Кайтилин Ни Мурраху сидела одна в Бру Энгуса в точности так же, как сиживала на склоне холма и в пещере у Пана, и вновь размышляла. Теперь была она счастлива. Ничего большего желать не могла, ибо все, что есть на земле или чего пожелать мог ум, стало ее. Мысли уж не были застенчивыми подспудными поисками на ощупь, что не давались ни в руки, ни пониманию. Всякая мысль сделалась существом или человеком, зримым в своей лучистой отдельной жизни, видным или осязаемым, принятым или отторгнутым, как причитается ему. Но Кайтилин обнаружила, что счастье не есть смех или удовлетворение и что ни один человек не в силах быть счастливым в одиночку. Так постигла она чудовищную печаль богов – и отчего Энгус втайне рыдает, ибо нередко она слышала, как он плачет по ночам, и поняла, что его слезы – по тем, кто несчастен, и что утешить его нельзя, покуда остается на земле хоть один горемыка или же хоть одно злое деяние, таящееся в мире. Ее собственное счастье тоже маялось этой чужой скорбью, пока не поняла она, что нет ничего ей чужого и что все люди и все существа воистину ей братья и сестры, живут они и умирают в мучениях; и, наконец, поняла она, что нет отдельных людей, а есть род людской, нет человека – есть человечность. Отныне и навсегда никакое утоление страсти не приносило ей услады, ибо сокрушилось ее чувство единственности – не отдельный она человек, а часть великого организма, какому суждено, вопреки любым невзгодам, достичь единства, и это великое существо трояко, его колоссальные составляющие – Бог, Человек и Природа, бессмертная троица. Долг жизни – жертвование самостью, отказ от мелкого эго, чтоб стало свободным эго великое; зная все это, Кайтилин поняла, что наконец-то познала Счастье – божественную неудовлетворенность, какая ни покоя не обретет, ни облегчения, покуда цель не достигнута и знание взрослого не добавлено к веселости дитяти. Энгус сказал ей, что за этим пределом находится великое блаженство, кое есть Любовь, Бог, а также начало и конец всего, ибо всему полагается идти от Свободы к Узам, чтобы вернуться потом к Свободе постигнувшими все и подготовленными к тому пламенному восторгу. Этого не случится, пока не останется среди живых ни одного невежды, ибо пока последний невежда не помудреет, мудрость останется шаткой, а свобода – незримой. Зрелость не в летах измеряется, а в сонмах, и пока есть хоть один замыленный глаз, никто не узрит Бога, ибо ока всей природы едва ли хватит, чтобы взглянуть на подобное величие. Счастье нам предстоит приветствовать сонмами, а вот Его под силу нам приветствовать лишь целыми звездными системами и вселенской любовью.

Так размышляла она, когда с полей вернулся Энгус Ог. Бог весь светился, улыбаясь, как юное утро, когда просыпаются бутоны, и вместо речи на уста к нему явилась песня.

– Возлюбленная, – проговорил он, – сегодня мы отправимся в путь.

– Восторг мой там, где ты, – отозвалась Кайтилин.

– Подадимся мы вниз, в мир людей – из нашего тихого обиталища в холмах в шумный город, к сонму человеческому. Это будет наше первое странствие, но во время не столь отдаленное мы пойдем к ним вновь и не вернемся из того странствия, ибо заживем среди наших людей и пребудем в мире.

– Да настанет тот день поскорее, – сказала она.

– Когда твой сын сделается мужчиной, он отправится в тот путь первым, – сказал Энгус, и Кайтилин задрожала от ликования, узнав, что родится у нее сын.

И облек Энгус Ог свою невесту в великолепные наряды, и вышли они к солнцу. Стояло раннее утро, солнце только что встало, и роса сверкала на вереске и в траве. Чуялось в воздухе пронзительное волнение, что жгло кровь до радости, а потому Кайтилин заплясала в неукротимом веселье и Энгус задорным голосом запел в небо – и тоже затанцевал. Над сиявшей головой его витали птицы, ибо каждый поцелуй, какой дарил он Кайтилин, превращался в птаху, посланницу любви и мудрости, и те птицы тоже разражались победными трелями, и вот уж то тихое место звенело от их потехи. Непрестанно из круга птиц какая-нибудь улетала с великой прытью во все стороны света. То посланницы Энгуса отправлялись в каждый форт и дун, во всякий рат, распадок[59] и долину Эйры, чтобы пробудить Слуа Ши (Воинство сидов). Летели именно птицы любви, ибо то был созыв на счастье, а значит, сиды оружия с собой не возьмут.

Свои счастливые стопы направили они к Килмашог и вскоре пришли к той горе.

После того, как Тощая Женщина из Иниш Маграта покинула бога Энгуса, обошла она все форты дивных при Килмашоге и наказала сидам, жившим там, ждать рассвета на вершине горы; далее, когда явились на холм Энгус и Кайтилин, они обнаружили там шесть кланов, что явились им навстречу, а с ними был народ юных сидов из Туата да Данаан, высокие красивые мужчины и женщины, спустившиеся в тихий подземный мир, когда натиск сыновей Милита[60] вытолкнул их вместе с их добрыми чарами и несокрушимой доблестью в страну богов.

Пришли Айне Ни Огайл с Кнок Айне[61] и Ивил с Краглиа, королевы Северного и Южного Мунстера[62], а также Уна, королева Ормонда[63], – все они, вместе со своими воинствами, пели с вершины горы, приветствуя бога. Следом явились пять хранителей Ольстера, пять разжигателей битвы: Бриер Мак Белган из Дромона-Брег, Редг Ротбилл со склонов Маг-Итар, Тиннел, сын Боклахтна со Слив-Эдликона, Грики из Круахан-Агли – славное это имя, – а также Гульбан Глас Мак Грики, чей дун на Бен-Гульбане[64]. Эти пятеро, несравненные в бою, с кличами взошли на холм, а с ними – их племена. С севера и юга шли они, с востока и запада, сияющие, счастливые созданья, сонмы их, бесстрашно, неотвратимо, и потому вскоре сделалось на холме весело от их голосов и благородных одежд.

Среди тех, кто пришел, был и народ лупра[65], древние лепреконы этого мира, и скакали они козликами у героев между колен. Возглавлял их король Удан Мак Одайн и Бег Мак Бег[66], его танист, а следом явился Гломар О’Гломрах морской, сильнейший среди своего народа, облаченный в шкуру куницы; были там и главы родов, знаменитые с древности Конан Мак Рихид, Герку Мак Гайрид, Метер Мак Минтан и Эсирт Мак Бег, внук Буена, рожденного в победе. Этот король был тем самым Уданом, вождем народа лупра, на кого наложили узы испробовать кашу из великого котла Эмании, в оный котел он и упал, и был взят в плен вместе со своей женой, и продержали его там пять мучительных лет, пока не отдал он все, чем дорожил больше всего на свете, даже собственные башмаки; народ холмов до сих пор смеется над этой историей, а лепреконам и поныне от нее дурно.

Явился и Бов Дерг, Пламенный, редко зримый, а с ним его арфист, сын Трогайна[67], чья музыка исцеляет хворых, а скорбное сердце делает радостным; Эохай Мак Элатан, Дагда, Отец Звезд, и дочь его из пещеры Круахан[68]; Кред Мак Аэд с Рагери[69] и Кас Корах, сын великого оллава[70]; Мананаан Мак Лир[71] пришел из обширных вод, вопия громче ветра, а с ним его дочери Клиона, и Аойфе, и Этайн Белокурая; пришли и Колл, и Кехт, и Мак Грейна, Плуг, Орешник и Солнце, со своими женами, чьи имена не забыты – Банба, Фодла и Эйре[72], имена достославные. Не преминул прийти и Луг Долгая Рука, исполненный тайной мудрости, за чьего отца суровая месть настигла сыновей Туранна[73], – все они были при своих воинствах.

Пришел и еще один, кого воинства встречали криками могучей любви, – сама Безмятежная, Дана, Мать всех богов, незыблемая вечно. Ее дыхание – утро, улыбка – лето. Из руки ее птицы воздушные принимают пищу. Милый вол друг ее, и волк бежит обок ее, дружелюбной; на голос ее выглядывает из пещер маргаритка, а крапива баюкает ее копье. Роза облачается в невинность и с росой расточает вокруг свою сладость, а дуб веселится с нею на ветру. Ты прекрасна! Агнцы следуют за тобой по пятам, собирают дары твои по лугам и не гонимы; усталые человеки льнут к лону твоему вековечному. Через тебя все поступки и деяния человеческие, через тебя все голоса слышны нам, даже Божественный Обет и дыхание Всемогущего издалека, наполненное благодатью.

С изумлением, с восторгом взирала дочь Мурраху на сборы сидов. По временам глаза ей ослеплял чей-нибудь лоб, сиявший самоцветами на солнце, или же торк[74] широкого золота вспыхивал, словно факел. На белокурых локонах и на темных сияло солнце; белые руки вскинутся, мигом пойманы взглядом, исчезают, вновь появляются. Глаза тех, кто не медлит, не предается расчетам, смотрели в глаза ей, не хваля, не вопрошая, но мягко и без испуга. Голоса свободных людей звенели у нее в ушах – как и смех счастливых сердец, без мыслей о грехе и стыде, свободные от уз самости. Ибо эти люди, пусть многие, были едины. Всяк говорил с другим, словно с самим собой – без оговорок или уловок. Все двигались вольно, каждый по своему желанью, но двигались и слитно, будто одно существо: крича пред Матерью богов, кричали они в один голос и кланялись как один. Многие их умы проницал единый ум, настраивал, направлял, и через миг переменчивое и текучее сделалось сомкнутым и естественным с одновременным постижением, всеобщим действием – а это есть свобода.

На глазах у Кайтилин танцы прекратились и все поворотились едино к спуску с горы. Те, что впереди, устремились вперед – и те, что за ними, все в четком порядке.

Тут подбежал к ней, невесте-красавице, Энгус Ог…

– Идем, возлюбленная моя, – сказал он, и рука об руку они поспешили среди остальных, смеясь на бегу.

Здесь не росло ни единой зеленой былинки – сплошной бурый ковер из торфа, простертый, докуда хватало глаз, по пологой равнине, прочь, туда, где вздымалась другая гора. Дошли до нее и спустились. Вдалеке виднелись рощи, а еще дальше – крыши, башни и шпили Города у Брода на Гатях и дорожки, что вились там повсюду; но на этой вышине один лишь колючий дрок тихонько рос в солнечном свете; тянула свою громкую песню пчела, птицы летали и распевали время от времени, да мелкие ручейки набрякали бегучей водой. Чуть поодаль красиво зеленели кусты, махали нежными листьями в тишине, а еще дальше, обернутые солнцем и покоем, глядели на мир со своих безмятежных высот деревья, и жаловаться им было не на что.

Вскоре добрались они до травянистых просторов, и начался танец. Рука искала руку, ступни выступали союзно, будто любили друг дружку; безмолвно приплясывали, не спотыкаясь, а затем грянула громкая песня – пели всем, кто влюблен в веселье и мир, какие отняты были обманом…

– Идите к нам, вы, кто не ведает, где вы есть, – вы, живущие среди чужаков в домах отчаяния и лицемерия. Бедные вы, несмелые! До чего вы запутались и замучились! Изумленные, смотрите вы и не понимаете, что глаза ваши вперяются в звезды, а ноги шагают по землям сидов. Невинные! В какое узилище брошены вы? К какой низости склонены? Как перемолоты между законами и обычаями? Темный народ фоморский[75] держит вас в рабстве, и умы ваши взяли они в свинцовые ковы, сердца заключили в железо, а на чресла ваши надели латунный пояс, несчастные! Верьте сему: солнце светит, цветы растут, птицы любезно поют на деревьях. Свободные ветры повсюду, вода сбегает с холмов, орел кличет вслух в своем одиночестве, и подруга его прилетает спеша. Пчелы собирают мед среди солнца, пляшут мошки, а за рекой ревет могучий бык. Ворона делится словом со своей братией, на изгороди королек обнимает птенцов… Идем с нами, вы, влюбленные в жизнь и в счастье. Протяните руку – и какой-нибудь брат издалека возьмет ее в свою. Оставь ненадолго плуг и телегу, отложи иголку и шило – разве шкура звериная тебе брат, о человек?.. Уходи! Уходи! От станка, от стола, из лавки, где подвешены туши, где продаются одежды, где шьют их впотьмах, – о, низкий обман! Разве для радости сидишь ты в комнатенке конторской, бледный ты человек? Законник ли зачаровал тебя?.. Уходи! Ибо легко начался танец, ветер поет над холмом, солнце хохочет в долину, и море скачет по гальке, пыхтит по веселью, танцует, танцует, танцует от радости…

Пронеслись они козьими тропами, проселками и витыми дорогами. В город вошли, приплясывая и распевая; среди улиц и лавок поведали свой солнечный сказ; пренебрегали злобными взглядами и хладными лбами, когда косо посматривали на них сыновья Балора. И забрали они Философа из его тюрьмы и даже Ум Человеческий отняли у врачей и законников, у лукавых священников, у профессоров, чьи рты набиты опилками, и у торговцев, что продают листья травы, – у ужасного люда фоморского… а потом вернулись к себе, танцуя и распевая, в земли богов…