Подростком Веснин работал монтером на киевском кабельном заводе «Укркабель». В те годы промышленность Советского Союза переживала свой младенческий возраст. В ту пору многие инженеры еще плохо представляли себе, как будут выглядеть те заводы, которые они строили и расширяли. Большинство монтажников индустриальных строек были убеждены, что на новостройках инженер, мастер не могут заранее наметить себе точную линию работы.

«Это вам не на фабрике, — говорили тогда строители. — Не у станка стоим, а на крыше».

И теперь, работая в цехе металлических ламп, Веснин нисколько не удивлялся, замечая, что многие опытные монтажники позволяли себе отступать — правда, в мелочах, но все же отступать от схем и чертежей, которые привез мистер Френсис.

«Дело само покажет», — говорили они, расставляя «на глазок» прибывающее из-за океана оборудование.

Заводским строителям и монтажникам ничего не стоило пробить любое количество отверстий в полу и стенах, лишь бы только, как они говорили, «зацепиться». Из-за таких «зацепок», сделанных «на глазок», весь монтаж приходилось несколько раз переделывать. Иногда, протянув сотни метров электрических проводов в стальные трубы, вделанные в пол и в стены, затем опять вытаскивали и провода и трубы и укладывали все наново, на иной лад. И при каждой переделке на прекрасном, гладком ксилолитовом[3] полу появлялись всё новые борозды. К середине августа весь пол был изрыт и покрыт трещинами. Множество отверстий и гнезд было прорублено и в бетонных колоннах, которые сверкали белизной в начале монтажа.

Эти отверстия Френсис презрительно называл «монтажными дырками». Глядя на усилия монтажников, на то, как неуверенно Веснин нащупывал пути к быстрейшему завершению работ, мистер Френсис, не вмешиваясь в его распоряжения, лишь снисходительно улыбался.

— Плохо. Можно сделать лучше, — неизменно повторял он, если Веснин пытался получить у него совет.

— А как сделать лучше?

— Точно следовать чертежу.

Когда начали закладывать фундаменты для машин, то монтажники не сразу устанавливали болты.

— А вдруг не совпадет? — опасались рабочие. И Веснин не находил возражений.

— Как — не совпадет? — возмущался Френсис. — Обязательно должно совпасть.

— А вдруг будет ошибка?

— Ошибки быть не может. Тот, кто берется делать чертеж, заранее рассчитывает так, чтобы ошибок не было. В нашей фирме есть для этого специалисты.

Френсис не был выдающимся инженером, но Веснин многому научился у него. Именно совместная работа с Френсисом научила Веснина быстро разбираться в технической документации, с должным уважением относиться к чертежам, технологическим картам, инструкциям. До этого в лаборатории он имел перед собой совсем противоположный пример — Муравейского, который всегда заявлял, что чертеж — это одно, а живая конструкция — нечто совсем другое.

— Я бы отделил цепи управления от силовых цепей, — сказал однажды Веснин. — Колебания напряжения будут меньше отражаться на работе оборудования.

Френсис категорически отказался от этого усовершенствования:

— Наша с вами задача сейчас — пустить цех. У меня есть чертеж, и я не отступлю от него. Изобретатели, не связанные ни с какой организацией, дикие коты изобретатели могут делать что угодно, когда угодно, но я не уполномочен здесь делать усовершенствования.

— Неужели ваша фирма не поощряет усовершенствований и изобретений?

— Всему свое время. При поступлении на работу я дал подписку, что решительно все мои изобретения поступают в собственность фирмы. В лаборатории нашей фирмы все ведущие сотрудники каждый день записывают результаты своей работы. Раз в неделю фотограф обходит все отделы и фотографирует записи. Снимки просматривает менаджер. Если он отмечает что-либо интересное, то это передается в патентное бюро. Там оформляют описания, делают чертежи. О-о-о, это все продумано, молодой человек! И такое предложение, как ваше, в самый короткий срок было бы обсуждено, введено в конструкцию, если бы не оказалось ничего лучшего. Но в данный момент фирма заинтересована в скорейшем окончании монтажа. И я не буду вдаваться с вами в подробные обсуждения ваших предложений.

Веснину довелось до этого беседовать всего лишь с одним иностранцем. Это был немецкий инженер, герр Фридрих Блятт, который приехал в Советский Союз, когда иностранцам заработная плата выдавалась в золотой валюте. Перед тем как попасть в Киев, на завод «Укркабель», где Володя Веснин работал тогда подручным монтера, герр Блятт в поисках заработка побывал во всех частях света. Но он не понимал по-русски, так же как не знал ни одного из тех языков, на каких говорили в странах, где он работал прежде.

Чтобы поговорить с этим человеком, объехавшим весь мир, Володя занялся усовершенствованием своих знаний немецкого языка. Он выучил наизусть все триста восемьдесят пять фраз, которые были помещены в самоучителе, прежде чем посмел обратиться к немцу с вопросом о том, был ли тот в Трансваале и правда ли, что там негры, добывающие алмазы, работают в железных рукавицах и в кандалах.

В ответ господин Блятт распустил свои розовые пухлые губы от уха до уха:

— О-о-о, kolossal! Transwaal es ist ein prachtvolles Stűck! Etwas kolossal!

Володя задал другой вопрос:

— Были ли вы в Калькутте и верно ли, что в Индии парии считаются погаными, неприкасаемыми?

Исчерпывающий ответ заключался в одном слове:

— Schweinfolk!

Кратким определением: «Schweinfolk!» — ответил иностранный специалист на вопрос о Рио-де-Жанейро.

Зато Чикаго, Нью-Джерси и Шанхай попали в число тех городов, о которых господин Блятт отзывался восторженно, повторяя с разными интонациями:

— Kolossal, о-о, etwas kolossal!

Отзывы господина Блятта о том или ином географическом пункте зависели исключительно от количества твердой валюты, которое этому инженеру-гастролеру удавалось в данном пункте получить.

После получасовой беседы Володя убедился, что напрасно выучил немецкие фразы из Глезера и Петцольда. Для разговора с господином Бляттом вовсе не требовалось знать немецкий язык. Чтобы договориться с ним, довольно было первобытного языка питекантропа, языка не слов, а нечленораздельных возгласов и жестов.

Иными были беседы Веснина с мистером Френсисом. Представитель фирмы «Радиокорпорейшен» был начитан, словоохотлив, любил рассуждать на отвлеченные темы.

Веснин считал, что хорошо знает английский язык, потому что свободно читал на этом языке техническую литературу. Но вскоре после их знакомства Френсис внес предложение — каждому из собеседников говорить на родном языке:

— Я понимаю по-русски, вы — по-английски. Но вряд ли вам доставили бы большое удовольствие мои спичи, если бы я произносил их на русском языке.

— Вы хотите сказать, что у меня никуда не годное произношение? — засмеялся Веснин, переходя на родную речь.

После одного из своих очередных «плохо» и «никуда не годится» Френсис сказал Веснину:

— О-о-о, что касается персонально вас, то, без сомнения, фирма не пожалела бы затрат. Молодой, одаренный инженер может у нас в фирме всегда рассчитывать на то, что ему дадут свою лабораторию, оборудованную первоклассно. Но это не имеет никакого отношения к филантропии или альтруизму. Один очень талантливый наш американский философ разделяет всех работающих на две категории: продьюсоры — исполнители и прогрессоры — те, кто движет человечество вперед. Чтобы быть здоровым, надо хорошо питаться. В пчелином улье матки выращиваются на отборной пище. Человеку, в котором есть все данные для того, чтобы стать прогрессором, нужны еще средства, чтобы эти возможности осуществить. Фирма выделяет такие средства. Это делается за счет некоторого урезывания материальных благ продьюсоров. Эта система дает прекрасный результат. Вы видели «Линкольн-Зефир» мистера Студенецки. Благодаря рационализации мистера Форда этот великолепный автомобиль стоит теперь двадцать центов за фунт, то есть дешевле бифштекса.

— Значит, по-вашему, или, вернее, по мнению руководящих работников вашей фирмы, процветание одних неизбежно связано с материальным ущемлением других?

— О-о-о, я вижу, вас это заинтересовало. О-о-о, это очень… — Френсис сказал это слово по-русски, — ошень, ошень понятно. — И он снова перешел на английский язык. — Ведь вы здесь не часто имеете возможность получить информацию из первых рук… никем не интерпретированную информацию, хочу я сказать. Перейду к так волнующему вас вопросу о распределении материальных благ. В своей знаменитой книге Моя жизнь и мои достижения мистер Форд говорит: «Только работа позволяет избежать бедности, но человечество все испробовало, за исключением работы». Дело служения обществу, не требует никакого альтруизма. Оно требует, чтобы здравый смысл пришел на смену безумию. Альтруизм мешает прогрессу. Он закрывает пути к непосредственным возможностям, настаивая на непосредственно невозможном. Вы лично, мистер Веснин, умеете работать. Но в ваших колхозах (Френсис сказал «кольхозес») работают плохо. Попав на завод, эти «кольхозникс» перевоспитываются слишком туго и медленно. Может уйти вся жизнь на то, чтобы работать за других. Вот это, мистер Веснин, и есть тот ненужный альтруизм, какой я имел в виду.

— Это неверно, что я или кто другой работаем за других, — возразил Веснин. — Мы работаем не только ради себя. Мы полагаем, как поется в одной из наших песен, что своей работой куем счастье для всех.

— А я придерживаюсь другой и, как мне кажется, значительно более зрелой формулы:

— Протестую, — возразил Веснин. — Нас с детства приучают к мысли: «Один за всех и все за одного».

— Христос тоже распял себя один за всех, а вы знаете какие это имело последствия?

Озорной огонек блеснул в глазах Веснина:

— Я не специалист в области культов или религий, но все же знаю, что в свое время христианство было передовым учением. Какие из этого произошли в те времена последствия? Вас интересуют последствия? Последствием было то, что рабы и вольноотпущенники — христиане победили несокрушимые древние языческие империи.

Френсис подошел к вешалке и надел свой пиджак, от чего стал шире в плечах, стройнее и представительнее. Посмотрев через высокое плечо пиджака своими круглыми глазами на Веснина, он вздохнул:

— То, о чем вы говорите, могло случиться только потому, что язычники были слишком гуманны. Возьмем бедняжку Таис, знаменитую язычницу, которая надумала вы звать на дискуссию христианских монахов. И что же? Эти бородатые, вшивые неучи в ответ на ее изящнейшие философские построения ничего не могли сказать. Их языки были для этого слишком тупы, ум не развит. И вот, чтобы покончить с этим делом, христиане набрали острых раковин и заживо содрали с язычницы ее нежное мясо… Нет, не перебивайте меня… — поднял руку Френсис, словно защищаясь от Веснина, — не перебивайте, я еще не кончил. Я хочу сказать, что вы нас совсем не знаете, не хотите знать. На каждое мое слово у вас уже готово десять возражений, которые, однако, кажутся вескими только вам самому. Все ваши тирады я могу отпарировать, могу вам на все ваши моралите ответить: а поезжайте-ка вы хоть в Вену или даже хотя бы в Хельсинки.

Веснин засмеялся:

— Согласен! Это, конечно, обезоруживающий довод. За границей я действительно не был, и так много, как с вами, мне ни с одним иностранцем говорить не приходилось.

— Но ведь существуют книги! — воскликнул Френсис. — Читали вы Хемингуэя?.. И Олдингтона тоже, нет? Ну, знаете, судить о современной Америке по «Хижине дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу… — Френсис пожат плечами и фыркнул.

— Видите ли, — смутился Веснин, — я и нашу художественную литературу мало читаю… я вообще, что касается… Э, да что там говорить! Конечно, мне надо больше читать, и я буду благодарен вам, если вы посоветуете, что следует мне прочесть на английском языке в первую очередь.

— У меня с собой есть несколько книг, — сказал Френсис, — я взял их в дорогу. Непременно как-нибудь захвачу их для вас.

Работа по установке и монтажу нового оборудования в цехе металлических ламп оказалась значительно более трудоемкой и утомительной, чем это вначале предполагал Веснин. Свободного времени совсем не было, но молодой инженер, иногда жертвуя обеденным перерывом, иногда оставаясь в лаборатории вечерами, упорно занимался изысканием наивыгоднейшего типа генератора сантиметровых волн. Но часто приходилось оставаться сверхурочно не в лаборатории, а в цехе по полторы и даже по две смены подряд. И таких, потерянных для магнетрона дней было, увы, много.