Мать всегда обвиняет себя в смерти своего дитяти. Дети долго не могут простить себе вины перед умершими родителями. Оставшимся в живых кажется, что сделано было не все, что надо было, что возможно было сделать для тех, кого уже нет.

«Если бы я взял отпуск летом и съездил домой, — думал Веснин, — то мог бы настоять, чтобы мама еще раз вместе со мной отправилась к Петрову. Да, наконец, свет не клином на одном Петрове сошелся. После визита к Петрову она ведь еще разыскивала учебники для школы, купила кактус… Надо было мне с ней в Москву съездить. Нет, тут дело не в Петрове, не в кактусе. Совсем не то надо было сделать. Я должен был после доклада в академии послать телеграмму домой… Как скуп я был на внимание, на ласку!»

Эта мысль жгла Веснина.

«Она хотела написать Ронину, она хотела через моих друзей найти путь ко мне…»

Он шел по улицам, боясь зайти домой. Он снова повторял эти бесконечные если бы, эти зачем, для чего, почему, все то, что он уже произносил однажды, бродя ночью по улицам после смерти Мочалова. Он сам не заметил, как вышел на Университетскую набережную.

В окнах квартиры Мочаловых горел свет. Веснина потянуло к ним.

Его встретили приветливо. Ольга Филаретовна печатала на машинке. Она по-прежнему работала в ГЭРИ, или, как он теперь назывался, Институте имени Мочалова. Оля готовила уроки.

Дверь в кабинет Александра Васильевича была приоткрыта. Веснин заглянул туда. В полутьме он увидел кожаное кресло с высокой спинкой и широкими деревянными подлокотниками. Веснину показалось, что вмятины на спинке и кожаной подушке еще сохранили очертания крупной, грузной фигуры Мочалова.

Новое выражение на лице Веснина не ускользнуло от Ольги Филаретовны.

— Когда я начал работать над магнетроном, — сказал Веснин, — мне думалось: если я добьюсь своего, то, значит, не напрасно жил на свете. И вот добился. Магнетронные генераторы всеми признаны. И теперь так пусто…

Он замолчал.

— Вы похожи сегодня на Александра Васильевича после которой-нибудь из его очередных удач, — сказала Ольга Филаретовна. — Но Александр Васильевич был старше вас, и он всегда скоро приходил к тому, что сразу излечивало его. Александр Васильевич был от природы человеком неуравновешенным. Человеком настроения. Но он не позволял себе поддаваться своим преходящим настроениям. Он говорил, что с окончанием почти всякой большой, длительной работы приходит подавленное состояние. И он знал средство, которое всегда помогало ему.

Широко открытые, грустные сегодня глаза Веснина и та живость, с какой он подался вперед, говорили о том, что он готов ухватиться за любую попытку утешения.

Ольга Филаретовна видела это и потому продолжала:

— Заменить законченную работу, работу, которой был отдан весь жар сердца, может только новая работа, говорил Александр Васильевич, но не всегда он имел эту возможность… Ему мешали, очень мешали…

Веснин долго молчал.

Словно невидимая тончайшая нить, подобная тем, какие Мочалов умел создавать из кварца на ослепительном кислородном пламени, связывала Веснина с этой семьей.

Только сейчас он увидел, как вытянулась за этот год Оля. Волосы, уложенные в две толстые косы, и высокий воротник школьного платья делали ее теперь внешне совсем не похожей на отца.

Ольга Филаретовна очень похудела за то время, что Веснин не видел ее. В волосах появилась седина. Но брови были тонки и легки, а очертание лба стало еще прекрасней, оттого что теперь она оттягивала все волосы назад, еще более упростив прическу.

Веснину хотелось сказать:

«Как сильно, должно быть, любил вас обеих Александр Васильевич, как, должно быть, глубоко и крепко он вас любил!»

Но сказал он совсем иное:

— Ольга Филаретовна, работы еще бездна. Надо создавать новые, еще более мощные генераторы, увеличивать устойчивость их работы, добиваться еще более коротких волн…

— Александру Васильевичу и здоровье, и другие обстоятельства не позволяли работать столько, сколько он мог бы и как хотел, но вы…

— Ужасно трудное дело — снова начинать, — печально сказал Веснин.

— И так будет всю жизнь, Володя. Человек рожден на труд.

Веснин смотрел на Ольгу Филаретовну и думал о своей матери. Ему хотелось сказать: «У меня мать умерла». Он сидел молча, размешивая ложечкой остывший чай.

Оля рассказывала про город Керчь, куда этим летом ездила к своей тетке, сестре отца. Она говорила о склепах и древних надгробиях, о надписях на камне, проживших тысячи лет.

— Каждый из нас в определенном возрасте открывает вдруг, что мир состоит не только из тебя одного, — с улыбкой заметила ее мать. — По-видимому, такое открытие многогранности и безграничностей мира Оля сделала этим летом в городе Керчи, и поэтому именно Керчь кажется ей такой прекрасной.

Веснин кивал головой в знак согласия, но слова не доходили до его сознания. Он вздрогнул вдруг, будто очнувшись от сна, когда Оля прочла стихи древнего поэта Вакхилида:

Несколько лет спустя, в годы Великой Отечественной войны, Веснин не раз вспоминал древние стихи, прочитанные Олей. Он вспоминал их и в тот печальный день, когда узнал о том, что в боях за город Керчь была смертельно ранена капитан медицинской службы Ольга Александровна Мочалова.

«Да, — думал Веснин, возвращаясь от Мочаловых, — жизнь моей матери была прекрасна, потому что она жила для других и нас, своих детей, стремилась научить этому. Памятью об этой достойной жизни могут быть только достойные дела. Я обязан работать лучше, больше…»

Веснина толкнул прохожий, который спешил к трамваю, толкнул и крикнул, обернувшись:

— Вы в портфеле утюги, что ли, носите?

Веснин взглянул на свой новый красивый портфель с серебряной гравированной табличкой — подарок наркома:

«Почему он в самом деле такой тяжелый?»

И вдруг вспомнил, что положил в портфель толстый том — Сборник инструкций по энергохозяйству, правила и нормы по технике безопасности. Эту книгу у него просил Оленин, но он не дал, хотел прочитать сам. Для чего?

«Да ведь сегодня включают газовую сеть в новом помещении КБ и в первый раз зажигают новые печи! — спохватился Веснин. — Я ведь хотел еще раз внимательно изучить по Правилам и нормам, какие следует принять предупредительные меры, чтобы избежать несчастных случаев при пуске… А потом…»

Веснин остановился, он почувствовал, что у него выступает холодный пот:

«Я сказал Чикарькову, чтобы он зажег спичку и поднес к горелке…»

Веснин вспомнил про все многочисленные аварии, о которых ему рассказывал старик Мухартов во время поездки на станцию Медь.

…Тяжелый взрыв произошел на заводе около трех лет назад, когда директором был еще Шестериков. Взрыв произошел в цехе рентгеновских трубок, когда там снова начинали работу после капитального ремонта. Как полагалось по инструкции, продули газовые трубы и проветрили помещение. Стали зажигать первую горелку, но произошел хлопок — вместо спокойного пламени резкая вспышка, и сразу же горелка погасла. Кто-то из рабочих сказал, что в помещении пахнет газом, другие говорили, что никакого запаха нет. Начальник цеха распорядился включить электрический вентилятор, который имелся в одном из окон цеха. И как только замкнули рубильник, крыша цеха взлетела на воздух. Четверо рабочих были убиты на месте, начальник цеха тяжело ранен, помещение совершенно разрушено… Потом говорили, что это искра от рубильника вызвала зажигание взрывчатой смеси воздуха и газа, которая образовалась в помещении…

…Еще более страшный взрыв произошел на заводе во времена Разоренова. Тогда пламя каким-то образом проникло в главную магистраль к газгольдеру. Огромный колокол размером с трехэтажный дом взлетел на несколько десятков метров вверх и затем рухнул на соседнее здание…

Веснин оставался неподвижным только одно мгновенье. Судорожно стиснув свой портфель, он бросился бежать по направлению к заводу. Конечно, правильнее всего было бы бежать в обратном направлении, к ближайшей стоянке такси, и там взять машину до завода, но Веснин не мог сейчас соображать ясно и логично. Он пробежал одну трамвайную остановку и опомнился только на полпути к следующей, когда его с грохотом обогнал трамвай. Веснин остановился. На дороге показался грузовичок. Отчаянно размахивая руками и портфелем, Веснин встал на пути машины. Вид у Веснина был такой, что водитель без лишних расспросов согласился ехать на завод, хотя это было ему совсем не по пути.

Когда миновали железнодорожный мост, Веснин увидел ярко освещенные окна главного семиэтажного корпуса завода; красноватые искры вылетали из труб стекольного цеха. Это уже несколько успокоило молодого инженера.

В проходной завода было тихо. Веснин быстро пошел к зданию КБ. В вестибюле у табельной доски за столиком дремал дежурный вахтер. Увидев начальника КБ, он встал, вытянулся и приложил руку к козырьку фуражки,

Веснин поднялся на второй этаж, в новое помещение, где должны были сегодня зажигать печи. Там негромко рокотали насосы. Горело только дежурное освещение.

Навстречу Веснину вышел невысокий чернявый молодой человек в синем комбинезоне. Это был новый монтер, принятый на работу Олениным в отсутствие Веснина.

— Где же Оленин, — спросил Веснин, — где Чикарьков, Соркин, Бельговский? Куда они все ушли?

— Да ведь первая смена кончилась, Владимир Сергеевич, — ответил монтер. — Продули газовую сеть, зажгли печи и ушли.

И монтер стал рассказывать о том, как все это произошло.

Веснин смотрел на монтера, слышал каждое его слово, но общий смысл рассказа ускользал от его внимания. Наконец, сосредоточившись, Веснин понял, что его ждали, что Оленин не считал себя вправе пускать цех, зажигать печи. Весь коллектив собрался на торжество…

— Потом Иван Егорович сказал, что начальник ушел очень расстроенный…

— Что? Какой Иван Егорович? — переспросил Веснин.

— Мастер наш, товарищ Чикарьков.

— А вы? Что вы тут делаете? — Веснин все так же пристально глядел на монтера.

— Я дежурный в эту смену. Конечно, обидно, товарищ начальник, что вам не довелось самому печь зажечь. Техник, Александр Михайлович Соркин, речь сказал насчет Маяковского и стихи читал. Очень, очень было торжественно! Вроде как бы корабль на воду спустили…

Веснин смотрел все так же тупо, равнодушно, пристально. Монтеру стало неловко:

— Вы вроде не узнаете меня, Владимир Сергеевич? Веснин действительно никак не мог вспомнить, где он раньше видел этого человека.

— Я ведь Николаев, — продолжал тот. — Помните, на корабле я тогда на ЗАСе дежурил. Мы с вами тиратроны перепаивали. Вот отслужил свой срок и написал Никите Степановичу, товарищу Рубелю. Он мне посоветовал сюда поступить, к вам.

Веснин сел за стол Оленина и долго сидел, положив голову на руки. Потом он встал и медленно прошел по всему огромному залу. Он смотрел на разноцветные трубы, протянутые вдоль колонн, на блестящие медные рожки кранов и горелок, на черные чистые корпуса новых печей — все это было смонтировано в его отсутствие, все это было создано трудом его товарищей.

Веснин останавливался, когда видел новые, остроумно придуманные и смело примененные приспособления. Многое из того, на что он обратил внимание, радовало новизной устройства, но были вещи, которые казались ему лишь нарядными и забавными игрушками, без которых можно было бы обойтись. Однако он понимал, что вся эта несколько чрезмерная красивость была наведена из любви к своей работе. Видно было, что люди радовались создавая этот цех.

На одной из печей Веснин увидел автоматический регулятор, конструкция которого была ему незнакома. Он долго рассматривал этот прибор, но так и не смог уяснить принципа его действия.

«Это всё они сделали так самостоятельно, так смело», — думал Веснин.

И ему стало стыдно за свое малодушное волнение, за свой страх, за мысли о возможности аварии, за недоверие к своим испытанным соратникам, к такому слаженному, дружному, четко работающему коллективу.

Он вспомнил, как смело, решительно, рискованно действовал полтора года назад директор завода Жуков, когда доверил ему, еще неопытному инженеру, монтаж сварочного прерывателя в цехе цельнометаллических ламп.

«Руководитель, — думал Веснин, — должен уметь доверять своим подчиненным Да, коллективу конструкторского бюро, КБ-217, можно доверять. Спаянный общей любовью к своему делу, к своей организации, к своей стране и ее великим идеям, коллектив людей подобен единому стройному организму».

Веснин подумал, что теперь с ним лично могло случиться что угодно, он лично мог бы вовсе выбыть из состава работников заводской лаборатории, но конструкторское бюро, КБ-217, будет существовать, будет работать и без него.

«Этот молодой, растущий, развивающийся коллектив, — размышлял Веснин, — это и есть самое дорогое, самое ценное из всего, что было создано за время работы над магнетроном».

Веснин вышел на заводской двор, когда уже отзвучал гудок к ночной смене. После полумрака опустевшей лаборатории свет фонарей на заводском дворе казался ослепительно, режуще-ярким. Веснин прикрыл на мгновенье глаза рукой, и, когда он опустил руку, фонари дрожали перед его взором, затуманенные расплывчатой, мутной дымкой Глаза его были мокры от слез. Веснин достал из кармана конверт с киевским штемпелем, но было невыносимо тяжко еще раз вынуть из конверта роковое письмо.

По заводскому двору рабочие и работницы вечерней смены спешили к проходной. Веснин опустил письмо обратно в карман и зашагал со всеми к выходу.

— Передаем заводскую хронику, — услышал Веснин давно знакомый голос диктора заводского радиовещательного узла.

И новости тоже были, казалось, давно знакомые: продолжается прием в вечернюю школу рабочей молодежи… цех радиоламп, руководимый инженером Роговым, прочно удерживает первое место в соцсоревновании…

Веснин не сразу сообразил, о чем идет речь, когда услыхал:

— Сегодня успешно вступил в строй действующих новый экспериментальный цех в конструкторском бюро, где начальником товарищ Веснин.

Молодой инженер поднял голову. Он увидал черное небо и в разрывах туч семь звезд — созвездие Большой Медведицы. Он вспомнил, как всего лишь несколько месяцев назад он написал в Киев своей матери:

За последнее время мне удается все, за что ни возьмусь… Когда я вечером шел от хирурга Петрова, то в небе не было ни одной Малой Медведицы, а все только сплошь самые большие…

«А ведь они уже тогда знали, всё знали — и мать и сестры… Они знали, что надежды никакой уже нет!» — стиснул зубы Веснин.

Передача заводской хроники продолжалась. Теперь диктор читал статью из заводской многотиражки. Речь шла о новаторах, передовиках производства.

*

Навстречу рабочим вечерней смены, с которыми шел Веснин, двигалась толпа рабочих ночной смены. Проходя мимо громкоговорителя, каждый невольно замедлял шаги, чтобы услышать имена своих отличившихся товарищей.

Свет фонарей выхватывал из тьмы то одну группу людей, то другую. Многих из них Веснин знал, но еще больше было таких, кого он видел сейчас впервые. Веснин остановился у скамьи под фонарем. Ему захотелось опуститься на эту скамью и позже, когда заводской двор опустеет, еще раз прочитать полученное из Киева письмо. Но кто-то окликнул его, взял под руку, увлек за собой. Это был технический директор завода Аркадий Васильевич Дымов.

— Хочу поздравить вас, Владимир Сергеевич, с заслуженной победой, — сказал Дымов. — Мы здесь, на заводе, всегда высоко ценили ваши работы, но никто не предполагал, что отделение технических наук Всесоюзной академии примет это так единодушно, с таким энтузиазмом. Николай Николаевич Кленский рассказал мне об этом со всеми подробностями.

Веснин печально улыбнулся:

— То, что нам с вами, Аркадий Васильевич, сегодня кажется новым, значительным, возможно, несколько лет спустя будет казаться нам наивным, а другие об этом совсем позабудут. У тех, кто будет жить после нас, возникнут более широкие идеи, замыслы их будут смелее, исследования — глубже. То, над чем мы сейчас бьемся, покажется им робким, детским лепетом…

— Несомненно, так оно и должно быть, — согласился Дымов. — Но в этом непрестанном движении вперед к неведомому и заключается суть, смысл и радость жизни. Жизнь — это поступательное движение, это непрерывное изменение. И всё почему-либо остановившееся в своем развитии неизбежно обречено умереть, исчезнуть…

— Умереть, исчезнуть… — прошептал Веснин, и слезы снова обожгли ему глаза. Он остановился и вытер платком лицо. — Работа, труд, — сказал он громко, боясь, что Дымов заметит его состояние, — это остается. Помню в детстве я построил баррикаду из диванных подушек и притаился за нею. Мать, думая, что я уснул, прикрыла меня своей шалью. И они с отцом стали говорить тише. Мать читала отцу какую-то книгу. Мне врезалась в память фраза: «Не работал, нашел — этому не верь. Не работал — не нашел. Работал, нашел — вот истина…» И Мочалов мне говорил: «От работы, даже направленной по неверному пути, даже от такой, какую придется бросить, остается опыт. От безделья ничего не остается…»

— Однако довольно философии, — возразил Дымов, — хотя вопросы жизни и смерти — это именно то, что не может не волновать… Я хотел поговорить с вами о магнетроне. Скоро наш опыт работы по производству магнетронов придется передавать другим заводам. Давайте обсудим, что следует оставить в конструкции и технологии, что надо будет в первую очередь изменить, усовершенствовать, чтобы не создавать лишних затруднений тем, кому поручат осваивать этот прибор.

Уже далеко позади остались корпуса завода, далеко впереди видны были огни города. Инженеры шли по пустынному в этот поздний час проспекту и говорили о магнетроне.