Едва Веснин появлялся в КБ, как все его молодые сотрудники устремлялись к нему со своими наивными вопросами и предложениями, которые им самим, конечно, казались неотложными, важными, решающими. Когда Веснин входил к себе в кабинет, они врывались туда, окружали письменный стол, говорили все разом, перебивая друг друга. Если он шел по двору, его сопровождала свита юных сотрудников, которые полагали, что они еще недостаточно подробно обсудили со своим начальником порученную им работу и что именно сейчас, в эту минуту, тут, на заводском дворе, решается судьба всего КБ-217. Эти стихийные производственные совещания иногда занимали и весь обеденный перерыв. Так и не дойдя до заводской столовой, Веснин опускался на скамью у фонтана, где охлаждалась отработанная вода из цехов.
Меньше года назад у этого же фонтана, на этой же скамье сидел маленький, крепкий, румяный старик и, глядя на Веснина своими ясными, светлыми глазами, говорил с ним о синей тетради, о Сыркине-Буркине, убеждал его упражнять свои способности, работать всю жизнь в однажды принятом направлении, со всей добросовестностью… Много произошло на заводе перемен, а фонтан все еще носил неофициальное прозвище «Большой Студенецкий». Впрочем, иногда его именовали «бывший Большой Студенецкий».
Веснин, давая своим теперешним солидным тоном нескончаемые разъяснения и указания, думал о том, что если бы ему пришлось руководить не маленьким КБ, а заводом, то, верно, у него лопнула бы голова.
«Молодой человек, — говорил Веснину Болтов, — установившийся беспорядок легче вытерпеть, чем период установления порядка».
Однажды, когда Веснин и его неугомонные сотрудники шли мимо фонтана, им повстречался Муравейский.
— Приветствую вас, Вольдемар! — произнес Михаил Григорьевич. — У вас в КБ, я вижу, неправильно разрешена транспортная проблема: подчиненные ездят на вас, вместо того чтобы вы ездили на них.
— А вы, Миша, думаете — это так просто: запряг и поехал…
— Совершенно верно, Володя! Держи вожжи ровно да погоняй! Причем основное — это не дергать, не задергивать, а то шарахнутся и понесут.
«Да, основное — это не дергать, не задергивать сотрудников, — размышлял Веснин. — Надо планомерно, исподволь наладить ровную, ритмичную работу КБ».
Эти рассуждения Веснина были, совершенно правильны, но, увы, в его практической деятельности все получалось наоборот. Он хватался то за одно дело, то за другое; упуская существенное, он распылял свое внимание и силы на мелочи.
Однажды увидев, что отдельные строки в дневнике Федора Непомнящих написаны карандашом, Веснин не только заставил студента переписать весь дневник, но еще обратился по этому поводу с речью ко всему коллективу:
— Мы не геологическая экспедиция, где образцы завертывают в бумагу, надписанную графитовым карандашом, для того чтобы буквы не смыло дождями. Пишите чернилами, разборчиво, подробно, ставьте всюду даты. Четко написанную страницу читаешь сразу, как партитуру, сразу видишь все данные, все выводы. А когда написано так, что каждую букву приходится угадывать, то тратишь много времени зря, пока доберешься до общего смысла.
Затем он произнес небольшую речь о том, как важно соблюдать точную терминологию:
— Вот Егорова пишет вместо импульс — вспышка. А ведь мы, товарищи, сами создаем теперь не только новую технику, но и новую терминологию в этой области техники. Надо очень тщательно и обдуманно выбирать всякие словосочетания, соблюдать единообразие, не засорять языка…
После этой беседы дипломанты стали приставать к Веснину с вопросами из области языковедения. Особенно старался Гайк Гошьян:
— Почему мы говорим анодное напряжение, а не катодное? Ведь в наших схемах заземляется анод, а под высоким напряжением находится именно катод. Ведь точнее будет сказать катодное напряжение…
Веснин вздыхал и думал: «Зачем я заговорил о тер* минах? Кто меня за язык тянул?»
А любознательный Гайк являлся с новым вопросом: почему называют словом «выключатель» прибор, который и выключает и включает? Не будет ли точнее ввести в терминологию КБ, а затем и всей советской электротехнической литературы новое слово — ключатеяь?
— Всякая терминология условна, она сложилась исторически, — методично объяснял Веснин. — Не к чему ломать то, что установилось, вошло в обиход. А вот для вновь создаваемых приборов, для вновь вводимых понятий мы можем свободнее выбирать названия, добиваться наибольшей точности, строгости, выразительности…
Старательная Милочка Егорова обзавелась техническими словарями и словарем иностранных терминов. Она поминутно листала эти книги, для того чтобы возможно точнее употреблять те новые для нее слова, о которых говорил Веснин. Она сначала вела свои записи начерно, а потом старательно переписывала их набело.
Гайк Гошьян принес Милочке пачку переводных картинок с голубками, сердцами и незабудками:
— Это для полей вашего лабораторного дневника.
— Адресом ошиблись, — заступился за девушку Федя Непомнящих. — Сии украшения должны быть препровождены товарищу Капралову, дипломанту старшего поколения.
Действительно, Игорь Капралов придавал непомерно большое значение внешнему виду своего лабораторного дневника. Он рисовал замысловатые виньетки и орнаменты для заглавных страниц, бегал к тете Поле за утюгом и тщательно проглаживал все графики. Особенно много сил и изобретательности тратил Игорь на составление наилучших, наиболее приятного тона чернил. Вследствие этого его записи имели всякий раз иной цвет или оттенок, и это приводило Веснина в ярость.
Заботы Игоря о внешнем виде своих сочинений служили постоянным поводом для шуток. Молодые люди вырезали из черной бумаги кляксу и клали ее на чертеж Игоря, рядом с пустым опрокинутым пузырьком из-под туши. И хотя эта шутка повторялась неоднократно, Игорь всякий раз, увидев издали кляксу и опрокинутый пузырек, бросался с воплем к своему чертежу.
Ежедневно Веснин говорил себе:
«Скоро все оборудование будет смонтировано, войдет в строй; я смогу наконец заняться настоящей работой…»
И вот оборудование уже смонтировано, даже столы и стулья расставлены по местам, и книжные шкафы заполнены справочниками, но стоило Веснину лишь немного задуматься о своих собственных будущих экспериментах, как тут же выяснялось, что без всякой видимой причины, просто «вдруг» завалился тяжелый распределительный щит, который, оказывается, неправильно укрепили на стене, или так же «вдруг» отключилось электропитание печи, потому что бригадир монтеров Саня Соркин решил применить свой собственный, весьма оригинальный, но совершенно непригодный в данных условиях метод монтажа…
КБ выглядело совсем не так, как это рисовалось когда-то воображению Веснина, и сам он занимался вовсе не тем, о чем мечтал, начиная работу над магнетроном.
Иногда после целого дня мелочной административной деятельности, сидя у стола, заваленного распухшими «делами», Веснин чувствовал себя так, словно он очутился на дне глубокого колодца, откуда и голоса не подать. А наверху в это время цветут цветы, зреют плоды, идет жизнь…
Он с грустью вспоминал то беззаботное время, когда сам держал в руках визжащую электродрель или прогревал газовой горелкой трубки вакуумной схемы и слесарь Костя Мухартов, всегда готовый помочь, работал рядом, насвистывая веселую песенку. А руководитель бригады старший инженер Муравейский тоном непогрешимого оракула давал им авторитетные указания, обучая их новым приемам работы. И казалось Веснину, что все это было так давно и так далеко, как те коробчатые змеи и детекторные радиоприемники, которые он строил в детстве в Киеве с Толей Сидоренко.
Но вот снова к столу подходил кто-нибудь из работников лаборатории или мастерской с жалобой, претензией, деловым предложением или просто так, ради того, чтобы обменяться мнениями. И Веснин опять должен был давать указания, делать распоряжения…
«Все наладится, все утрясется, — пытался успокоить себя Веснин. — Прав Болтов: ничего не может быть беспорядочнее периода установления порядка».