СОПРОВОДИТЕЛЬНЫЙ МАТЕРИАЛ:
ЗАПИСЬ 8, СТОРОНА 1, НАЧАЛО 0:12)
С1 ИНТ. ЛОКАЦИЯ № 19 НЕПТУН/ЭНКИ — ПАЛУБА НАБЛЮДЕНИЯ ЗА ШТОРМАМИ, ДЕНЬ 671. НОЧЬ [29 НОЯБРЯ 1939 г.]
[ПОСТЕПЕННОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ демонстрирует балкон, покрытый коркой соли и ярко-зелёными коралловыми наростами. Его завитки, цветочные мотивы и колонны напоминают о балюстрадах Нового Орлеана. Заржавелые фонари висят на длинных цепях, похожих на цепи Джейкоба Марли, отбрасывая бело-синий свет на бурное кобальтовое море, которое покрывает всю несказанно огромную поверхность Нептуна. Балкон накрывает полупроницаемый стеклянный колокол; капли дождя стучат по хрусталю и скатываются вниз, но порывы морского ветра проникают сквозь преграду — впрочем, это пустяк в сравнении с ураганными ветрами снаружи, способными убить любого человека на своём пути быстрей, чем удар молнии. Тихий, скрежещущий, ровный грохот Энки, плывущего по своему экваториальному маршруту, оттеняет каждое сказанное слово.]
Город Энки — это ещё и корабль, возможно, самый большой из всех, что когда-либо выходили в море. Он огибает планету за десять лет, следуя за скорбным эхо Гольфстрима, текущим более-менее пряхмо, изящно обходя белый шквальный узел матери штормов, от которой происходят все прочие циклоны этого мира. Этот балкон и тысячи ему подобных выпячиваются, словно пузыри, на наружной стене нептунской столицы. Что бы ни происходило в этом городе — любая работа, любые амбиции, любой декаданс — населяющие его души всегда возвращаются к этим наблюдательным пунктам: к приютам паломника, к уютным очагам, к месту ночного дозора. Они приходят посмотреть на шторм. Встретиться с ним взглядами. Тратя час или восемь часов, — или, в случае некоторых старожилов, всякий миг, который не уходит на сон или еду, — жители Энки тянутся к этому первобытному зрелищу, чтобы увидеть, как их мир изгибается, извивается во власти постоянных океанических бурь, чтобы стать свидетелями вечного водоворота, который и есть древнее сердце Нептуна.
[Камера показывает лишь синеву. Монструозные волны хлещут небо цвета индиго, придавленное тучами. Барашки на волнах достигают высшей точки и разбиваются; тени водорослевых лесов размером с Азию легко скользят и пляшут под водой. Но масштаба осознать невозможно, поскольку в обозримом пространстве нет земли. Может, это Тихий океан, а может — Женевское озеро. Но это не то и не другое. Лишь когда в кадр неспешно вплывает рыболовецкое судно и, миг спустя, справа по борту от него поверхность воды рассекает какой-нибудь левиафан неизвестной породы, гейзером выплёскивая море в богатый метаном воздух, наступает момент истины, от которой мутит. На Земле есть города, которые размерами уступают этому берилловому зверю, обросшему ракушками.]
Энки — странник; он следует за приливом. Конечно, в этом море есть и другие корабли: Мананнан, Снегурочка, Ис, Лайонесс, Секвана. Но по сравнению с Энки все они — карлики.
[СЕВЕРИН кладёт руку на перила балкона. Коралл под её пальцами сморщивается и отодвигается в сторону. Она выглядит измождённой — под глазами тёмные круги, кожа как будто истончилась.]
Тишина — самая редкая ценность на Энки. Ухо никогда не отдыхает; двигатели, которые своим рёвом оживляют город, зовут и отвечают; зовут и отвечают, и нет этому конца.
А что же слышно из дома? Ничего. Нептун, номинально являющийся французской колонией, сегодня ночью пройдёт мимо Солнца, и радиосвязь с Землёй прервётся приблизительно на семьдесят два года. Голоса умолкнут. Единственные новости будут доставлять одинокие корабли, пробираясь сквозь черноту самой длинной из дорог. Они не услышат никакого грохота войны, звона венских сабель или треска английских пистолетов. Если в Париже снова сменится правительство, они узнают о случившемся слишком поздно, чтобы это имело какую-то важность. Никто не узнает, победит ли Тибальт Невидимого Гусара на этот раз, или Доктор Груэл наконец-то преуспеет и сделает Веспертину своей невестой, своей жертвой. Всё это случится без нас.
Я говорю «нас». Конечно, есть пассажирский лайнер, который отходит до того, как линии прервутся. Последний шанс покинуть судно ради цивилизации. По правде говоря, я ещё не решила, поеду ли на нём. Моя съёмочная группа отправляется домой. Билеты у них в нагрудных карманах, каюты забронированы, шампанское уже охлаждается в серебряных ведёрках под полированными иллюминаторами. Марианна, Амандина, Макс, Маргарета, Сантьяго, Гораций, Конрад. Даже мой Раз устал пинать снежки в этой заледеневшей заднице вселенной.
Но как же я? А я не знаю. Я обнаружила себя в конце этого путешествия, которое наметила после смерти дорогого дяди Таддеуса — сколько же у меня было дядьёв? Похоже, каждый мужчина на Луне был моим придирчивым старым дядюшкой разок-другой. Полагаю, это погребальный марш, способный продлиться дольше снов Гадеса. Сатурн, снова Марс, и опять к Нептуну. И я не знаю, закончен ли мой путь. Всегда можно отправиться куда-то ещё. Пока не оказываешься в конце.
[ЛЕВАЯ ПАНОРАМА демонстрирует залитый тёплым светом интерьер помещения по правому борту Энки. Женщины в платьях с переливчатыми кринолинами, достаточно широкими, чтобы под ними могла спрятаться маленькая армия, прижимают руки к стеклу; дождевые капли стекают вдоль их сухих ладоней. Женщины, мужчины и дети одеты в оттенки синего и зелёного — морские оттенки, цвета глубин, и бирюза каждой розетки, изумруд каждой броши нанесены на плёнку вручную кадр за кадром, как делали на студии «Вираго» в старые добрые времена, как делала Клотильда Шарбонно. Одежду выбрали для праздничного вечера: старомодная, семидесятилетней давности, выкопанная из бабушкиного приданого и кофров с костюмами, в точности как их собственная одежда, сшитая сегодня, будет на семьдесят лет отставать от la mode, когда Земля снова окажется близко. Позвякивание люстр похоже на щебет морских птиц, и слышится музыка — клавесины, струнные и барабаны, — но звучит она резко и металлически из-за толщины стекла.]
Сегодня вечером Энки танцует. До восхода Тритона я тоже буду танцевать. Это не та ночь, которую можно провести в четырёх стенах, уютно устроившись с трубкой, книжкой и бокалом. Это конец света, но ещё и новое начало. Это бал Золушки. И в полночь Нептун сбежит от своего принца во мрак, оставив безымянную, одинокую туфельку своих последних радиотрансляций брошенной на звёздном крыльце.
И какие это трансляции: они убили нереиду, которая была полна икры.
[НАПЛЫВ к рыболовецкому судну, размером приблизительно с остров Уайт, на борту которого копошатся тысячи нереидоловов — мускулистых, с обледенелыми бородами, профессиональных охотников, которые выследили и убили существо, а теперь затаскивают его на борт с помощью кранов и гидравлических подъёмников.]
Может быть, они за всю оставшуюся жизнь не поймают больше ни одной, но для них и этой достаточно. Они незлобивые Ахавы, живут ради погони, и сердца этих мужчин и женщин ускоряют биение, лишь когда раздаётся оглушительная фаготовая песнь их жертвы.
[Шторм немилосердно треплет рыбаков; и всё же они выбирают швартовы до тех пор, пока тёмная, громадная нереида не выкатывается на палубу, непристойно раскинувшись. СМЕНА КАДРА: обдирочный цех, белое пространство искусственного песка и кристаллов соли на нижних палубах Энки. Несмотря на свои размеры, нереида выглядит уныло и беспомощно в ослепительно ярком свете, обнажённая и покинутая неведомым богом, который правит этими драконами. Она, в сущности, мертва. Она из рода ихтиозавров: длинную шею венчают две головы, каждую покрывает морской детрит и розовые нептунские миноги, её четыре глаза синие, безжизненные, но до странности похожие на глаза приматов, хоть и располагаются на китообразной голове. Чёрно-зелёное тело, мириады ласт, рудиментарные ноги, оранжевый спинной плавник, хвост, сужающийся на протяжении имперской мили. Её массивное тело заполняет объектив. Изображение подрагивает из-за слегка зловещего эффекта — цветные краски зависают над чёрно-белой плёнкой, по-настоящему не проникая в неё. Нереидоловы вскрывают свой улов с помощью оборудования, предназначенного для промышленной обработки древесины — сперва им удаётся проделать лишь небольшое отверстие. Но из этого отверстия вырывается стремительный поток, трепещущая пурпурная икра, каждая икринка размерам с танцовщицу; они кувыркаются по полу обдирочной, словно жуткие пасхальные яйца. Нереидоловы издают радостные крики; слёзы катятся по их щекам, рассекая рубиновую грязь, оставшуюся от бесчисленных нерождённых детёнышей. СМЕНА КАДРА НА СЕВЕРИН.]
Нереидоловы сегодня ночью заработали целое состояние. А нереида потеряла всё до последнего гроша. И если в Париже, Лондоне или Нанкине выразят обеспокоенность в связи с сохранением этих поразительных животных — да и всей ксенофауны — после этой ночи его никто не услышит.
[СМЕНА КАДРА с нереидоловов, которые точат длинные ножи, на МАЛЬЧИКА, который чистит свой перочинный ножик. Он опустошает карманы, пересчитывает монеты, потом считает их снова.]
Когда наступает конец света, правила отменяются. Всё разрешено. [СЕВЕРИН улыбается краем рта.] Жители Энки на протяжении недель тщательно придумывали правила для ритуала обесправливания. Парламентскую процедуру соблюли ради благопристойности. [СЕВЕРИН вытаскивает газету с красиво напечатанным заголовком. Зачитывает содержание вслух.] «Последняя официальная передача из Парижа будет идти до тех пор, пока не умолкнет в силу движения Нептуна по орбите примерно через сорок шесть минут после полуночи. На протяжении не более чем семидесяти двух минут после этого — по одной за каждый год, который Земля проведёт вне зоны информационного сообщения — закон и порядок будут приостановлены. Апостериори судебное преследование будет производиться лишь по самым вопиющим преступлениям, убийствам и изнасилованиям, причинению тяжкого вреда Энки или его важнейшим механизмам, а также причинению вреда детям. В этой связи огнестрельное оружие следует сдать в полицейский участок, ибо баллистический снаряд — в лучшем случае непредсказуемый компаньон. Ранг не будет иметь силы или признаваться. Запасы еды и алкоголя будут открыты для населения. Вся прочая контрабанда останется в распоряжении поставщиков, и совет, безусловно, ничего не знает ни о её сути, ни о личности таких людей. Те, кто не желает принимать участие в празднестве, могут запереться в южной сфере города, ворота которой закроются за двадцать минут до полуночи и ни при каких обстоятельствах не откроются до следующего утра».
Список продолжается.
Ещё даже не девять вечера. Система громкого оповещения изливает пульсирующий поток французских слов, тёплый и утешительный. Нам зачитали понемногу Мольера и Вольтера, кое-что из Виктора Гюго, кое-что из Кретьена де Труа, по чуть-чуть Аполлинера и Бальзака. Спели «Марсельезу» семь раз, по моим подсчётам. Увещеваниями заставили вспомнить идеалы Французской Республики и славу Жанны д’Арк, Шарлеманя, Короля-Солнце.
[Потрескивающий МУЖСКОЙ ГОЛОС звучит, сопровождая изображение стоящей на балконе СЕВЕРИН.]
Rappeler qui vous êtes. N’oublies pas d’où vous venez. Nous ne vous oublierons pas. Nous vous attendons pour vous. Terre est votre maison pour toujours. La France est toujours votre mère. Le Soleil est encore Roi sur tout… Помните, кто вы такие. He забывайте, откуда вы пришли. Мы вас не забудем. Мы будем вас ждать. Земля — навеки ваш дом. Франция — навеки ваша мать. Король-Солнце по-прежнему властвует над всеми.
Я узнаю этот голос: Жиро Лурд, который, как говорится, свалился с Луны. Мсье Лурд оказался настолько бездарным актёром, что на его долю выпала самая современная форма профессионального бесчестья — он вернулся на Землю. А затем превратился в Шантиклэра[63], голос «Радио Франсез», зачитывающий новости каждое утро и рассказывающий байки каждую среду по вечерам.
Он крупнее, чем можно предположить, заслышав этот сладкий, мягкий голос. Щеголяет густыми рыжими усами. Предпочитает шейные платки пурпурного цвета. Питает слабость к женщинам, поэзии и марципану. Вот с таких вещей и начинается человек. Но для меня он равнозначен этим вещам. Я встречала его два-три раза, будучи ребёнком, и больше ничего не помню. И теперь я могу добавить к этому списку то, что именно его голос Париж выбрал для колыбельной Нептуну, ибо Парижу легче притвориться, что все эти люди уснут на семьдесят лет, чем признать, что, когда они вернутся к пастве, от французов в них будет не больше, чем от англичан. И вот Жиро пустил в ход свои соблазнительные гласные, чтобы убедить целую планету вести себя прилично, пока кот вышел из дома, застыть во времени, лежать смирно, не меняться. Он об этом поёт и читает нараспев. Скрипки в концерте Берлиоза шепчут: «Тс-с, мои далёкие детки. Уколите пальчики о веретено нашего голоса. Станьте королевством, которое уснуло на сто лет и проснулось неизменившимся».
Но кто знает, какие странные вещи снились Спящей красавице, пока она ждала пробуждения?
[СМЕНА КАДРА.: СЕВЕРИН, ЭРАЗМО СЕНТ-ДЖОН, и АМАНДИНА НГУЕН полулежат на чёрно-белых шезлонгах, наблюдая за мерцанием и движением вечеринки по ту сторону маслянистого, искажающего картинку штормового стекла, разделяющего балкон для наблюдений и внутренние помещения Энки. АМАНДИНА принадлежит к культу левитаторов, который обосновался на маленькой луне под названием Галимеда, где почти не бывает ветра. Она титановый скульптор; она практикует сексуальную разновидность медитации самайка. В её волосы вплетены традиционные кожаные хлысты, которые ниспадают вдоль лица, словно лакричная проволока. Её кожа выкрашена в зелёный, как велит обычай на Галимеде. Гравитация Нептуна не даёт ей следовать требованиям веры. Кажется, что она каждую секунду слегка тянется вверх, как будто её тело помнит свой дом, где вместо того, чтобы просто сидеть, можно парить. СЕВЕРИН и левитаторша пьют сливочно-соляное пиво из глиняных чашек. ЭРАЗМО посасывает «розовую леди», которая выглядит довольно-таки оранжевой. Огни Энки рождают тени, которые пляшут на их лицах.]
Я время от времени спрашивала себя, справимся ли мы.
Ты о чём?
[Пожимает плечами.] Может быть, когда Земля снова выглянет из-за Солнца, Энки уже не будет. Как и Лайонесса, и Мананнана. Галимеда превратится в луну-призрак. Или мы все будем просто… парить. Корабли наши, уподобившись Летучему Голландцу, вечно будут плыть по течению, везя на борту лишь привидения. Такое уже случалось. Города исчезали. Прозерпина. Энио. Теперь вот Адонис. Наши города вспыхивают как фейерверки, но, мне кажется, за все надо платить. Мы распространяемся, заполняя пустые миры… может, пустота что-то у нас забирает. Чтобы уравновесить чаши весов, наверное.
Иногда колонии терпят неудачу. Такое случается.
Ты ведь понимаешь, не всё так просто. Колонии терпят неудачу из-за неурожая или из-за того, что корабли с припасами не приходят вовремя, или какой-нибудь фанатичный поклонник «Вавилона» объявляет себя военачальником и цепляет на грудь патронташи. Прозерпина не потерпела неудачу. Ее на части разорвали! Даже фундаменты домов потрескались. Тысяча людей исчезла. Двадцать лет прошло, а там ничего не растёт, даже инфанта.
Я слыхала, всё ещё хуже.
Ну-ка прекратите, оба. [Она взмахивает рукой, словно факт существования Прозерпины можно изгнать из их маленького океанского пузыря как сигаретный дым.] Вы понятия не имеете, что растёт и что не растёт на Плутоне. Вы просто повторяете байки, которые услышали на скучных вечеринках. Ну и, кроме того, разве планета без загадочно исчезнувшей колонии может как-то притянуть туристов с наличкой? Шлепнешь парочку инопланетных рун на выжженную дверную раму, и люди потекут со всех кондов космоса. С тем же успехом можно назвать это место Новым Роаноком[64], да и забыть про него.
[СЕВЕРИН засовывает кусочек эф-юна в свой сетчатый распылитель. ЭРАЗМО берет «розовую леди» с подноса со сладостями и выпивкой, поднимает к губам и умудряется изобразить суровое выражение лица, глядя поверх края бокала. Голос СЕВЕРИН подсознательно начинает копировать робкий, хриплый галимедский акцент их спутницы, она ей подражает, сама того не замечая, и её лунные слоги исчезают во франкофонном море нептунианского диалекта.]
Мы любим такие истории, потому что на самом деле это не истории об утратах. Это истории о находках. Потому что рано или поздно всё находят. Всё вспоминают. В конечном итоге кто-то нашёл Прозерпину, всю её разобрал и заново собрал, построив новые города на Плутоне и Хароне. Это утешает нас, говорит нам, что не существует никаких потерянных детей, нигде, только не в этой жизни. И городов потерянных тоже не существует. Это всего лишь Атлантида в новом платье.
[СЕВЕРИН глядит на разгулявшийся шторм. На стеклянный колокол падают хлопья пены.] Атлантида, тот великий плавучий город, где люди сделались такими красивыми и мудрыми, такими сильными и умелыми, что изобрели цивилизацию. Изобрели саму жизнь, в смысле канализации и храмов с фризами, налогообложения и податливых законов, гекатомб и публичных спортивных состязаний. И море поглотило этот город, если пожелаете так рассказывать эту историю, если нравится, чтобы её так рассказывали вам, ибо, вы же понимаете… людям не по себе от историй, в которых нет наказания. Ничто хорошее не длится вечно, поскольку люди ужасны, и мы чувствуем — мы чувствуем! — что если бы не эта присущая нам ужасность, мы бы успели забраться гораздо дальше. Больше всего сделать. И лучше. Мы превратились в сборище неудачников с той поры, как Платон в первый раз подавился оливкой. Так что нет ничего удивительного в том, что каждый из нас по отдельности терпит неудачи — когда мы уклоняемся от долга, когда мы ненавидим родителей, когда сбегаем из дома, когда напиваемся каждую ночь, когда теряем любовь… в особенности когда теряем любовь. Ибо мы ведь имеем полное право жить в хрустальных дворцах Атлантиды или в пентхаусе Вавилонской башни, не так ли? В сравнении с прочим наши отдельные провалы незначительны. Они просто часть общего узора, изображающего то, насколько человек отвратителен. Мы добавляем свои маленькие катастрофы к прекрасной картине, где изображена одна великая катастрофа, так что причинно-следственная связь не нарушается. Такое вот равновесие. Мы терпим неудачи, потому что судьба у нас такая. В этом нет нашей вины. К примеру, подумайте о рае, которого у нас нет.
Но Атлантиды ведь никогда не существовало, мои дорогие. Ни Вавилона, ни Шангри-Ла. Существовал остров Санторин, а также визиготы и великий сдвиг гласных, но вам бы ни чуточки не захотелось жить на древнем Санторине[65]. А у Прозерпины ничего не вышло, потому что на Плутоне чертовски трудно выращивать что-то кроме цветов, и землетрясения случаются везде, где есть кора и ядро.
Но ты признаёшь, что города могут исчезать. И не существует историй об обнаружении людей, везде речь только о руинах.
Признаю. Если тебе от этого радостно.
Но исчезают они не до конца. Кое-что всегда остаётся. Руины, да, чувство утраты, и потёки этой чудовищной жидкости повсюду — но и кое-что ещё. Всё происходит на протяжении одной ночи. Теперь уже трижды. Наступает радиомолчание, а потом город берут и вырезают из земли. Вместо него… появляется что-то новое. Я слыхала, что в Прозерпине был голос. Если туда пойти, если встать там, где должны были стоять те люди, под сумеречным небом, можно услышать голос. Женский голос.
[Выгибает бровь дугой.] Да. Я, знаешь ли, видела этот фильм.
Но Перси откуда-то это взял. Он ничего не придумал. Винче привнесла драконов, вампиров и всё прочее, но Перси хотел снять этот фильм, потому что история уже витала в воздухе. Я её слышал на заднем дворе студии. Я её слышал повсюду. Голос, повторяющий одно и то же слово.
Канзас.
Но никому не разрешают по-настоящему посещать Прозерпину. Так откуда же люди узнали, что какой-то голос это произносит? Или вообще что-то произносит? В любом случае, это чушь. И что, чёрт возьми, означает слово «Канзас»?
В Энио, на Марсе… ох, Ринни, не смотри на меня так! Разве может быть лучшая ночь для того, чтобы рассказывать друг другу истории о привидениях, сидя у костра? И разве бывает лучший костёр, чем город, в котором разожгли все огни, празднуя погружение во тьму? Странные дела ведь случаются, ты знаешь. Не всё в этой вселенной cinéma vérité[66]!
Ты ведь не собираешься на самом деле рассказывать историю с привидением, а? может, мне стоит пойти и поглядеть, как там идёт подготовка к Нептунианскому Часу Разгула Преступности и Неуёмного Веселья.
Цыц. У тебя нет права голоса. Итак. Энио был марсианской факторией возле китайско-русской границы, окружённой кенгуриными ранчо, борделями, притонами для игры в кости и горными выработками. Хорошие времена для всех! И в одну ночь он взял да и пропал. Окна разбиты, здания в руинах, как будто кто-то взял их за крыши, выдернул из земли, а потом уронил. На двадцать футов в высоту разбрызгано мальцовое молоко или что-то вроде него, словно потёки крови или граффити. Ни трупов. Ни крови. Но кое-что другое.
[ЭРАЗМО останавливается. Щипает СЕВЕРИН за колено и ухмыляется, бросив на неё косой взгляд.] Хочешь, чтобы я остановился? [Она ничего не говорит. Её губы чуть приоткрыты.] Ну ладно. Пусть в протокол занесут, что мисс Анк захотела послушать историю с привидениями. Эта ещё менее достоверная, чем голос, который кричит «Канзас» на дальнем краю изведанного космоса. Я слышал — всего пару раз, но слышал, — что в центре города, где когда-то стояла колонка, марсианские констебли нашли плёнку. Киноплёнку. Она просто лежала в пыли, покрытая молоком.
И? Что на ней было?
Я тоже слышала про плёнку. Люди говорят тысячу вещей. На ней разрушение города. Или это копия какого-то порно из тех, что нравилось шахтёрам. Плачущая женщина. Сорок минут черноты. Хуже. Лучше. Кто знает? У кого сейчас эта плёнка? Никто даже не претендует на то, что видел её, просто слышал от кого-то, кто встретил кого-то другого в очереди на Базу, а у этого «кого-то» был друг в марсианском отряде по разбору завалов. Энио из тех вещей, от которых вопишь поздно ночью, когда прикосновение теней к коже кажется электрическим.
Но ведь есть ещё Адонис. С Адонисом всё по-другому.
[ЭРАЗМО пьёт свою «розовую леди»; он позволяет АМАНДИНЕ продолжить историю.]
Это не была фактория или торговый городишко. Его не только что построили. Это была целая колония — и она исчезла. В основном там жили ныряльщики, как и в большинстве поселений на Венере. Рабы великих Мальцовых китов, как и все мы. Но в Адонисе они построили милый отель и карусель для туристов, которые приезжали, чтобы испытать катарсис, пока ныряльщики, рискуя жизнями, доят наших великодушных, непоколебимых в своём спокойствии матерей, погружённых в вечную дрёму. Я слышала, там было хорошо. Милая деревня на берегу Кадеша, плетёные крыши из жир-травы и двери, сбитые из кусков меди, которую на венерианских берегах можно отыскать на каждом шагу. Они жили, они ели местное какао, и сбивали раз или два в году кожистого ‘трикса с небес, чтобы всем хватило жира и белков на много месяцев. На Венере можно жить — не тужить. Я чуть было не отправилась туда вместо Галимеды. Но в конце концов мне захотелось летать. Может, если бы я не полетела, то отыскала бы дорогу в Адонис, помогла бы построить карусель. Потом я бы там застряла. Потому что, в точности как Энио и Прозерпина, в один прекрасный день — раз! И всё. Дома, лестницы, коптильни, водолазные шлемы — всё исчезло.
[СЕВЕРИН пьёт своё соляное пиво. Видно, что она размышляет, в её голове формируется некая новая и крупная идея. ЭРАЗМО жуёт корочку бисквита с крабовой начинкой, зачарованный голосом АМАНДИНЫ. АМАНДИНА опускает взгляд, пряча лицо под лошадиными шорами, вплетёнными в волосы.]
Всё исчезло, но осталось кое-что новенькое. Только на этот раз — не плёнка и не голос. Это маленький мальчик, которого бросили. Говорят, он по-прежнему там. Я это слышала по радио, так что всё правда. Он каким-то образом застрял посреди того места, где располагалась деревня, просто ходит по кругу. Ходит и ходит, как заевшая пластинка. Никто не смог заставить его говорить. Он не ест и не пьет. Он даже не останавливается, чтобы поспать. Он просто… существует. Вот уже целый год. Как проекция. Но из плоти.
Амандина, а что, по-твоему, случилось? Не слушай Рин, просто… скажи, что ты думаешь?
[Некоторое время она молчит.] Мне кажется, мы присосались к титьке, которую не понимаем. Мы нуждаемся в мальцовом молоке. Мы не можем без него жить. Мы не можем обитать в этих мирах без него. Но мы заключили необдуманную сделку, потому что преимущества казались безграничными, а цена составляла всего лишь жизни нескольких ныряльщиков, погибших в результате несчастных случаев — разве это сравнимо с тем, что мы должны были приобрести? Господи боже, да это пустяк, абсолютная чепуха. Все пустые миры могли стать нашими — никто в них не жил, некому было нас пристыдить. В отличие от Нового Света с его неудобными миллионами. Истинный фронтир, лишённый моральных сомнений. Вы должны признать, это очень привлекательно. Целые планеты ждали нас, и сады уже были высажены и приносили плоды. Гравитация чуть виляет туда-сюда, воздух отдаёт чем-то неприятным; ох, наверное, не получится у нас наесться жареной кукурузы с маслом — но всё равно, здесь всё было для нас готово. Эдемы, полные животных и растений, но без людей.
Не считая Мальцовых китов. Мы даже не знаем наверняка, что они такое. Ох, я училась в школе. Я видела диаграммы. Но это лишь догадки! Никому ещё не удалось вскрыть — или даже убить — такого кита. Нельзя даже точно определить, животные они или растения. Первые поселенцы думали, что видят пустынные острова. Огромные массы, застывшие в воде, с молочной, пёстрой поверхностью, в глубине которой время от времени посверкивают завихрения химической синьки или золота. Но едва мы вычислили невероятную пользу этих существ, они перестали иметь для нас значение. То значение, которым обладаем мы сами. Ниже уровня воды они были спокойными, возможно, даже мёртвыми левиафанами — Танниним[67], как называли их охотники за наживой из числа неохасидов; какие-то протоплиозавры, заявили исследователи. Солнечные стада. Плавники их, имевшие форму полумесяца и покрытые колючими наростами, лежали вдоль боков. Их глаза всегда оставались закрытыми — «Зимняя спячка», — заявил научный кагал. «Дрёма», — решили мы.
И некоторые ныряльщики твердили, будто слышали, как они поют — ну, по крайней мере, этим словом они назвали непредсказуемые вибрации, которые время от времени пробегают по мохнатым усикам. Это явление, похожее на гидролокацию, смертоносно для любого живого существа, которое будет им застигнуто. Несчастные мгновенно испаряются, разделяясь на атомы. И всё же ныряльщики говорят, что когда отголоски этих вибраций касаются кожи на безопасном расстоянии, ощущение от этого испытываешь причудливое, интимное, словно слушаешь музыку или занимаешься любовью. Ныряльщики не могут смотреть в камеру, когда рассказывают об этом, словно камера — глаз Господа, и, не встретившись с Его взглядом, они могут сохранить свою добродетель. «Вибрации окрашены в цвет желания», — шепчут они.
Разумеется, никто не работает мальцовым ныряльщиком вечно. Мы для такого не созданы. Кадеш, киты или, может, Венера сама по себе, целый мир; что-то в конце концов с нами расправляется. В результате всех настигает мальцовое безумие, этакий шелковистый, изысканный делирий, который неспешно, с оттяжкой, ломает тебя, пока ты не рухнешь, бормоча про цвет желания. Мы говорим, что мальцовые киты не живут в том смысле, в каком живём мы. Но я говорю: где есть молоко, там есть спаривание, не так ли? Ведь для чего же ещё предназначено молоко, как не для питания нового поколения, нового мира? Мы ни разу не видели детёныша мальцового кита, но эти матери бесконечно «кормят» кого-то молоком. Кого же они кормят там, посреди своего красного моря? И с кем спариваются? Это должно быть что-то здоровенное. Может, размером с город…
[Нечёткий треск радиотрансляции с Земли внезапно делается громче — «Au revoir, mes enfants! À la prochaine fois! Bonsoir! Bonsoir! À bientôt!»[68] — а потом резко умолкает. Внутри Энки гаснут все огни.]
Поздравляю с концом света.