Рыболовство — одно из древнейших занятий человека, и фантастические истории рыбаков давным-давно стали частью фольклора. Сочинители книг и псевдоученые сделали свое, чтобы распространить суеверия, которые сохранились по сей день. И в наше время пресса частенько не может устоять против соблазна поместить какую-нибудь небылицу о морских чудовищах.
Когда сто лет тому назад на сцену впервые выступил водолаз, рассказы стали особенно драматичными: появился герой, который погружался в пучину и вступал там в бой со страшным врагом. Правда, авторы описаний кровавых схваток чаще всего оказывались завзятыми сухопутными крабами. Да будут прощены усердные труженики-водолазы за то, что они молчаливо подтверждали всю эту писанину! Разве можно требовать от облаченного в шлем водолаза, почти всегда работающего в мутной воде гаваней и каналов, чтобы он точно определил, что цепляет его воздушный шланг — осьминог-великан или гнилая доска? А где есть почва для сомнений, там процветают домыслы.
Подводный пловец накоротке изучает жизнь моря и по-настоящему с ней осваивается; он может сам быть предметом наблюдения другого пловца и даже оптической линзы, которая поставляет документальный материал. Его появление в море кладет конец суевериям.
Если оставить в стороне морского змея, то злодеи подводных драм — акулы, осьминоги, морские угри, мурены, хвостоколы, манты, кальмары и барракуды. Мы встречали всех, кроме гигантского кальмара, обитающего в недосягаемых для нас глубинах. Исключая акулу, которую нам так еще и не удалось раскусить, все эти чудовища оказались на поверку безобидными существами. Некоторые из них равнодушны к человеку; другие проявляли к нам интерес. Большинство, когда мы подплывали слишком близко, обнаруживало явную трусость. Я расскажу здесь о некоторых встреченных нами «чудовищах»; об акуле — особо.
Наши наблюдения, естественно, относятся в основном к Средиземноморью и отчасти к Атлантике и Красному морю. Конечно, я готов допустить, что средиземноморские чудовища успели стать ручными, а все дикие особи обитают в ваших морях… Но начнем с незаслуженно оклеветанного осьминога.
Осьминог обязан своей дурной славой прежде всего Виктору Гюго, описавшему в «Тружениках моря», как спрут поглощает добычу, а именно человека.
«Множеством гнусных ртов приникает к вам эта тварь, гидра срастается с человеком; человек сливается с гидрой. Вы одно целое с нею. Вы — пленник этого воплощенного кошмара. Тигр может сожрать вас, осьминог — страшно подумать! — высасывает вас. Он тянет вас к себе, вбирает, и вы, связанный, склеенный этой живой слизью, беспомощный, чувствуете, как медленно переливаетесь в страшный мешок, каким является это чудовище.
Ужасно быть съеденным заживо, но есть нечто еще более неописуемое — быть заживо выпитым».
Вот это представление об осьминоге тяготело над нами, когда мы впервые проникли в подводный мир. Однако после первых же встреч со спрутами мы решили, что автор приведенного отрывка не прав.
Несчетное множество раз мы подвергали собственные персоны риску стать жертвой пристрастия спрутов к необычным напиткам. Первое время мысль о том, чтобы прикоснуться к слизистой поверхности скал или покровам морских животных, вызывала у нас естественное отвращение, но мы быстро убедились, что наши пальцы не так уж щепетильны. И мы решились потрогать живого осьминога. Их было кругом очень много, и на дне, и на каменистых склонах. Дюма набрался храбрости и взял быка за рога, сиречь снял осьминога со скалы. Он сделал это не без опаски, успокаивая себя тем, что спрут был невелик и Дюма явно был чересчур большим глотком для него. Но если Диди слегка трусил, то осьминог был просто в панике. Он отчаянно извивался, стараясь спастись от четырехрукого чудовища, наконец вырвался и удрал скачками, прокачивая сквозь себя воду и выбрасывая струйки знаменитой чернильной жидкости.
Вскоре мы уже смело подступались к головоногим любых размеров. Дюма стал учителем танцев у спрутов. Подойдет к сопротивляющемуся изо всех сил ученику, вежливо, но решительно возьмет его за руки и кружится, приглашая партнера следовать его примеру. Осьминог усиленно вырывался. Перепуганное животное решительно отказывалось прикреплять свои присоски к телу человека. Диди оборачивал его щупальцы вокруг своей голой руки и только так добивался того, что присоски на миг прилипали, оставляя на коже быстро исчезающие следы.
Осьминогам присуща ярко выраженная приспособляемость. Дюма установил это, терпеливо играя с ними, пока они не начинали отвечать взаимностью. Особенно покорными спруты делались, когда совсем выбивались из сил.
Спрут передвигается двумя способами. Он успешно ползает по твердой поверхности. (Ги Гилпатрик рассказывает, как одного осьминога выпустили на свободу в библиотеке. Он принялся носиться вверх и вниз по полкам, швыряя книги на пол; это была, очевидно, запоздалая месть писателям!) Плавая, спрут набирает внутрь воду и с силой выталкивает ее, постепенно наращивая скорость. Дюма легко догонял осьминога под водой. Преследуемый выпускал несколько чернильных зарядов, наконец, не видя другого выхода, падал на дно и замирал, тотчас приобретая ту же окраску, что окружающий грунт. Зоркий глаз Диди видел насквозь все эти фокусы, он быстро обнаруживал жертву. Истощив все наличные средства психологической войны, несчастный осьминог подпрыгивал, усиленно вращая щупальцами, и снова опускался на дно.
После этого партнер соглашался танцевать. Учитель брал ученика за руки, и они делали импровизированные па. Испытав нервное потрясение, спруты послушно повиновались пальцам Дюма и под конец урока превращались в игривых котят. Но вот Дюма уходит, оставляя осьминога в состоянии полного изнеможения. Несчастный спрут облегченно следит, как исчезает его мучитель…
Я знаю, все это напоминает истории одного популярного барона. Поэтому я снял несколько кинолент, которые подтверждают мой рассказ.
Предприимчивые писаки не пожалели сил, чтобы расписать «чернила» осьминога. Наши лица всегда защищены маской, поэтому я не могу сказать, отравляет ли чернильная жидкость спрута глаза. Во всяком случае, она никак не действует на обнаженную кожу человека и на проплывающих сквозь нее рыб. Мы убедились также, что эту жидкость не сравнишь с дымовой завесой, призванной скрыть спрута от преследователя: она не расплывается в воде, а повисает большим клубом, правда, недостаточно большим, чтобы скрыть осьминога. Могут спросить: для чего же служат эти чернила? Мне довелось услышать интересное объяснение верного друга осьминогов Теодора Руссо, куратора Музея искусств в Нью-Йорке. Он предполагает, что «чернильная бомба» не что иное, как «лжеосьминог», призванный вводить в заблуждение плохо видящего преследователя. Размерами и формой такая бомба в самом деле отдаленно напоминает сбросившего ее спрута.
На плоской отмели к северо-востоку от Поркерольских островов нам попался целый город осьминогов. Мы едва верили своим глазам. Научные данные, подтвержденные нашими собственными наблюдениями, говорили, что спруты обитают в расщелинах скал и рифов. А тут — причудливые постройки, явно сооруженные самими спрутами. Опишу типичную конструкцию: крыша — плоский камень двухфутовой длины, весом около двадцати фунтов, с одной стороны возвышается над грунтом на восемь дюймов, подпертая меньшим камнем и обломками кирпича. Внутри, в мягким грунте, выемка глубиной в пять дюймов. Перед навесом — небольшой вал из всевозможного строительного мусора: крабьих панцирей, устричных створок, глиняных черепков, камней, а также из актиний и ежей. Из жилища высовывалась длинная рука, а над валом прямо на меня смотрели совиные глазки осьминога. Едва я приблизился, как рука зашевелилась и пододвинула весь барьер к входу. Дверь закрылась. Этот дом мы засняли на цветную пленку.
Это было для меня очень ценным наблюдением, ведь оно говорит, что осьминог отлично умеет приспосабливать для своих нужд предметы; другими словами, у него сложные условные рефлексы. Я никогда раньше не встречал таких данных о спрутах. То, что осьминог собирает стройматериал для своего дома и, приподняв каменную плиту, ставит подпорки, позволяет сделать вывод, что у него высоко развит мозг.
Никто еще не наблюдал брачных отношений спрутов на воле. Однако они описаны англичанином Генри Ли, который восемьдесят лет назад, работая при Брайтонском аквариуме, терпеливо изучал заключенных в специальном бассейне осьминогов. Генри Ли выпустил остроумную книгу под названием «The Octopus, the Devilfish of Fact and Fictions» («Осьминог или рыба-черт: правда и выдумка»), где, равняясь на нравы викторианской эпохи, писал:
«В книге для широкого читателя я могу сообщить лишь минимальные сведения о том, как оплодотворяются яйца осьминогов».
После этой оговорки следует описание виденного:
«Когда наступает брачная пора, в одном из щупальцев спрута мужского пола происходит странное изменение. Оно набухает, и появляется длинный змеевидный отросток с двумя продольными рядами присосков, из конца которого, в свою очередь, протягивается эластичная нить. Когда спрут предлагает руку даме своего племени, она принимает ее и сохраняет, унося с собой, ибо указанный отросток отделяется от владельца и становится подвижным существом, живущим своей жизнью еще и некоторое время после того, как перешел во владение дамы».
Любимое пристанище чудовищ иного рода — площадка на глубине ста двадцати футов около Ла Сеш дю Сарранье на Лазурном берегу. Здесь очень своеобразный грунт: издали он кажется песчаным, когда же подплываешь ближе, видишь, что все дно выстлано странными круглыми плитками органического происхождения, окрашенными в нежно-розовые и нежно-лиловые тона. Тут же в камнях есть несколько расселин, занятых меру и скорпенами; но подлинные хозяева этих мест — скаты. Множество хвостоколов, орляков и обычных скатов отдыхает на этой необычной подстилке.
Завидев нас, они настораживались, готовые вспорхнуть, и в конце концов попарно «улетали», размахивая своими «крыльями». Мы часто встречали двойки скатов, но нам ни разу не удалось выловить такую пару, чтобы проверить, состоит ли она из особей разного пола. Однажды я напал на двух среднего размера хвостоколов, спавших на дне. Один из них проснулся и хотел было улепетнуть, однако спохватился, вернулся и разбудил второго, погладив его плавниками. Они уплыли вместе.
Если мы проникали в царство скатов незаметно, не двигая руками и ногами, рыбы оставались лежать на местах, только вращали огромными глазами, следя за нами. Те, что потолще — самки с детенышами; они очень долго носят в себе мальков, словно сознательно стремятся выпустить их в море возможно лучше подготовленными к борьбе за существование. Охота на скатов быстро перестала нас увлекать: это было простое истребление. Но поначалу мы иногда выходили на них с острогой. Один добытый нами скат неожиданно разродился прямо на песке. Тайе взял восьмидюймового малька, чтобы швырнуть его в воду, и вскрикнул: малыш уколол его не хуже, чем взрослый скат.
Случается, выловленные скаты ранят рыбаков, вот почему те так тщательно соблюдают правило: первым делом отрубить скату хвост. Часто рана оказывается отравленной. У ската есть шип на хвосте. В его бороздах имеются ядовитые железы, слизь которых покрывает зазубренный шип.
Скаты-хвостоколы человеку не опасны: они не нападают первыми. Знаменитый шип служит не для атаки, а лишь для защиты от назойливых чужаков. Он расположен в основании хвоста, выступая всего на одну шестую своей длины. Дюма подплывает к скату сзади и хватает его за самый кончик хвоста, чтобы случайно не уколоться. Скат силится вырваться, но не может пустить в ход шип. Зазубренное оружие защищает его от нападения сзади и сверху. Купальщик, наступивший на ската, может поплатиться болезненной раной, которая тем глубже, чем сильнее удар, нанесенный испуганной рыбой. Можно на много дней угодить в больницу.
Как-то раз, когда мы ныряли около Прая (архипелаг Зеленого Мыса), по дну скользнула громадная тень. Я решил, что ее отбрасывает облако, парящее в надводном мире, но тут Дюма окликнул меня и указал вверх. Прямо над нами скользил гигантский скат-манта с размахом «крыльев» в восемнадцать футов. Он не плыл, а буквально летел, заслонив собою солнце. Изогнутые края его «крыльев» рассекали поверхность воды. Брюхо отливало белой эмалью, и тем чернее казалась спина рыбины. Сверхъестественное видение длилось недолго. Эта махина легко увернулась от догонявшего ее со скоростью двух узлов Дюма, взмахнула напоследок «крыльями» и пропала в сумрачной толще.
Рыбаки боятся манты: ее любимая ночная забава — выскакивать из воды, обрушивая затем с оглушительным шумом свой многотонный вес на волны, породила одно суеверие. Рыбаки клялись нам, что манты убивают ныряльщиков, обхватывая их и душа своими огромными «крыльями» или расплющивая о дно. На деле манта не только не внушает ныряльщику страха, а, напротив, вызывает восхищение у тех, кому посчастливилось видеть ее в полете. Мы исследовали анатомию манты, чтобы узнать строение ее пищеварительного аппарата, и не нашли никаких зубов. Манта добывает пищу могучим насосом, включающим ее пасть и жаберные щели. Поток воды проходит сложную фильтрующую систему, в которой осаждается планктон — единственная пища этой огромной рыбины с крохотным горлом. В отличие от хвостокола манта не вооружена шипом и, спасаясь от врага, может рассчитывать только на скорость. Она опасна лишь для… планктона.
Около острова Брава как-то раз Дюма удалось обнаружить здоровенную морскую черепаху, которая, полагаясь на свою защитную окраску, прильнула к подводной скале. Диди подобрался к ней сзади и поймал руками за щит. Пораженная черепаха принялась брыкаться. Диди приподнял ее и слегка оттолкнулся ластами. Оскорбленное животное поплыло вперед, и они вместе сделали мертвую петлю. Дюма выполнил несколько фигур высшего пилотажа, в том числе безупречный иммельман, и только после этого отпустил свой буксир. Бедная черепаха не сразу пришла в себя — она еще раз, словно на бис, повторила последнюю петлю, прежде чем скрыться в зеленой воде.
В повестях о подводном мире мурену всегда изображают подлинным гангстером глубин. Наравне с осьминогом она охраняет подводные клады. Впрочем, у рыбаков есть основание ее бояться. Пойманная мурена отчаянно извивается в лодке и хватает все без разбора своими страшными челюстями. Опытные рыбаки немедленно разбивают голову этому опасному хищнику.
Древнеримские историки сообщают, что Нерон приказал бросить рабов в садок с муренами, чтобы развлечь своих друзей зрелищем поедаемого человека. Было ли это на самом деле или нет, во всяком случае с тех самых пор за муренами закрепилась дурная слава. По всей вероятности, Нерон до того заморил голодом своих мурен, что они готовы были сожрать все, что угодно.
В море мурена не нападает на человека. Мы обычно видели лишь торчащие из расщелин головы и шеи этих змеевидных рыб. Спору нет, вид у них устрашающий. Помимо скорости, защитной окраски и своего вооружения, рыбы прибегают еще и к психологическим эффектам. Страшные глаза и клыки мурены производят очень сильное впечатление. Если бы она могла шипеть дикой кошкой, она бы и от этого не отказалась! Мурену можно встретить в трубе затонувшего корабля, откуда она выглядывает своими сатанинскими глазами. И все же мурена — такое же прозаическое существо, как вы, я и ваша домашняя кошка. Она мечтает лишь о том, чтобы ей не мешали жить ее рыбьей жизнью.
Понятно, она не остановится перед тем, чтобы вонзить зубы в незваного гостя. Как-то раз Дюма ловил омаров на скале маяка Мачадо, и мурена укусила его за палец. Ранка была незначительная и за ночь почти затянулась. На следующий день она еще немного кровоточила, потом совсем зажила.
— Мурена не нападала на меня, — уверял Диди. — Она просто предупредила мою руку, чтобы та убиралась и больше не входила.
У него не было ни заражения, ни отравления.
Роясь в гавани древнего Карфагена, мы встретили доктора наук Хелдта, директора океанографической станции в Саламбо. И он, и его жена были энтузиасты изучения морской фауны Туниса; они настояли на том, чтобы мы познакомились с одним из самых ужасных и ярких зрелищ, какое вообще можно увидеть — сиди-даудской мадрагой. Мадрага — огромная сеть для лова тунцов, изобретенная несколько веков назад на берегах Эгейского и Адриатического морей и позднее перекочевавшая в Тунис. Крупноячеистую вертикальную сеть длиной в одну-две мили протягивают от берега по диагонали так, что она образует в море четыре камеры. Эти камеры служат западней для больших тунцов ранним летом, когда они нерестятся.
Тунцы — кочующие рыбы; некоторые ихтиологи считают, что они путешествуют по всему свету. Как бы то ни было, во время нереста большие косяки тунцов подходят к берегу, причем они всегда идут правым боком к суше. Аристотель, очень неплохой океанограф, решил, что тунец слеп на левый глаз, и это мнение до сих пор господствует среди рыбаков Средиземноморья. Что бы ни заставляло тунцов в их медовый месяц плыть правым боком к берегу, именно эта черта оказывается для них роковой.
Натолкнувшись на мадрагу, косяк, чтобы обойти препятствия, сворачивает вдоль сети влево и попадает прямо в западню. Рыбаки-арабы, сидя в лодках, стерегут вход в ловушку и, едва вошла рыба, закрывают «дверь». Тунцы проходят во вторую камеру, она тоже запирается, а первую дверь можно открыть для новых пришельцев. Тем временем косяк оказывается уже в третьем отделении, за которым идет камера смертников, названная зловещим сицилианским словом «корпо» (трупы). Шестьдесят огромных тунцов и несколько сот бонит были загнаны в корпо, когда мы прибыли в Сиди-Дауд, чтобы заснять избиение на цветную пленку.
Корпо уже подтянули к берегу. На пристани стоял в красной феске и американских армейских брюках раис — церемониймейстер и обер-палач. Вот он поднял флаг — сигнал к началу матансы (избиения). Сотни арабов съехались на своих плоскодонках и образовали вокруг корпо тесный квадрат. Раиса подвезли на лодке в середину квадрата. Новый сигнал — и толпа рыбаков издала варварский клич, после чего затянула старинную сицилианскую песню, которая всегда сопровождает матансу. В такт песне лодочники выбирали сеть.
Марсель Ишак снимал этот спектакль с лодки над самым корпо, а мы с Дюма нырнули в сетевую камеру, чтобы запечатлеть подводные кадры. Хотя вода была кристально чиста, мы не могли видеть одновременно обеих стен корпо. Очевидно, и рыбы их не видели. Подсознательно мы восприняли психологию обреченных животных. Лишь изредка в поле нашего зрения попадал метавшийся в фисташково-зеленой толще косяк. Красавцы весом до четырехсот фунтов, по своему обычаю, плавали по кругу против часовой стрелки. Рядом с их мощными телами сеть казалась паутиной, чуть нажми — и лопнет, но рыбы не делали и малейшей попытки прорваться на волю. А наверху арабы продолжали выбирать сеть. Стенки камеры сужались, и пол поднимался все выше, его уже не было видно.
Мы увидели жизнь в ином свете, когда смотрели на нее с точки зрения несчастных существ, заключенных в корпо. Каково это: оказаться в западне, обреченным на трагическую участь… В этой все более тесной тюрьме только мы с Дюма знали выход, только нам было предначертано спастись. Возможно, это излишняя сентиментальность, но нам было стыдно. Я готов был схватить нож и прорезать косяку путь на свободу.
Вот камера смертников уменьшилась до одной трети первоначального размера. Возбужденная, нервная атмосфера… Косяк метался все стремительнее, но еще держал строй. Глаза рыб выражали почти человеческий ужас.
В последний раз я вошел в сеть как раз перед тем, как лодочники приступили к истреблению. В эту минуту камера смертников представляла собой зрелище, какого я еще никогда не видел. Обезумевшие тунцы и бониты носились во всех направлениях в пространстве не больше хорошей жилой комнаты. Инстинкт правостороннего движения перестал действовать, тунцы утратили контроль над собой.
Мне приходилось напрягать всю силу воли, чтобы оставаться под водой среди исступленно метавшихся рыб. Вот тунец мчится, как паровоз, прямо на меня, или сбоку, или летит наперерез. Разве тут увернешься… С перепугу я и не заметил, как истекло мое время, и поспешил сквозь мешанину тел к поверхности. На мне не было ни одной царапины. Даже совершенно обезумев, рыбины ухитрялись огибать меня, так что я в худшем случае чувствовал, как кожу гладит вихрь воды.
Но вот сеть поднята к самой поверхности, и раис подает последний сигнал, приподнимая феску и приветствуя смертников. Рыбаки начали бить рыб трезубцами. Вода покраснела от крови. Пять-шесть человек объединялись, чтобы поднять из воды бьющегося и извивающегося, словно огромная заводная игрушка, тунца. В лодках росли горы окровавленных туш. Наконец бойня закончилась, и рыбаки прыгнули в розовую воду корпо — обмыться и отдохнуть…
Крупные лихии скорее, чем какие-либо другие рыбы, заслуживают название морской аристократии. Они ведут вольное существование глубже пятнадцати саженей, недосягаемые для сетей и крючков, снисходя до общения с надводным миром лишь у далеких мысов, уединенных рифов и затонувших на большой глубине судов. Длинные и гибкие, сильные и быстрые, с лимонно-желтой полосой вдоль серебристого бока, лихии — украшение морей. Иногда в одиночку, чаще в стаях, они внезапно, неведомо откуда, появляются в мире подводного пловца и смотрят на него глазами лани. И тотчас все остальные рыбы превращаются в неуклюжую деревенщину. Лихии — высокомерные космополиты; встречаясь на своем долгом пути от Сидона до Геркулесовых Столбов с человеком, они в лучшем случае приостановятся, чтобы взглянуть на него, но чаще всего он для них досадная помеха, которую надлежит небрежно оттолкнуть.
Мы видели их снизу, как бы на фоне неба; они кружились вокруг теряющегося во мгле подводного пика. Как и тунцы, лихии — крупные кочующие хищники. Люди безуспешно пытаются заманить их на крючок или в сеть. Лихия так ловко обходит все западни, что рыбаки и ученые считают ее редкой рыбой, не больше трех футов в длину. А мы встречали в море гораздо больше лихий, чем тунцов, и для нас шестифутовые экземпляры не редкость. Но лихии настолько захватывающее зрелище, что для нас каждая встреча с ними событие.
Вполне безопасна для подводных пловцов и барракуда. Если не считать фантастических небылиц о подводном мире, я нигде не читал, чтобы барракуда атаковала человека. Мы нередко встречались с крупными барракудами в Красном море, Средиземноморье и в тропической части Атлантики, и ни одна из них не проявила даже намека на агрессивность.
По правде говоря, подводному пловцу просто не до барракуд, он слишком занят мыслью, как избежать другого, действительно опасного морского существа. Настоящий, невыдуманный бич глубин — обыкновенный морской еж с его длинными ломкими иглами. Но и морской еж не так агрессивен; вся беда в том, что он вездесущ. Конечно, он мал и не может вдохновить создателей мифов о морских чудовищах, но на того, кто наступил на морского ежа, он производит достаточно сильное впечатление. Иглы впиваются глубоко и обламываются. Их очень трудно вытащить; к тому же они бывают ядовитые. Мы остерегаемся морских ежей куда больше, чем барракуд.
Еще неприятнее столкнуться со жгучими медузами, чьи разноцветные хрустальные купола висят в воде, словно небольшие мины. Синие, коричневые, желтые узоры медузы ласкают глаз, но многие виды могут чувствительно обстрекать человека. Особенно распространена и опасна сифонофора «португальский военный корабль» (физалия). Ее появление в прибрежных водах испортило отпуск не одному курортнику. Она плавает на поверхности, свесив вниз длинные — и ядовитые! — щупальца. Около Бермудского архипелага мне пришлось нырять сквозь колонию этих особ, настолько многочисленную, что надо было протискиваться между ними. Уйдя на безопасную глубину, я поглядел вверх и увидел лес «анчаров», чьи «кроны» сомкнулись в почти сплошной свод. Между щупальцами сновали мелкие рыбки номеусы, которые явно находятся в особой милости у физалии, так как она их не стрекает.
Опасны для человека в подводном мире «огненные кораллы» и некоторые актинии; они могут причинить долго не заживающие ожоги, которые относятся к числу аллергических явлений: некоторые люди совсем невосприимчивы к ним, другие безболезненно переносят первое прикосновение, зато во второй раз сильно обжигаются. Особые антигистаминные мази излечивают такие ожоги за несколько часов.
…Таковы некоторые из чудовищ, с которыми мы встречались. Если ни одно из них до сих пор не сожрало нас, то, вероятно, потому, что они не читали инструкций, которыми изобилует морская демонология.