Впервые я встретился под водой с акулами в 1939 году, у острова Джерба близ берегов Туниса. Отливающие бронзой хищницы шли попарно, сопровождаемые свитой прилипал. При виде этих бестий мне стало не по себе, а Симона попросту пришла в ужас. Акулы надменно проследовали мимо нас.

Джербские акулы все до одной были внесены в специальную учетную книгу. Эту книгу я сохранял до 1951 года, когда мы попали в Красное море: здесь акул было столько, что моя статистика утратила всякий смысл. Из многочисленных — больше ста — встреч с акулами всевозможных видов я сделал два вывода. Первый: чем ближе мы знакомимся с акулами, тем меньше знаем о них. Второй: никогда нельзя предугадать заранее, как поведет себя акула.

Человека отделяют от акулы сотни миллионов лет. За триста миллионов лет она изменилась очень мало и по-прежнему живет в мезозойской эре, когда на земле шло горообразование. Время, заставившее других обитателей моря пройти сложную эволюцию, почти не коснулось этой безжалостной и неуязвимой хищницы, этого исконного убийцы, издревле вооруженного для борьбы за существование.

…Солнечный день в открытом море между островами Боавишта и Маю в архипелаге Зеленого Мыса. Атлантический океан обрушивает на торчащий из воды риф тяжелые валы, вверх взлетают высокие фонтаны. Это зрелище не вызывает у гидрографов особой приязни, и они тщательно отмечают такие места, чтобы предостеречь мореплавателей. Но «Эли Монье» тянет к рифам. Мы бросаем якорь у самой скалы: воды вокруг рифов кишат жизнью. Здесь мы будем нырять с кренящейся палубы.

Судно тотчас окружили небольшие акулы. Команда забросила в воду самые толстые крючки и за десять минут выловила десять акул. Когда мы отправились за борт с кинокамерой, на воле оставались еще две акулы. Бушующие волны сомкнулись у нас над головой, и мы увидели, как хищницы, схватив каждая по крючку, вознеслись на воздух. У подводных склонов рифа ходили вольные жители океана, в том числе очень крупные ковровые акулы. Три представительницы этого безопасного для человека вида мирно дремали в гротах. Однако кинокамера требовала более энергичных артистов. Дюма и Тайе проникли в гроты и подергали акул за хвосты. Рыбы проснулись, выскочили наружу и скрылись в голубой толще, добросовестно сыграв свою несложную роль.

Немного спустя мы увидели еще одну, пятнадцатифутовую ковровую акулу. Я подозвал Диди и на языке жестов дал ему понять, что разрешается нарушить наш нейтралитет и пустить в ход против этой особы гарпунное ружье. Спусковой механизм ружья развивал энергию в триста фунтов; заряжалось оно шестифутовым гарпуном со взрывчатым наконечником. Дюма выстрелил прямо вниз с двенадцати футов. Четырехфунтовый гарпун вонзился в голову акулы; через две секунды послышался взрыв. Нас основательно тряхнуло, ощущение было не из приятных. А акула невозмутимо продолжала свой путь, неся гарпун в голове, словно флагшток. Несколько резких движений, и древко пошло ко дну. Акула поплыла дальше. Мы поспешили за ней, чтобы увидеть, чем все это кончится. Она шла как ни в чем не бывало; вот прибавила ходу и скрылась. Видимо, наконечник прошел насквозь и взорвался снаружи, ибо даже акула не может без вреда для своих внутренних органов перенести взрыв, который едва не прикончил нас на расстоянии, равном шестикратной длине гарпуна. Эта догадка ничуть не умерила нашего восхищения поразительной живучестью акулы.

Как-то раз, заканчивая съемки спинорогов, мы с Дюма вдруг оцепенели от ужаса — ощущение неприятное и на суше, не говоря уже о морской стихии. Зрелище, которое предстало нашим глазам, заставило нас остро осознать, что не защищенному скафандром человеку не место в подводном царстве. В мутной толще в сорока футах от нас мелькнуло свинцово-белое брюхо двадцатипятифутовой белой акулы Carcharodon carcharias, единственной акулы, которую все знатоки в один голос называли завзятым людоедом. Дюма, исполнявший роль моей личной охраны, мигом очутился рядом со мной. Чудовище медленно приближалось. Я утешал себя тем, что баллоны со сжатым воздухом, укрепленные у нас на спине, заставят хищницу помучиться несварением желудка.

Вот акула увидела нас. А дальше случилось такое, чего мы меньше всего ожидали: хищница перепугалась насмерть, выбросила облачко испражнений и пропала.

Дюма поглядел на меня, я на него, и мы расхохотались. С того дня мы прониклись самонадеянностью, которая перешла в непростительное легкомыслие. Мы позабыли обо всех мерах предосторожности и отказались от взаимной охраны. После новых встреч с острорылыми, тигровыми, сельдевыми и тупорылыми акулами наше самомнение только выросло: они неизменно удирали от нас. Проведя несколько недель в архипелаге Зеленого Мыса, мы окончательно уверовали, что все акулы трусливы. Это были настолько малодушные особы, что они не могли даже спокойно подождать, пока мы их снимем.

Однажды я стоял на мостике, наблюдая, как эхолот вычерчивает рельеф дна Атлантического океана у побережья Африки на глубине девяти тысяч футов. Как обычно, отражался слабый вторичный сигнал от проницаемого слоя, простирающегося на глубине тысячи двухсот футов. Этот слой — одна из удивительных новых проблем океанографии, загадочный свод, перекрывающий морское дно. Днем он держится на глубине двухсот — трехсот саженей, ночью поднимается ближе к поверхности. Связь между высотой слоя и сменой дня и ночи побудила некоторых ученых предположить, что речь идет о пласте живых организмов, настолько огромном, что его трудно себе представить. Следя за таинственными каракулями на бумажной ленте, я вдруг увидел три жирные линии, отвечающие трем расположенным друг над другом слоям в толще воды. В голове проносились самые невероятные догадки, но тут на палубе закричали: «Киты!»

Возле «Эли Монье» кружило стадо неуклюжих бутылконосов.

В прозрачной воде были отчетливо видны массивные темные туши с блестящей круглой головой. Их выпуклый лоб в самом деле напоминал бутылку. Всплывут, пустят к небу высокие фонтаны и ложатся отдыхать. Губы китов были искривлены, словно в застывшей улыбке, и углы пасти почти достигали крошечных глаз, придавая чудовищам странно лукавый вид. Дюма побежал на гарпунерскую площадку на носу судна, а я зарядил камеру новой лентой. Нырнув, киты снова направились вверх. Один из них появился футах в двенадцати от Дюма, и он изо всех сил метнул гарпун. Наконечник вонзился в тело бутылконоса около грудного плавника. Брызнула кровь. Кит стал медленно погружаться. Мы вытравили сотню ярдов троса, который соединял древко гарпуна с большим буем. Буй заскользил по воде. Бутылконос был загарпунен надежно. Его приятели как ни в чем не бывало качались на волнах вокруг «Эли Монье».

Вот из воды показалось древко гарпуна, а теперь исчезло. Кит скрылся, и буй пропал. Взяв бинокль, Дюма полез на мачту. Мы решили ориентироваться на остальных китов, полагая, что они не оставят в беде раненого товарища.

Наконец Либера, наш зоркий радист, обнаружил буй, а рядом с ним и кита. Гарпунное древко торчало, как зубочистка, и бутылконос казался невредимым. Дюма выпустил в него две разрывные пули. Остальные киты окружили раненого, взбивая хвостами порозовевшую воду. Только через час нам удалось выловить буй и закрепить гарпунный трос на палубе.

Берег пропал из виду, под килем тысяча пятьсот саженей воды. Бутылконосы продолжали нырять и пускать фонтаны. Мы с Тайе тоже решили нырнуть, чтобы добраться по тросу до кита; он был не такой уж большой.

Вода была бирюзовая, на редкость прозрачная. Идя вдоль троса, мы добрались до нашей жертвы. Из пулевых отверстий в туше струйками била кровь. Я поплыл к остальным китам; они задрали хвосты кверху и нырнули отвесно вниз. В этом характерное отличие бутылконоса от дельфина — тот ныряет под углом. Я прошел за ними около ста футов. Вдруг подо мной промелькнула пятнадцатифутовая акула, вероятно привлеченная запахом крови. Где-то в глубине за пределами видимости простирался загадочный слой; поодаль мирно паслось стадо морских великанов; кругом сновали акулы. Надо мной в серебристом сиянии плавал вокруг умирающего кита Тайе. Я неохотно повернул обратно к судну.

Поднявшись на палубу, я сменил акваланг и привязал к ноге и к поясу по одной таблетке уксуснокислой меди. Считается, что эта химия, растворяясь в воде, отгоняет акул. Мне нужно было заснять, как Дюма будет набрасывать петлю на хвост кита. Мы прыгнули в воду. Дюма увидел здоровенную акулу, но она исчезла прежде, чем я успел обернуться на его оклик. Проплыв под килем судна, мы отыскали гарпунный трос. И тут же оба увидели на глубине пятнадцати футов светло-серую восьмифутовую акулу незнакомого нам вида. Удивительно изящная, она казалась произведением искусства. Чуть позади плыла небольшая полосатая рыбка, знаменитый лоцман. Мы отважно пошли на акулу, не сомневаясь, что она, по примеру своих соплеменниц, бросится наутек. Однако она не отступила ни на дюйм. Когда до нее осталось десять футов, мы увидели весь акулий эскорт — стаю трех-, четырехдюймовых лоцманов.

Лоцманы не сопровождали акулу, они будто срослись с ней. Крохотная рыбешка торчала перед самым ее носом, каким-то чудом сохраняя одно и то же положение, куда бы ни повернулась хищница. Казалось, малыша увлекает за собой слой уплотненной воды; очутись он за его пределами, и сразу безнадежно отстанет от хозяйки. Волей-неволей пришлось нам примириться с мыслью, что ни акула, ни ее придворные ничуть не боятся нас.

Есть поверье, будто рыба-лоцман указывает слабой глазами акуле путь к добыче, рассчитывая на крошки со стола владыки. Но ученые не очень-то уважительно относятся к догадке, будто лоцман выступает в роли собаки-поводыря. Хотя исследования вроде бы подтвердили, что у акулы зрение ослаблено, мы могли на собственном опыте убедиться, что она видит, во всяком случае, не хуже нас.

Серая красавица не обнаруживала никаких признаков страха. Я был счастлив, что представился случай заснять акулу; правда после того, как прошло первое удивление, в душе родилось ощущение близкой опасности. Акула медленно ходила вокруг нас со своей свитой. Как режиссер, я подавал знаки Дюма, который послушно проплыл перед мордой бестии, потом вдоль ее бока к хвосту. Протянув руку, он поймал конец хвостового плавника. Дернуть? Это могло прибавить акуле живости и дать мне несколько отличных кадров, но могло случиться и так, что хищница захочет цапнуть Дюма зубами. Он продолжал следовать за акулой, а я кружился в центре, стараясь держать его в рамке видоискателя. Хотя акула казалась неподвижной, Диди приходилось напрягать все силы, чтобы не отстать от нее. Она не делала никаких враждебных движений, но и не убегала от нас; маленькие жесткие глаза неотступно следили за нами.

Я попытался определить, что это за вид. Хвост асимметричный, с необычайно длинным верхним плавником; громадные грудные плавники; спинной плавник округлый, с большим белым пятном. Очертаниями и расцветкой она отличалась от всех акул, которых мы раньше видели или изучали^[5].

Акула постепенно привела нас на глубину шестидесяти футов. Дюма указал вниз. Из пучины к нам поднимались еще две акулы, стройные пятнадцатифутовые рыбины, отливающие голубой сталью и куда более свирепые на вид, чем первая. Они пристроились ниже нас; лоцманов с ними не было.

Наша серая приятельница теперь кружила совсем близко от нас, но вид у нее по-прежнему был покладистый. Скорость не изменялась, и все лоцманы оставались на своих местах. Голубая пара из пучины ходила чуть поодаль, уважая ее приоритет. Мы кружились внутри кольца, описываемого серой акулой, стараясь не упустить из поля зрения ни ее, ни голубых. Это было не так-то просто.

Внизу, под голубыми акулами, показались здоровенные тунцы с длинными плавниками. Вполне возможно, что они были там все время, но мы только сейчас заметили их. Над нами резвились летучие рыбы; их веселье резко диссонировало с назревающей драмой. Мы с Дюма лихорадочно вспоминали, как отгоняют акул. «Надо бурно жестикулировать», — советовал один деятель службы спасания на водах. Мы замахали руками. Серая и бровью не повела. «Их можно напугать пузырями воздуха», — наставлял нас знакомый водолаз. Дюма подпустил акулу вплотную и сильно выдохнул. Никакого впечатления. «Кричите что есть мочи», — поучал Ханс Хасс. Мы орали до хрипоты. Акула словно оглохла. «Стоит акуле глотнуть уксуснокислой меди, и она поспешит убраться восвояси», — утверждал один офицер военно-воздушных сил. Наша приятельница, не сморгнув, пересекла отравленную воду и посмотрела на нас холодными, спокойными, оценивающими глазами. Похоже, она знает, чего хочет, и вовсе не спешит.

А вот это уже совсем некстати! Малюсенький лоцман, дежуривший перед носом акулы, оставил свой пост и направился к Дюма. Немалый путь для такого малыша, и у нас было достаточно времени, чтобы поразмыслить, как это понимать. Малютка заметался перед маской Дюма. Он помотал головой, словно отгоняя назойливого комара. Крошка-лоцман продолжал резвиться, стукаясь в маску перед самым носом окосевшего от волнения Дюма.

Я почувствовал, как Диди прижался ко мне, и увидел нож в его вытянутой руке. Серая акула сперва отошла немного назад, потом повернулась и заскользила прямо на нас.

Мы не очень-то верили, что акулу можно убить ножом, но в эту минуту нож и кинокамера составляли все наше вооружение. Я машинально нажал спуск, сам не сознавая, что кинолента запечатлевает наступающее на нас чудовище. Все ближе и ближе плоская морда, вот уже заняла все поле зрения. И тут на меня напала дикая ярость. Я замахнулся кинокамерой и изо всех сил ударил ею по морде акулы. В следующий миг меня задела тяжелая туша и… акула снова, как ни в чем не бывало, пошла по кругу футах в двенадцати от нас. «Какого черта она не идет к киту? — думал я. — К чудесному вкусному киту? Что мы ей такого сделали?»

Голубые поднялись выше и снова присоединились к нашей компании. Может быть, лучше всплыть? Мы вынырнули из воды и увидели с подветренной стороны, в трестах ярдах, «Эли Монье». Однако сколько мы не махали руками, нам никто не отвечал. А мы хорошо знали, что наша теперешняя поза вполне устраивает прожорливых акул: ноги свисают, словно бананы, остается только сорвать их… Я поглядел вниз. Все три акулы поднимались к нам в согласованной атаке.

Мы нырнули им навстречу. Они снова начали кружить. Пока мы плавали на глубине одной-двух саженей, они не нападали. Самое правильное — идти под водой к судну. Но у нас нет никаких ориентиров, нет даже компаса, чтобы определить нужное направление.

Исхода из все той же теории, что акулы предпочитают хватать за ноги, мы повернулись так, чтобы все время видеть ласты друг друга. Каждую минуту Дюма выскакивал на поверхность и махал руками. Потом мы стали чередоваться: один всплывает, другой, поджав колени к подбородку, следит за акулами. Когда Дюма опять пошел вверх, одна из голубых метнулась к его ногам. Я закричал. Он круто обернулся и решительно пошел ей навстречу. Хищница вернулась на свое место. От этой карусели кружилась голова, а тут еще каждый раз, всплыв, приходилось вертеть ею во все стороны, отыскивая «Эли Монье». А там словно забыли про нас!

Нас одолевала усталость, руки и ноги коченели от холода. По моим подсчетам, мы провели в воде уже около получаса. Воздух на исходе, каждую секунду могут начаться перебои в подаче. Тогда мы включим аварийный запас, рассчитанный на пять минут. А затем придется расстаться с мундштуками и нырять, обходясь лишь тем, что мы успеем вдохнуть на поверхности. Придется больше двигаться, нагрузка удвоится, а внизу нас подстерегают неутомимые и беспощадные хищницы, которые чувствуют себя под водой так же хорошо, как мы на суше.

Акулы закружились быстрее. Сильно взмахивая мощными плавниками, они сделали еще один круг, метнулись вниз и… исчезли. Мы не верили своим глазам. Вдруг на нас упала тень: мы посмотрели вверх и увидели дно шлюпки. Друзья на «Эли Монье» заметили наши сигналы и отыскали нас по пузырям. Шлюпка обратила в бегство акул.

Мы упали на дно лодки, вконец обессилевшие. Матросы переволновались не меньше нас. Наблюдатели потеряли наши пузыри, поэтому судно ушло в сторону. Оказалось, что мы пробыли в воде всего двадцать минут! От столкновения с носом акулы кинокамера сплющилась…

Дюма поднялся на борт «Эли Монье», схватил винтовку и тотчас снова прыгнул в шлюпку — проведать кита, который все еще подавал признаки жизни. Бурая тень отделилась от туши бутылконоса и метнулась прочь. Акула! Дюма подошел к голове великана и добил его в упор разрывной пулей. Голова с разинутой пастью ушла под воду; из дыхала вырвались пузырьки воздуха. Акулы рассекали порозовевшую воду, яростно набрасываясь на кита. Опустив руки в красную пену, Дюма набросил петрю на хвост бутылконоса и завершил дело, от которого нас оторвала серая красавица.

Подняв кита на палубу, мы увидели на нем зияющие раны. Громадные куски мяса в десять — пятнадцать фунтов были как будто отсечены ножом вместе с толстой, не меньше дюйма, кожей: как только нас подобрала шлюпка, акулы кинулись на легкую добычу.

Судовой врач Лонже впервые в жизни оперировал своими инструментами такую тушу. Он вскрыл скальпелем брюхо кита, и на палубу хлынул поток непереваренных кальмаров около трех фунтов каждый. Среди них были совсем неповрежденные и даже живые. В складках китового желудка лежали тысячи черных кальмаровых клювов.

Я невольно вспомнил загадочный слой в пучине. Обед бутылконоса и — черточки, нарисованные эхолотом. Конечно, это может быть случайное совпадение, никаких достоверных доказательств у меня нет. И все-таки я не мог отогнать от себя видение: киты, погрузившись в мрачную бездну до таинственного слоя на глубине тысячи двухсот футов, пасутся на невиданном лугу, где торчат миллионы кальмаровых щупалец…

По пути в Дакар нам встретилось стадо дельфинов. Дюма попал одному из них в спину гарпуном. Дельфин заметался, словно собака на цепи, окруженный своими сородичами. Их явно объединяло чувство товарищества. События повторились, только на месте бутылконоса теперь был дельфин. Дюма и Тайе ушли в воду; на этот раз гребцы в шлюпке не спускали глаз с их пузырей.

Я смотрел, как дельфин плывет на привязи, словно ягненок, которого охотник выставил, чтобы приманить львов. Акулы не заставили себя ждать. Это было жестоко с нашей стороны, но мы затеяли важное исследование, и его нужно было довести до конца.

Акулы ходили вокруг дельфина точно так же, как незадолго до этого вокруг нас. Стоя на палубе, мы говорили о трусости этих бестий. Силища невероятная, к боли они нечувствительны, вооружены страшнейшим оружием и, однако, никак не могут решиться атаковать добычу. Да и можно ли тут говорить об атаке! Что сделает умирающий дельфин этим коварным разбойницам!

Под вечер Дюма добил его. Тотчас одна из акул набросилась на жертву и вспорола ей брюхо, подавая сигнал остальным. Вода окрасилась кровью. Они не грызли добычу, не рвали ее — просто, не замедляя хода, с лета отсекали огромные куски, словно это было сливочное масло.

Если не считать выпадов серой красавицы и голубой пары, акулы ни разу не нападали на нас по-настоящему. Мы не хотим ничего утверждать, но похоже, что они предпочитают атаковать объекты, плавающие на поверхности. Именно здесь хищницы обычно находят свой корм: больную или раненую рыбу или отбросы с проходящих судов. Те акулы, которых встречали мы, подолгу присматривались к подводному пловцу, он явно казался им опасным существом. Вероятно, их пугали и пузырьки воздуха, которые вырываются из легочного автомата.

Насмотревшись, как акулы невозмутимо плывут с гарпуном в голове, с зияющими ранами на теле и даже после взрыва рядом с головным мозгом, мы решили, что на нож надеяться нечего. Уж лучше «акулья дубинка» — крепкая палка длиной в четыре фута, усаженная на конце гвоздями. Этими гвоздями надо упереться в кожу наступающей акулы; так дрессировщик отгоняет льва обыкновенным стулом. Гвозди не дают дубинке соскользнуть, но и не впиваются настолько, чтобы разозлить хищницу. Палка позволяет подводному пловцу не подпускать противника слишком близко.

Мы сотни раз, прикрепив к руке дубинку, ныряли в кишащие акулами воды Красного моря. Но применить ее нам не пришлось, и отнюдь не исключено, что это всего-навсего еще одна мнимая защита против этих непостижимых существ.