

— Где же вы думаете провести экспериментальную часть этой вашей работы? — спросил Веснин. — Я даже не знаю, кому эта работа ближе — физиологам или электрикам. Но я думаю, что в нашей огромной стране безусловно найдется коллектив ученых, который всячески поддержит вас.

— Для этого надо служить в каком-либо коллективе, ходить туда ежедневно, снимать табельный номерок…

— Уверяю вас, это вовсе не так страшно.

— Я очень люблю и уважаю Александра Васильевича Мочалова, — ответил Ронин. — Из уважения к нему, из личной симпатии к этому обаятельнейшему человеку я по его предложению работал некоторое время в его институте. Там в одной из лабораторий они как раз занимались разработкой одной из волновавших меня не так давно проблем. Но дело в том, что сам-то я ушел уже значительно дальше. Мне было ясно, к чему должны привести экспериментальные работы. Я им заранее составил ответ. И все же я должен был ежедневно осуществлять то, что называется руководством, когда у меня самого времени в обрез. Я убедился, что настоящая работа не признает ни любви, ни дружбы, ни преданности, ни службы.

— Оригинальная теория, — сказал Веснин. — Я всегда был обратного мнения. Мне казалось, что только человек, по-настоящему работающий, может по-настоящему и дружить.

— Существует и такой взгляд, — согласился Ронин. — Ваша точка зрения весьма популярна. В любом романе, повести, драме, поэме герой всегда совершает подвиги для доказательства того, что достоин любви или может любить. Я же тружусь во славу чистого разума. Мне просто нравится распутывать узлы, решать ребусы… ну, побеждать природу, если хотите, просто ради того, чтобы победить. Что об этом подумают, мне безразлично. Сделанная вещь всегда кому-то пригодится. Вы скажете, что за жизнь без любви? Так ведь я же люблю. Люблю работать. Мне это очень нравится — сидеть и трудиться над тем, что посложнее.

Ронин сидел на краю стола, завернувшись в свой ватный халат, поджав ноги в брезентовых туфлях и сгорбившись. Он казался Веснину похожим на экзотическую зябкую дикую птицу, не умеющую брать корм с руки.

Ронин развил еще много мыслей на тему о любви, привязанности, симпатии.

Но эти рассуждения, хотя и были интересны, не увлекали Веснина в такой степени, как предыдущие высказывания Арнольда Исидоровича, и поэтому он смог внимательнее присмотреться к хозяину этой комнаты, похожей на кладовую магазина, где производится скупка старых вещей от населения, на пятитонку, нагруженную для переезда на дачу, на свалку бумажной макулатуры и старой мебели, на что угодно только не на жилье человека.

Освоившись с этой несколько необычной обстановкой, Веснин пришел к одному твердому убеждению: Арнольд Исидорович голодает не вследствие того, что поверил Гиппократу или христианским отшельникам.

Всецело отдавшись размышлениям над занимающими его научными проблемами, он, очевидно, нигде в данный момент не работает, чтобы не отвлекаться. Но поскольку он еще слишком молод для пенсии и не является инвалидом, то откуда же могут у него быть средства к существованию? Очевидно, в самой крайности он прибегает к журналистской деятельности. Реферирует какую-нибудь иностранную статью или составляет небольшое резюме о последних отечественных работах по электронике, получает сотню рублей аванса и сидит дома, пока не истратит последнего гривенника.

Веснин вынужден был думать о заработке с пятнадцати лет. Он презирал бы себя, если бы не мог заработать денег на книги, одежду и обед. И вот он видел перед собой человека, безусловно заслуживающего уважения, который, несомненно, не умел заработать ни на книги, ни на одежду, ни даже на обед. И Ронина это нисколько не выбивало из колеи, не заботило.

Воспользовавшись паузой в речи Ронина, Веснин снова напомнил о магнетроне.

— Да, год назад я порядком над этим вопросом по работал, — ответил Ронин. — У меня должен быть целый мешок материалов.

Порывшись в груде хлама в углу за шкафом, он вытащил старую, заплатанную наволочку, наполненную рукописями.

— Я вам передам это все, а вы уж сами разберетесь, что для вас интересно, а что нет.

— Как же это вы могли согласиться с отзывом профессора Беневоленского? — спросил Веснин, перебирая чертежи и расчеты. — У вас ведь все очень здорово проработано.

— Для представления автором возражений на заключение Бюро новизны, как вы знаете, дается срок три месяца. Когда пришло письмо Беневоленского, я был как раз занят изысканиями в области ускорителей заряженных частиц. Так скучно и нудно было составлять ответ на это дурацкое заключение, что я все откладывал и откладывал, пока не пропустил срок. Тогда они мне прислали окончательный отказ на основании формальных причин…

— Но ведь совершена ужасная несправедливость!

— Я всегда утешаю себя теми соображениями, что одним из важнейших фактов социальной устойчивости является инертность, или, скорее, даже активная вражда, с которой человеческие общества встречают новые идеи. Новатор часто становится жертвой. Но это не слишком дорогая цена за осторожность, с которой должно двигаться общество как целое. Не помню, кто сказал, — продолжал Ронин, — что нет неблагодарнее безумия слишком рано пытаться внедрить будущее в настоящее.

— Но теперь, когда вы получили подтверждение, что предложенный вами прибор действительно работает, вы должны составить заявку наново и добиться присуждения авторского свидетельства.

— Этим я заниматься, во всяком случае, не буду. А вам, пожалуй, имеет смысл потягаться с экспертами Бюро новизны. В вашем случае они нарушили свои собственные законы. Они не имеют права делать ссылки на отказанные заявки, какой является моя. Что отказано, того как не бывало. Отказанная заявка не порочит новизны.

Прощаясь с Рониным, Веснин рассказал ему о предстоящем совещании по магнетронным генераторам и пообещал зайти сообщить о результатах этого совещания.