Когда кончилась оккупация, меня назначили в Марсель заведовать сборным пунктом для возвращающихся моряков. Как-то ночью я стал раздумывать о своем прошлом и будущем. Конечно, моя работа нужна, но ведь ее может выполнять любой другой офицер, а подводные эксперименты, которые мы начали по своему почину, не могут не представлять интереса для военно-морского флота. Подводным пловцам по плечу самая разнообразная работа, в том числе связанная с обследованием и ремонтом поврежденных и торпедированных судов.

Чтобы убедить министерство, что я под водой принесу больше пользы, я отправился в Париж и показал адмиралу Андре Лемонье и его штабу фильм о работе на затонувших судах с участием Дюма и Тайе. На следующий день я уже ехал в Тулон с поручением возобновить подводные опыты.

Тайе был рад оставить свою временную работу лесника. Мы привлекли Дюма как вольнонаемного специалиста и заняли письменный стол в канцелярии начальника порта, поставив дощечку с надписью Groupe de Recherches Sous-Marines (Группа подводных изысканий). Начальником группы был старший по чину Филипп. Все наше снаряжение составляли два акваланга. Конечно, это не мешало нам при каждой возможности рекламировать самих себя в качестве мощного отдела Марин Насьональ.

К нам направили трех младших офицеров: Мориса Фарга, Жана Пинара и Ги Морандье. Дюма быстро научил их работать с аквалангом и сделал их инструкторами подводного плавания. Мало-помалу мы обзаводились средствами, людьми, мотоциклами, грузовиками, а вскоре у нас появилось и свое суденышко, новенькая моторная лодка «Л’Эскилляд».

После «Л’Эскилляд» мы получили двухвинтовой катер ВП-8 длиной в семьдесят два фута, который Тайе переоборудовал в водолазную базу, установив специальные площадки, баллоны со сжатым воздухом и рекомпрессионную камеру. В это же время мы изготовили акваланги для британского военно-морского флота. Сэр Роберт Дэвис, глава крупнейшей в мире фирмы водолазного снаряжения, купил право производить акваланги в Великобритании.

Нашим наиболее крупным приобретением был «Альбатрос», настоящая плавучая водолазная база, переданная нам военно-морским министерством. «Альбатросу» было всего два года, однако он успел многое пережить. Он еще не сошел со стапелей, не был даже покрашен, когда его захватили на немецкой верфи русские. Они передали судно англичанам, и оно бросило якорь на Темзе. Затем «Альбатрос» очутился во Франции. Некрашеный, сменивший несколько владельцев, он попал к нам довольно запущенным. В Группе подводных изысканий «Альбатрос» обрел наконец счастливую гавань. С огромным увлечением, забыв обо всем другом, мы принялись оборудовать наше новое судно. Окрестили его «Инженер Эли Монье» — по имени моего знакомого, морского инженера, который погиб, ныряя, из-за несчастного случая.

На «Дальтоне» мы освоились с большой глубиной, благодаря «Эли Монье» приобщились к океанографии. На нем мы побывали у берегов Корсики, Сардинии, Туниса, Марокко и на просторах Атлантики. С нами ходили научные работники; они расширили наши познания о море и сами увлеклись аквалангом, который позволял им своими глазами наблюдать подводную жизнь.

Штаб утвердил планы работ подводных пловцов; мы ныряли под контролем видных специалистов, в том числе военных врачей Ф. Девилля и Дюфо-Казенаба. Жан Алина заведовал нашим «домом игрушки», где он изобретал и изготовлял новые маски, скафандры, оружие и светильники. Там мы сконструировали и подводные сани, которые позволяли буксировать пловца со скоростью шести узлов; с ними было гораздо легче заниматься поиском.

Мы придумали удобное приспособление: на поясе укреплялся буек с тросиком и грузом. Если подводный пловец, идя на санях, замечал что-нибудь интересное, он выбрасывал буй и шел дальше. Другой аквалангист мог спуститься по тросику вниз и обследовать замеченный предмет.

Наша группа установила связь с океанографическими и водолазными учреждениями в Великобритании, Германии, Швеции, Италии.

В войну британский флот исследовал восприимчивость организма ныряльщика к подводным взрывам. Профессор Дж. Б. С. Хэлдейн, руководитель многих опытов, писал:

«Нужно быть по-настоящему отважным человеком, чтобы искать магнитные мины в мутной воде, особенно если на ваших глазах подрывались ваши товарищи. Нужна сверхчеловеческая смелость, когда знаешь, что если ты, услышав шипение мины, поспешишь наверх, то в лучшем случае будешь парализован на всю жизнь, в худшем разорван в клочья».

Нас втравил в это малоприятное дело Дюма — неисправимый любитель острых ощущений под водой.

Приехав на воскресенье в Санари, он решил наглушить рыбы и швырнул в воду итальянскую ручную гранату. Через две-три секунды на поверхность всплыло несколько оглушенных рыбешек. Тайе нырнул и собрал на дне вдесятеро больше: яркое доказательство того, что глушить рыбу — крайне расточительный способ лова, если вы не можете нырнуть и собрать весь улов.

Дюма бросил вторую гранату. Она не взорвалась. Выждав несколько минут, он нырнул проверить, в чем дело. Граната лежала на глубине пятнадцати футов, от нее поднималась цепочка пузырьков, однако Диди не понял, что это означает. Граната взорвалась как раз под ним — самый худший вариант, потому что взрывная волна идет туда, где плотность воды меньше.

Осколки ему не грозили, из-за сопротивления воды они теряют ударную силу уже через несколько футов. Зато взрывная волна может оказаться смертельной для человека. Тайе увидел, как Дюма выбрался на мелкое место, встал и, шатаясь, побрел к берегу. Его основательно тряхнуло, но повреждений не было.

Удар взрывной волны разрушает мозговую ткань. Мы познакомились с работами англичан; получалось, что Дюма должен был погибнуть. Видимо, сопротивляемость ныряльщика взрывной волне намного выше, чем предполагалось…

И вот Дюма и Тайе решили как следует проверить эту гипотезу. У Хэлдейна сказано: «Чтобы выяснить, насколько велика опасность, полезно провести опыты над животными, но эти опыты не скажут нам точно, что может вынести человек. Здесь требуются люди смелые и увлеченные своим делом, готовые пожертвовать собой».

Мы по двое погружались в воду, и с каждым разом все ближе к нам взрывали фунтовый заряд тола. Опыт прекращали тогда, когда ощущения от взрыва делались очень уж неприятными. Главная опасность состояла в том, что мы могли, ничего не почувствовав, получить внутренние повреждения. Тем не менее программа была благополучно завершена.

Взрыв динамита под водой больно отдается в ушах; все тело ощущает резкий толчок. Фунтовый заряд немецкого толита действовал иначе: словно в грудь ударял мешок с песком, и удар отдавался во всем организме. Поразительно, до чего близко мы могли подходить к заряду без вреда для здоровья.

Взрывчатка одного вида, который я не могу здесь называть, заставила Тайе и Дюма пережить настолько неприятные секунды, что мы решили найти какое-нибудь занятие получше. И без того опыты уже дали любопытный материал. Наш первый вывод: у ныряльщика без скафандра сопротивляемость взрыву выше, чем у водолаза. Этот кажущийся парадокс объясняется тем, что взрывная волна распространяется в ткани человеческого тела примерно с той же скоростью, что в воде (лишнее доказательство физического сродства между нашей тканью и морской водой). Ахиллесовой пятой водолаза оказался… шлем: он предохраняет голову от ударов извне, но взрывная волна сквозь мягкий костюм проникает в тело и передается по нему вверх, а внутри шлема нет контрдавления, которое могло бы ее нейтрализовать.

Неприятно идти на войну, когда для всех остальных война кончилась. Но таков удел подрывников и матросов, которые на минных тральщиках ищут коварные предметы, расставленные в воде воюющими сторонами. Искать мины не было обязанностью Группы подводных изысканий, но штабы умеют убеждать подчиненные им подразделения, когда ставят новые задачи…

Немецкие мины сильно мешали поднимать затонувшие суда и ремонтировать доки в Тулоне. У Поркерольских островов попадающиеся в самых неожиданных местах контактные мины серьезно угрожали судоходству. Как обычно, мы сначала расспросили местных рыбаков. Они показали нам свою карту; на ней был нанесен узкий коридор, по которому они выходили в море. Мы вышли на «Л’Эскилляд» и, радуясь хорошему началу, полным ходом двинулись по безопасному коридору. Смеркалось; вдруг я увидел рожки мины в нескольких дюймах от нашего борта. Я сбавил ход и выставил наблюдателей. Впередсмотрящий то и дело кричал: «Мина!» Можно подумать, что большинство мин собралось именно в «безопасном» проходе.

Особенно внушительно выглядели мины под водой. Море всегда приспосабливает для своих нужд изделия человеческих рук, так и тут — всю поверхность мин покрывали морские желуди и водоросли. Сверху, словно колючки чудовищных морских ежей, торчат усики спускового механизма; якорный тросик усеян ракушками. На первый взгляд казалось, что мины утратили свои разрушительные свойства. Однако, несмотря на видимые изменения, это были настоящие грозные мины. Мы не подрывали их сами, наше дело было подсоединить к ним провода, которые тянулись до прикомандированного к нам судна, стоявшего в двухстах ярдах.

Вскоре штаб поручил нам новую опасную операцию. В тулонской гавани, как раз в главном фарватере, плавал на воде красный буй, каким обозначают предполагаемое место гибели судна. Здесь было мелко, и затонувший корабль мешал судоходству. Подрывная команда получила приказ убрать все препятствия, но осторожный офицер разглядел сверху какие-то странные предметы и решил задержать подрывников, пока мы не осмотрим грунт. Дюма, Тайе и я спустились и нашли большую баржу, доверху нагруженную металлическими цилиндрами. Цилиндры обросли тиной, которую с аппетитом пощипывали рыбы. Мы осмотрели груз со всех сторон, в нескольких местах соскребли тину — под ней был алюминий. Только я принялся фотографировать баржу, вдруг Дюма схватил меня за руку и быстро потащил к поверхности.

— Я узнал их! — сказал он нам. — Это особые немецкие мины — магнитно-акустические, кроме того, они срабатывают от вибрации в толще воды.

Наш эксперт по взрывчатке подтвердил, что эти мины, сконструированные в самом конце войны, одно из наиболее изощренных изобретений нацистов. По его расчетам, в барже лежало около двадцати тонн сильнейшей взрывчатки — достаточно, чтобы разрушить доки и оставить большинство деревьев в Тулоне без листвы, а дома без стекол, неоновых реклам, труб и черепицы.

Подрывники, изучив наши снимки, заявили, что при попытке удалить хотя бы одну мину или оттащить баржу может взорваться весь груз. Остается только оградить большую часть фарватера вехами и ждать, когда морская вода разрушит механизм мин. Уходя с совещания, мы вспоминали пасущихся на барже рыб и как мы сами соскребали тину с алюминия…

В другой раз меня вызвал капитан Бурраг, который по заданию министерства реконструкции занимался разминированием.

— У меня есть для вас несколько плохоньких мин, — весело заявил он. — В водах вокруг Сета в Лионском заливе немцы, за неимением лучшего, набросали прямо на дно обыкновенную взрывчатку и установили на высоких подставках взрыватели.

Он изобразил на бумаге, как подставки соединены между собой проводами, чтобы мины взрывали одна другую. Обедневшие создатели этого заграждения поставили также маленькие буйки на тросиках. Зацепишь винтом такой тросик, и мина взрывается.

Минные тральщики прочесали этот район три года назад; но недавно подорвалась одна из барж сетского муниципалитета, и подозрение пало на злополучные немецкие мины.

Мы пришли в Сет для рекогносцировки. Коварные сувениры были рассыпаны по неровному каменистому дну на глубине от шести до сорока футов; вода холодная и беспокойная. Взрывчатку засосало в ил между камнями; кое-где только взрыватели торчали. За шесть лет провода порвались во многих местах. Мины тянулись вдоль побережья на несколько миль; преобладающая глубина — двадцать пять футов; видимость очень плохая. Я рассчитал, что, если мы будем искать по старинке, пройдет не один год, прежде чем мы сможем уверенно сказать, что определили положение всех мин на минном поле площадью в семь с половиной акров. Мне вовсе не улыбалось потратить несколько лет подводной жизни на поиски примитивных мин в холодной мутной воде. Надо было изобретать что-то новое. Я предложил капитану Буррагу переоснастить ВП-8.

Граждане Сета дивились, глядя на наше судно. Появились новая мачта и две пятидесятифутовые стрелы, поддерживаемые вантовыми тросами. Все это было украшено разноцветными вымпелами. Пять фалов с яркими тряпочками через каждый ярд через блоки на стрелах спускались в воду. Расстояние между фалами — двадцать два фута; средний фал уходил за борт с кормы. За концы стрел были зачалены две лодки. В каждой из них сидело по матросу; у одного был запас белых буйков, другой держал багор.

Фалы оканчивались сорокафунтовыми свинцовыми грузилами, за которые держались подводные пловцы.

И вот мы принялись медленно крейсировать вдоль побережья. Ветер трепал флажки, офицеры на мостике давали команду потравить или выбрать фал. Матрос в лодке с левого борта оставлял за собой шеренгу белых буйков, затем судно круто поворачивало и шло параллельным курсом, а матрос в лодке с правого борта вылавливал буйки багром. Два месяца длилась наша операция.

Мы обезвредили четырнадцать мин и могли поклясться, что не пропустили ни одной. Пловцы-наблюдатели были распределены по фронту так, что внимательно осматривали каждый фут. Увидев мину, они выпускали наверх желтый буй. Флажки на фалах точно отмечали глубину, и офицеры на мостике, следя по гидрографической карте, давали команду приподнять или опустить наблюдателя, так что он всегда плыл в трех футах над дном. Курс меняли каждые полчаса, и пловцы чередовались в конце галса.

Мы очень гордились своим карнавальным судном. Из двадцати наблюдателей только двое ныряли прежде. Боясь, как бы новички не запутались в коварной сети минного заграждения, мы внимательно следили за ними. Все они быстро стали настоящими человекорыбами.

Когда пришла пора подрывать наши находки, новые аквалангисты получили самостоятельную задачу: подготовить к взрыву отмеченные буями мины. Они восприняли это задание как праздник…

Одной из второстепенных задач Группы подводных изысканий была в то время подводная фотография. Нас попросили заснять, как действуют «антиасдиковые пилюли»; в итоге появился на свет первый фильм о подводной лодке в ее стихии.

Асдик — это подводный эквивалент радара, ультразвуковой прибор, которым союзники выслеживали подводные лодки. В ответ нацисты придумали «антиасдиковую пилюлю». С преследуемой лодки выбрасывали маленькую коробочку, сбалансированную так, что она повисала в воде. Коробочка непрерывно выделяла пузырьки воздуха, имитируя шум работающего мотора; уловив его, преследователи обрушивали на ложную мишень град глубинных бомб. Достаточно было одной подводной лодке набросать побольше таких коробочек, и противнику казалось, что в пучине притаилась грозная эскадра.

Филипп Тайе нырнул с кинокамерой и занял позицию как раз на пути лодки. Она шла неглубоко, разбрасывая «пилюли». Тайе увидел, как из мглы возник установленный на носу лодки сетерез. Он проследовал мимо, за ним скользнул и исчез в толще воды корпус; два мерно вращающихся винта напомнили Филиппу игрушечные пропеллеры. «Пилюли» действовали в точности как предполагалось; но Филиппа гораздо больше поразила подводная лодка — никакого сравнения с инсценированными кадрами из военных кинофильмов! Мы решили заснять, как лодка совершает под водой разные маневры. Нам предложили снимать «Рубин», предназначенный для постановки мин.

В день съемок вода была исключительно прозрачной, видимость — девяносто футов. Командир лодки, лейтенант Жан Рикуль, продемонстрировал нам погружение. Плавая вокруг лежащего на глубине ста двадцати футов «Рубина», мы осматривали ослепший перископ, безжизненный компас, нелепо торчащий пулемет, антенну радара, который в воде был бесполезен; тут же сновали любопытные рыбки. Неподвижно стоял развернутый непромокаемый флаг; красное и синее поля приобрели одинаковый зеленоватый оттенок. А внутри этого бронированного воздушного пузыря, вмещающего, помимо всяческого оборудования, сорок человек экипажа, кипела жизнь. Мы слышали нестройный гул разговора, шаги, стук работающего насоса, звон упавшего гаечного ключа и чуть ли не брань матроса, уронившего этот ключ. Но вот тяжелый корпус оторвался от грунта, завертелись винты, приминая водоросли и взмучивая ил. «Рубин» пошел вверх. Первым прорезал поверхность воды нос. Флаг исчез; за ним скрылась боевая рубка. Вихрь сверкающей пены очертил контуры корпуса. Загадочное инородное тело превратилось на наших глазах в обыкновенный киль.

Рикуль погрузился снова; теперь предстояло заснять выстрел из торпедного аппарата на глубине шестидесяти футов. Дюма уселся на корпусе подлодки с молотком в руках, а я отмерил расстояние для съемки. Отплыв на тридцать футов, я навел видоискатель на торпедный аппарат, отошел футов на шесть в сторону от вероятной траектории торпеды и помахал рукой Диди. Он ударил молотком по корпусу, люк торпедного аппарата раскрылся, и прямо на меня ринулась стальная сигара. Нужно было удерживать ее в поле зрения, пока она проходила у меня перед носом. Пришлось-таки потрудиться, поворачивая камеру в воде. Торпеда промчалась со скоростью гоночного автомобиля. Я продолжал снимать ее, пока она не растаяла вдали, оставив белый след в голубой толще.

Потом мы засняли спасательную операцию. Рикуль взял на борт Диди и Ги Морандье — они должны были играть роль спасающихся — и лег на грунт на глубине ста двадцати футов. Диди и Ги вошли в спасательную камеру — стальную бутылку диаметром в два фута и высотой в семь. Проверили клапаны, выпускающие наружу воздух, затем в «бутылку» стала поступать холодная морская вода. Давление возрастало, пока не сравнялось с наружным, которое раз в пять превосходило давление внутри лодки. Нешуточное испытание для барабанных перепонок и нервов двух подводных пловцов, ожидавших, когда откроется автоматический люк.

Наконец он вздрогнул и раскрылся, словно створки раковины. Вверх устремился большой воздушный пузырь, и следом за ним выскочили на волю «спасающиеся».

Дальше предстояло снять, как подводная лодка ставит мины. Мы обозначили буйками коридор в сто пятьдесят футов шириной, посредине которого на глубине перископа должен был идти «Рубин», выбрасывая серию из четырех контактных мин; до дна здесь было пятьдесят футов. Мины были старого образца — шаровидные, с рожками, заключенные в тяжелые металлические футляры. Внутри футляра помещалась соляная таблетка; она растворялась за двадцать — тридцать минут, после чего футляр открывался и выпускал мину. Поднявшись на тросике, мина останавливалась у самой поверхности и замирала в ожидании своей жертвы.

Проблема заключалась в том, чтобы «Рубин» выбросил мины точно в поле зрения моей камеры. Ведь только так я смогу заснять, как ведет себя мина под водой. Мы устроили совет. Дюма предложил:

— У меня есть план. Полная гарантия, мины будут падать перед самым объективом. Я спущусь на лодке вниз и дам сигнал, когда бросать.

Мы с Рикулем переглянулись. Диди продолжал:

— Поняли? Я спущусь на лодке, снаружи.

Рикуль дипломатично помалкивал, недоверчиво улыбаясь.

— Пусть попробует? — спросил я.

И вот Дюма оседлал нос «Рубина»; в одной руке молоток, другая держится за сетерез. Рикуль прильнул к перископу. Ему хотелось проследить, что будет с этим безумцем в бурном водовороте, который возникает при погружении. Сперва он увидел, как водяной вихрь обрушился на ноги Диди, силясь сорвать с него ласты. Затем «всадник» весь исчез под водой, однако он крепко держался на месте, выпуская к боевой рубке цепочку пузырьков. Рикуль поражался: как может Дюма противостоять такому мощному напору! Но факт был налицо. Уйдя на глубину перископа, «Рубин» двинулся вдоль коридора.

Стоя на своем посту в холодной воде на дне моря, в центре размеченного нами коридора, я чувствовал себя заброшенным и одиноким. У меня не было компаса, а под водой чувство направления пропадает, поэтому я вертелся, как флюгер, высматривая «Рубин». Задолго до того, как лодка появилась в поле моего зрения, я услышал шум моторов. Словно со всех сторон доносился гул подводного завода. Чем сильнее звук, тем больше я волновался.

Дюма первый меня заметил; за девяносто футов он увидел мои пузырьки. Тут и я его обнаружил: на громадном носу подводного судна, словно талисман, сидела маленькая потешная фигурка. Он стукнул молотком по корпусу, подавая сигнал, и все мои тревоги рассеялись. Казалось, мимо меня промчался кит! Мелькнули его бока, и первый футляр упал со стуком в десяти футах от моего поста, подняв облачко ила.

Через каждые двадцать секунд от «Рубина» отделялись новые мины. Плывя вдогонку, я успел заснять три футляра и остановился перевести дух, когда четвертый футляр лег на дно уже за пределами видимости. Облачка ила медленно росли, потом развеялись, и я увидел большие металлические ящики, внутри которых, посасывая свои соляные таблетки, затаились рогатые мины. Я снял их под разными углами и вернулся на поверхность. На смену мне спустился Тайе; он должен был, выбрав какую-нибудь мину, запечатлеть ее движение после того, как раскроется футляр.

Прождав пять минут, Тайе услышал глухой скрежет. Он приготовился нажать спуск, но футляр был недвижим. Зато одна за другой всплывали остальные мины. Тайе не сводил глаз со своей избранницы. Прошло тридцать пять минут. Совершенно окоченев, он вынырнул, чтобы передать камеру другому. Фарг схватил ее и поспешил вниз, но тут же вернулся.

— Этот чертов шар всплыл раньше, чем я подоспел, — сообщил он. — Должно быть, нарочно выжидал, когда никого не будет.

Мы попросили Рикуля сделать новый заход и сбросать еще четыре мины. Я объяснил ему, что мы удачно сняли, как ставятся мины, Фредерику Дюма больше не надо быть всадником. Командир «Рубина» улыбнулся и повторил маневр. На этот раз с камерой дежурил Дюма, освобожденный от роли рыбы-лоцмана при железной акуле.

— Смотри не ошибись, когда будешь выбирать! — напутствовали мы его.

Дюма успокоительно помахал нам рукой, над водой мелькнули его ласты, и он ушел вниз. Время шло, а Диди не возвращался. Мы понимающе переглянулись: мины опять решили надуть нас. Ну что ж, наладим постоянную смену на месте под водой, чтобы ни на минуту не выпускать футляр из поля зрения. Нырнул первый сменщик; Дюма вернулся и доложил, что остальные три мины всплыли, а его коварная избранница затаилась в своей коробке. Второй раз нам из четырех мин попалась самая ехидная!

Подводные пловцы сменялись каждые десять минут. Возьмем упрямицу измором, пусть убедится, что сопротивление бесполезно. Наконец футляр что-то проворчал, и рогатый мяч поплыл кверху. Мы прождали его целый час. На экране весь маневр длился девяносто секунд.

Через пять лет у Группы подводных изысканий был уже свой небольшой штаб в трехэтажном здании на территории военно-морской верфи. Отсюда было видно стоянку обеих наших плавучих баз. В первом этаже размещались компрессорная, экспериментальные компрессионные камеры, фотолаборатория, механическая мастерская, трансформаторная установка, гараж и помещения для подопытных животных. На втором этаже находились чертежная, склад и жилые комнаты личного состава. На третьем — канцелярия, физическая, химическая и физиологическая лаборатории и конференц-зал, украшенный некоторыми из наших трофеев: судовые колокола и штурвалы, ионическая капитель и греческая амфора — все поднято со дна моря. Наконец, сквозь все три этажа проходила камера для подводных пловцов, в которой можно было создать давление, отвечающее глубине в восемьсот футов.

Военно-морские силы других стран предоставляли своим аквалангистам куда больше места. У нашего здания было то преимущество, что в нем мы ощущали тесный контакт с плещущимся под самыми нашими окнами морем. Все, кто работал в этом доме, от чертежника до санитара, были одновременно подводными пловцами; мастерские и лаборатории могли в предельно короткий срок переделать сухопутную технику для работы в море.

Если аквалангисты — будь то военные или гражданские — попадали в беду, их везли к нашим врачам. Пациентов, пораженных кессонной болезнью или параличом, мы направляли в физиологическую лабораторию, где их под наблюдением экспертов подвергали рекомпрессии в кессоне. Весь наш штат приходил посмотреть, как пациент, пройдя лечение, прыгал от радости. Санитары всякий раз любезно предлагали исцелившемуся его костыли, а он отвечал веселой бранью и обещанием забросить «эти палки» подальше в море.

Среди заданий, выполненных Группой подводных изысканий, вспоминается одно, особенно неприятное: подъем со дна моря утонувших летчиков.

В мглистый летний день на Средиземноморье экипаж двухмоторного военного самолета был сбит с толку миражем и машина на полной скорости врезалась в волны. Пилота (он был моим другом) выбросило; потом рыбаки подобрали его тело. Самолет пошел ко дну. Нас попросили отыскать тела второго пилота и штурмана.

Могила была отмечена на поверхности радужными разводами сочившегося из бака бензина. Дюма сходил на разведку и на глубине ста двадцати футов на фоне ржаво-коричневого дна заметил светлый корпус самолета. Он стоял торчком; пропеллеры сорваны, капоты вспороты, в кокпите зияющее отверстие, пробитое телом выброшенного летчика. Вокруг машины сновали серебристые рыбки.

Я заснял место происшествия со всех сторон и увидел второго пилота. Он сидел с широко раскрытыми глазами в бывшей кабине. Счет моих погружений достиг к тому времени тысячи, но я впервые видел утопленника. Жутко было глядеть на спокойное, мудрое выражение его лица. За спиной мертвеца вздулся купол парашюта.

Футах в ста от самолета, на скудной донной поросли лежал навзничь штурман — одна нога подогнута, указательный палец направлен вверх. Его, очевидно, выбросило, когда самолет ударился о поверхность моря, причем одновременно раскрылся парашют. Дюма и Морандье подали со шлюпки канаты, и летчиков с развевающимися позади парашютами подняли наверх.