В воскресенье Константин Иванович проснулся, как всегда, ровно в шесть. Еще лежа в постели, он стал вновь продумывать свой вчерашний разговор с Артюховым.

Вчера секретарь партийного комитета говорил с техническим директором скупее и короче, чем обычно. Было ясно, что он сдерживался, чтобы не сказать вслух все то, что думал. Он сказал далеко не все, что мог бы сказать. И когда Студенецкий припомнил весь разговор от слова до слова, он задумался над невысказанной вслух основной мыслью Михаила Осиповича. Хотя речь шла о насосах, но суть дела заключалась в осуждении равнодушного отношения технического руководства к изобретательству на заводе и к молодежи из инженерно-технического состава. Короче, имелся в виду в том числе все тот же Веснин.

Константин Иванович мог бы сказать Артюхову: «А кто в молодости помог мне или вам? Истинный талант всегда найдет свою дорогу. Почему теперь считается долгом волочить кого-то на помочах? Прежде этого не делали, а если провести статистический подсчет, то окажется, что в среднем усовершенствований и изобретений делалось не меньше. У юности все впереди. Это они должны содействовать нам, а не мы отдавать им последние силы. На скачках каждый бежит за себя, а не двое за одного. В этом безусловно прав был болван Френсис».

Но тут Студенецкий вспомнил еще и другие слова, сказанные тем же Френсисом при несколько иной ситуации:

«Веснин — вот что мне показалось интересным на вашем заводе!» — И вслед за тем резкий птичий возглас: — «Вы его недооценили? Нет, вы его сознательно затираете».

— Ложь! — так же, как тогда в автомобиле, возмутился сейчас Константин Иванович. Но теперь это возмущение относилось к Артюхову.

Он вскочил с постели, сунул ноги в туфли, набросил на плечи халат и зашагал взад и вперед по комнате.

«Почему вы, дорогой товарищ Артюхов, — мысленно произносил Студенецкий, — заставляете меня принимать всерьез ребяческий лепет, небрежный технический этюд, черновик? Вы хотите учить меня отношению к моему делу, но вы ведь совершенно здесь не компетентны. Авторские заявки, подобные той, за внимание к которой вы так ратуете, поступают в Комитет по делам изобретений тоннами…»

— Фу! — Студенецкий остановился посреди комнаты. — Фиии, как сказала бы Наталья Владимировна. Весь этот разговор — дурной тон…

«Совершенно верно. Я способен на кое-что большее, чем пустые слова. Я могу сам разработать и подарить нашей отечественной промышленности этот магнетрон, являющийся якобы изобретением Веснина и Ронина. Я покажу вам, друзья, как это делается по всем правилам искусства — lege artis. Но мне, когда я был в возрасте Веснина, приходилось работать самому».

Оставив, таким образом, в этой воображаемой дискуссии последнее слово за собой, Константин Иванович взял мохнатую простыню и пошел в ванну.

Полчаса спустя, одетый, выбритый, выпивший уже свой утренний кофе, Студенецкий сидел за письменным столом. Он предвкушал удовольствие хорошо поработать сейчас, когда голова так ясна и свежа.

Плотная, чуть желтоватая бумага с водяными знаками, отточенные карандаши, перья, счетная линейка, угольники…

Давненько, однако, он не работал дома.

К тому же его вдохновляли тщеславие и жажда мести, не грубой, не наглой, но мести красивой, джентльменской.

«Хотите магнетрон? — мысленно спрашивал он своего воображаемого оппонента. — Прекрасно, великолепно: будет вам и магнетрон».

Студенецкий решил составить проект нового отдела лаборатории завода, отдела, который будет заниматься специально и исключительно магнетронами сантиметровых волн.

— Нет, нет, — произнес он уже вслух, — отдел лаборатории — это не импонирует. Организуем конструкторское бюро — КБ; теперь это модно. Назовем его: Особое конструкторское бюро или Специальное конструкторское бюро — ОКБ или СКБ. Добавить указание на магнетрон — букву «М» в конце названия? Пожалуй, нет. Пусть лучше в наркомате присвоят этому бюро свой номер. Так будет звучать значительнее: Особое номерное бюро, Специальное номерное бюро, Бюро № икс.

«Да, надо показать им образцовый проект, — размышлял Константин Иванович. — Здесь все будет на должной высоте: и техническая сторона вопроса, и генеральные линии, и организация работ, расстановка людей. Расстановка людей — в этом суть. Англичане говорят: «Настоящий человек на настоящем месте». Вот в чем секрет организации коллективной работы. И Веснин будет в этом бюро поставлен на свое место и станет делать свое дело. Всякий человек, если он решается вступить в какое-либо объединение, должен понять, что он только зубчик, винтик или гаечка сложного механизма».

Себе технический директор оставлял роль человека, который поведет всю эту сложную механику, составленную из зубчиков, винтиков и гаечек.

— Веснин, Веснин! — бурчал он себе под нос. — При чем тут Веснин? А если бы, скажем, он заболел, погиб? Любого инженера посади в лабораторию, прикажи сделать магнетрон — и сделает! Теперь это называется социальным заказом.

«Инженерная карьера, — продолжал размышлять Студенецкий, — тем и заманчива, что люди со средними способностями могут, так сказать, творить, то есть испытывать такое же счастье, как, скажем, поэт, музыкант, художник, ученый… Да, творчество дает наивысшее наслаждение в жизни…»

Быстро набросав вступительную часть о народнохозяйственном и оборонном значении работ по проекту, Студенецкий решил несколько обогатить свою записку идеями покойного Мочалова. Это можно было сделать и без ссылки на автора. Ссылка не могла сейчас иметь значения — ведь ссылаться пришлось бы на неопубликованную, никому не ведомую записную книжку покойного.

Эту книжку Студенецкий положил себе в портфель, когда еще только приступал к изучению архива почившего академика. Константин Иванович книжку эту безусловно не похитил, не украл, просто взял во временное пользование, чтобы ознакомиться с нею подробнее. Как член комиссии, которой поручено было подготовить к печати неопубликованное наследие покойного, Студенецкий имел право и даже обязан был знать содержание всех рукописей Мочалова.

Константин Иванович открыл портфель, просмотрел лежащие там бумаги, затем развязал папку, в которой хранились материалы по магнетрону. Но ни заявки Муравейского и Веснина, ни копии статьи Веснина и Ронина, ни стенограммы совещания там не оказалось. Записной книжки Мочалова в портфеле также не было.

Студенецкий стал припоминать, когда же он в последний раз просматривал эти документы. В пятницу, то есть позавчера, он привез портфель с завода. В субботу — вчера — он его с собой на завод не брал. Следовательно, с пятницы портфель лежал дома.

У Натальи Владимировны со времени медового месяца сохранилась потребность время от времени проверять содержимое бювара, письменного стола и портфеля своего мужа. Ввиду того, что Константина Ивановича мало интересовала реакция жены на делаемые ею время от времени открытия, они оба обычно не обсуждали результаты этих маленьких ревизий. Но сегодня Студенецкий, выскочив из-за стола, ворвался к жене:

— Куда вы, черт вас возьми, суете бумаги, после того как их обнюхиваете? Сейчас же положите все обратно на место!

— Но я ничего не брала, вы ошибаетесь. — Она не отрицала, что трогала портфель. — В пятницу вечером вы бросили его на подоконник раскрытым, — добавила Наталья Владимировна.

Он опустился на стул.

— Что… что ты говоришь?

— Портфель не был заперт, как обычно. Он был едва застегнут всего на один ремешок. Я полагала, что следует все, что там было, привести немного в порядок.

— Но куда, черт побрал бы ваше усердие, вы дели стенограмму совещания, заявку Веснина, статью, отпечатанную на машинке, и записную книжку Мочалова, такую тоненькую, в немного потертом кожаном синем переплете?..

По мере того как он описывал внешность книжки, у него загоралась надежда, что жена сию минуту найдет и даст ему эту книжечку…

— Она была исписана формулами. Очень мало текста — знаете, таким прямым квадратным почерком… И нумерация страниц снизу в правом углу. А переплет из очень хорошей кожи, такой хороший кожаный переплет…

Нет, такой книжки там не было. Ни стенограммы, ни статьи Наталья Владимировна тоже не видела. О заявке она ничего сказать не может. Кажется, там были какие-то заявки в папке с надписью «На отзыв о полезности». Но книжечки в синем переплете она не видела. Быть может, он оставил эту книжку и бумаги на заводе?

Он не стал слушать ее предположений и, хлопнув дверью, вышел.

Наталья Владимировна обычно не лжет. Да и лгать ей сейчас было не к чему. Она сказала, что этих бумаг в портфеле не было и что портфель был не заперт.

Студенецкий закрылся у себя в кабинете и лег на диван. Предстояла довольно трудная задача: проследить мысленно весь свой позавчерашний день, шаг за шагом, минута за минутой.

Но вспоминалось иное. То робкая невестка Артюхова, Дуня, как она вошла в комнату, неся на вытянутых руках поднос, полный горячего печенья. То влюбленный взгляд Веснина тогда в цеху, когда Константин Иванович стал говорить о будущем производства радиоламп, о полной автоматизации всего технологического процесса… И возы, возы, медленно волочащиеся возы с приданым Натальи Владимировны, тающие снежинки на ее ресницах и ее мягкая коса…

Постепенно Константин Иванович отстраняет, гонит от себя прихотливые, своевольные образы, хранящиеся в памяти, и сосредоточивает свое внимание на том, что связано с тонкой плотной книжкой в синем переплете.

Когда Студенецкий, приводя в порядок бумаги Мочалова, впервые взял в руки эту синюю тетрадь и раскрыл ее, ему показалось, что она еще теплая, живая, словно ее только что листал сам Мочалов, — так характерны и своеобразны были отдельные мысли, формулировки. Записанные наспех фразы и вычисления поражали своей точностью и красотой. Эту область техники Константин Иванович считал собственным своим поместьем, и чужие исследования в этой области рассматривал как посягательство на свои права.

«Да, если б Мочалов прожил еще лет десять, двадцать…»

К Мочалову мертвому Студенецкий уже не ревновал электронику.

«Умер, — думал он о Мочалове, — такой молодой, такой молодой…»

Студенецкого всегда страшила мысль о возможности умереть. Он избегал ходить на похороны.

В сущности, эта книжечка ничем не отличалась от других черновых бумаг… На последней странице нетвердой рукой, неровными буквами было написано: Инженер В. С. Веснин, Электровакуумный завод… Возможно, именно эта приписка и привлекла тогда внимание Студенецкого.

Студенецкому было неприятно там, в кабинете покойного, держать в руках и листать эти черновые и отчасти интимные записи. И вот тут-то эта книжечка была опущена в портфель, с тем чтобы просмотреть ее на досуге, в другой обстановке. Назавтра комиссия принимала литературное наследство Мочалова, составлялась подробная опись. Ввиду отсутствия академика Волкова Константин Иванович сам руководил работой этой комиссии, и ему неловко было вынуть записную книжку Мочалова из собственного портфеля. Так она и осталась там, не попав в общую опись. Константин Иванович решил, что сможет внести эту тетрадь в список впоследствии, дополнительно, как «случайно обнаруженную», как находку.

Он сел, вынул из кармана носовой платок и вытер лоб: «Фу, какая ерунда! Как это так «случайно обнаруженная»? Где же я мог ее случайно обнаружить?»

Он скомкал носовой платок и снова сунул его в карман.

«Где? Позвольте, да хотя бы в кабинете научно-технического совета в правлении Треста слабых токов, в потайном ящике письменного стола».

Этот грандиозный стол когда-то заказывал сам Студенецкий, о потайном ящике знал он один.

«Простите, а вы совершенно уверены в том, что этот ящик известен только вам?» — живо возник в его воображении образ старшего лейтенанта Главного Политического Управления товарища Бархатова.

Константин Иванович встал и подошел к окну.

«Кончено. Этой записной книжки никто не видел, нигде она не значится. Следовательно, ее у меня не было и нет. При чем тут какой-то потайной ящик?»

Он снова сел к письменному столу. Теперь он был почти спокоен.

«Стенограмма доклада — это машинописный материал. Копии давались ряду лиц. Трудно было бы все с точностью учесть, за копии никто из получивших не расписывался. Могло случиться, что я получил, а мог и не получить, мог передать кому-либо, а тот не вернул… Да и вообще, кто меня об этой стенограмме спросит? Что касается статьи Веснина и Ронина, то этот материал Ронин дал Алле Кирилловне. Она, конечно, сделала в своем регистрационном журнале пометку, кому именно передана бумага, но дальнейшее — это уже не ее ума дело. Да, у Аллы Кирилловны есть запись об этой бумаге, но не Алле Кирилловне знать, что было предпринято с этой бумагой. Кроме того, ведь это всего лишь копия.

Совершенно невосстановимым документом, следовательно, можно пока считать только записную книжку Мочалова. Но кто о ней знает? По-видимому, никто. Показания Ольги Филаретовны, супруги Мочалова, не могли бы иметь значения. Хотя она и была его секретарем, но она не инженер, не математик, не физик. Вряд ли, даже будучи опрошенной — что, конечно, трудно предположить, — она могла бы толком рассказать, о какой тетради идет речь. Что понимает она в этих тщательно оберегаемых ею от пыли и сырости бумагах? Кто будет спрашивать ее о тетради, которая никому не ведома?

Много говорилось о переписке Мочалова с виднейшими зарубежными учеными нашего столетия. Ходили слухи, что однажды Александру Васильевичу Мочалову писал Ленин. Известно было письмо Ленина по вопросам радиотехники, адресованное в Нижегородскую лабораторию профессору Бонч-Бруевичу. Не исключено было, что среди бумаг Мочалова могло бы оказаться письмо или записка Ленина. Предполагаемое неопубликованное письмо Владимира Ильича — вот что будет занимать всех, а вовсе не одна из десятков записных книжек Мочалова.

Невероятно, чтобы кто-либо из членов комиссии вдруг упомянул о записной книжке в синем переплете. Следовательно, нечего о ней и думать. Исключено.

Да, собственно говоря, все документы, которых сейчас, сию минуту не оказалось в голубом портфеле, не были снабжены грифом секретно. Формально они не относились даже к той категории, которую принято обозначать: для служебного пользования».

И все же Константин Иванович перебрал содержимое своего портфеля от листика до листика, сложил стопочками, снова разложил по листику…

То ему казалось, что он, конечно, сунул эти три документа в портфель в пятницу перед уходом из кабинета, то ему мерещилось, что все эти бумаги преспокойно лежат в ящике стола на заводе.

— Наталья Владимировна! — позвал он ослабевшим, старческим голосом. — Наташа!

Он встал и направился в комнату жены.