На деревянном табурете, сиденье которого было утверждено на трех когтистых звериных лапах, вырезанных из карельской березы, восседала Наталья Владимировна Студенецкая. На таком же, как табурет, вычурном и тяжелом маленьком столе лежала цветная литография с картины Левитана Над вечным покоем. Этот «вечный покой» Наталья Владимировна воспроизводила на куске сурового полотна посредством цветных ниток. В данный момент в пяльцах был зажат фрагмент реки. Вода в этой реке с каждым стежком становилась все холоднее, все жестче.

Рядом с литографией на том же столике — стопка книг: Метерлинк — Любовь цветов, две книги Крашенинникова — Целомудрие и Девственность, Крипелин — Строение тела и характер.

До того как Наталья Владимировна взялась за Левитана, она с не меньшим рвением занималась художником Верещагиным. Его картину Апофеоз войны она выполнила методом аппликации. Это произведение ее иглы — груда бледно-розовых и серых черепов на фоне синего бархата — висело на стене между двумя книжными шкафами, наглухо застекленное и прочно окантованное. Сегодня Апофеоз произвел на Константина Ивановича особо удручающее впечатление.

— Наталья Владимировна… — Он опустился на один из табуретов с когтистыми лапами. — Наташенька, психология — это по твоей части. — Он посмотрел на книжные шкафы, набитые Хиромантией, Физиогномикой, сочинениями Ломброзо, Фрейда, Арцыбашева… — Как восстановить в памяти, — спросил Константин Иванович, — то, что хочешь вспомнить и не можешь?

В ответ посыпались имена психологов, психиатров, невропатологов, древнейших и новейших философов… Наталья Владимировна приводила множество примеров, почерпнутых из сочинений виднейших авторов, повторяла их наиболее примечательные высказывания.

— В итоге опытов, — отчетливо произнося каждое слово, говорила она, — бесспорно установлено, что осознание принципа, понимание ситуации не вызывает отрицательного действия сходства. Основные характерные ошибки: иногда путаница, иногда забвение.

«Она совершенно у меня одичала, — думал Константин Иванович. — За всю жизнь она ни разу не побывала в оперетте. В кино ходит лишь на исторические картины».

— Могу вам процитировать слова Ницше, сказанные им по поводу памяти, — продолжала Наталья Владимировна: — «Я это сделал», — сказала мне память. «Но я этого не мог сделать», — сказала мне гордость и была непреклонна, и память должна была покориться ей».

«Все-таки она бедняга, — подумал Студенецкий. — Невеселая у нее жизнь».

— Вы говорите, как забыть, — проворчал он в ответ на цитату из Ницше, — а я просил помочь мне вспомнить.

— Вспомнить! Он просит помочь ему вспомнить!

Она опустила свою седую голову, ее длинное бесцветное лицо с квадратным подбородком, тонкая шея залились румянцем. Было жалко и смешно, что она еще сохранила способность вспыхивать, словно девочка.

— Что касается меня, то я, увы, все помню. Помню, как сидела с книгой в руках. Я тогда готовилась к выпускным экзаменам в харьковской гимназии. У нас в последнем классе ввели дополнительно педагогику. У меня в руках была книга Ушинского. Вы подошли ко мне и стали читать через плечо, вслух…

— «Желая запомнить адрес Сырникова, — смеясь, подхватил Константин Иванович, — живущего, положим, в Сокольниках, в Ельницкой улице, на даче Буркиной, я представляю себе нелепую картину: сокола, сидящего на ели в бурке, с сыром во рту. И это нелепое сближение… спасает от забвения необходимый для меня адрес».

Студенецкий, обрадованный таким великолепным доказательством свежести своей памяти, побежал в свой кабинет, зашагал там по зеленому бобрику, устилавшему пол, мурлыча себе под нос:

Но Сыркин-Буркин заставил его, помимо воли, вспомнить и черную бархатную ленточку, какие в те далекие времена многие молоденькие барышни носили на шее. У Натальи Владимировны когда-то на такой бархотке висел хорошенький золотой медальон.

От бархотки мечты Константина Ивановича перелетели к товарищу Бархатову Андрею Ивановичу. Старший лейтенант товарищ Бархатов из Главного Политического Управления возник в воображении Студенецкого с неотразимой силой.

Этот старший лейтенант не так давно был на заводе в кабинете технического директора. Очень вежливо товарищ Бархатов напомнил товарищу Студенецкому, что не следует оставлять на письменном столе никаких бумаг, если ожидается посторонний посетитель.

«Перо, карандаш и чистый лист бумаги — вот и все. В прошедший раз, когда я заходил к вам, у вас на столе лежал развернутый во весь лист проект реконструкции завода. К чему это? Вы не знаете меня, я вас…»

Константин Иванович остановился на полпути от окна к двери. Он почувствовал, как холодеют у него ноги, немеют пальцы. Где проект реконструкции завода, утвержденный главком вариант, так называемый «Большой вакуумный»?

— Я — на завод! — хриплым голосом грубо крикнул он Наталье Владимировне и кинулся вниз, во двор, где стояла машина, не отмытая еще после позавчерашней поездки, забрызганная грязью до самого верха.

Через пятнадцать минут он уже въезжал во двор завода, успев по пути обругать вахтера, который, зная технического директора в лицо, не потребовал пропуска, чтобы убедиться, есть ли на пропуске красная полоса, дающая право входа на завод в любое время и через любые ворота. Высунувшись из машины, Студенецкий кричал, что охрана потеряла всякую бдительность, что они распустились до безобразия, что он их подтянет, что он им покажет. Но кому «им», кто такие эти «они», Константин Иванович в данную минуту вряд ли мог бы объяснить точно.