— Можно не сомневаться: перелом! — сказал Глеб. — Поедем быстрее в лечебницу.

Выслушав их, врач покачал головой и с сожалением произнес:

— Вряд ли мы сможем ему помочь. Однако попробуем.

Он с трудом сделал коту укол — Шульц рычал и скалился, но именно это больше всего нравилось доктору. Обработав раны и наложив лангет на правую заднюю лапку кота, он с искренним сочувствием сказал:

— Если сегодня пойдет кровь изо рта или появится в моче — кот жить не будет. И к нам даже приезжать не надо. Ну а если кровь нигде не обнаружится — у вашего кота останется еще восемь жизней. Говорят, что у кошек девять жизней. Одну, считайте, он прожил.

Опечаленные, Маргарита и Глеб вернулись домой, заботливо уложили Шульца на диван. Придя в себя после укола и сна, он тотчас принялся срывать мешавшую ему двигаться повязку. Но лангет был выполнен добротно, и кот сдался.

Три дня и три ночи он спал на диване лапками кверху. Три дня и три ночи Маргарита и Глеб, прежде чем слить в унитаз мочу Шульца, внимательно высматривали, не видно ли в ней крови, и каждый раз радовались, что ее не было. И тогда они поверили, что Шульц будет жить.

Когда кота привезли на перевязку, врач улыбнулся и сказал:

— Ну что, красавец, ты меня удивил. С восьмого этажа грохнулся — и остался живым! Такого случая в моей практике еще не было.

Он погладил кота и, обработав рану, наложил свежую повязку. С ней Шульц проходил всего один день, а на следующий, не выдержав присутствия на своем теле чего-то инородного, разодрал ее, полностью от нее освободился, тщательно вылизал рану и как ни в чем не бывало стал важно расхаживать по комнатам, проверяя свои укромные места, в которые не заглядывал последние несколько дней. И вскоре Шульц опять начал жить по годами отработанному ритму.

После этого случая Маргарита и Глеб взяли себе за правило: когда уходили из дома, строго следили за тем, чтобы все форточки были закрыты.

За зиму Шульц окреп, перестал прихрамывать. И вот наступила весна. Когда вновь повезли его в сад, кот повел себя необычно: он вдруг забеспокоился, стал кричать, прыгать на плечи, на спинки сидений и даже прямо на руль, мешая Глебу вести машину.

Пришлось Маргарите взять Шульку на руки, гладить и успокаивать его, повторяя, что никакой опасности для него нет, скоро приедем в сад и все будет хорошо. Он немного успокоился, но нет-нет да и делал попытки вырваться из рук Маргариты и, лишь когда она сунула его себе под куртку, смирился окончательно. Так и добрались до сада, благо недалеко от города — немногим более двадцати километров.

Глеб поставил машину под яблоню, выключил мотор, вышел и открыл дверцу Маргарите. Она выпустила Шульку на дорожку, ведущую к дому. Кот, изогнув дугой спину, потянулся, потом покувыркался на спине и уверенно взбежал на крыльцо.

Когда его впустили в дом, Шульц, как обычно, неторопливо обнюхал каждый участок оставленной им прошлой осенью территории, обошел все комнаты, потом вернулся к двери и замяукал, просясь снова на улицу. Для него начинался самый лучший период его жизни, когда ему предоставлялась полная свобода действий, великое множество всевозможных испытаний и неожиданностей.

И снова бывало, что Шульц, запертый дома, ночевал в одиночестве по два-три дня или оставался один на один с природой непосредственно в саду.

Однажды Маргарита, занятая проведением международного конкурса по бальным танцам — она была директором турнира — позвонила мне глубокой ночью и сказала, что они вместе с Глебом заняты по горло решением всяких проблем, и поэтому уже два дня не приезжали в сад. Шульц там один. «Мы не знали, что ты был в командировке, — пояснила дочь и попросила: — Папа, выручай».

Я, конечно, согласился. Но, переживая, долго не мог уснуть, думал, как там Шульц, жив ли? Хорошо, что в саду уже жили с семьями оба Левы. Шульц, думаю, сообразит попросить у них поесть, как он делал не раз и прежде. Оба Левы — люди добрые и, поняв, в чем дело, безусловно, кота накормят. Однако, как бы там ни было, никуда не годится, что Шулька скитается там один.

У меня возникла мысль ехать туда немедленно. Взглянув на часы, понял, что это нереально — в два часа ночи в гараж идти и то небезопасно. Пришлось отложить благие намерения до утра. Я попытался быстрее заснуть, но мысли о Шульке не покидали меня.

Наверное, думал я, он не раз прибегал к воротам к концу дня, в то время, когда мы после работы обычно приезжали в сад. Усаживался возле них, чаще всего на кучу хвороста, и неотрывно смотрел на дорогу, ожидая появления наших машин. Поразительно, но факт: он определял их безошибочно. Стоило только остановиться около ворот, а тем более у своего дома — Шулька уже тут как тут и хвост трубой…

Я приехал в сад около семи часов утра, а у ворот уже стояли Лева и Рашид, дома которых расположены поблизости, в начале улицы. Они открыли мне ворота, я въехал, остановился и вышел, чтобы с ними поздороваться.

— А сейчас здесь ваш кот был. Сидел у ворот и смотрел на дорогу, — пожав мне руку, сказал Рашид. — Мы застучали в гараже — он и убежал. Да вот он! Видишь?

Я увидел Шульку и тут же громко позвал его, помахал ему рукой, подзывая к себе, и открыл дверку кабины. Он был довольно далеко — метрах в ста от ворот. Однако сразу же узнал меня и не заставил ждать — кинулся навстречу. С каждым метром энергичнее и смелее он приближался ко мне, к своей машине.

Лева и Рашид изумленно наблюдали за нами. Я и сам был растроган до глубины души. Чем ближе подбегал Шулька, тем ласковее я звал его: «Иди ко мне, Шуленька! Садись быстрей в машину, мой хороший. Сейчас я тебя покормлю».

Шулька поздоровался со мной — потерся головой о ногу, я его погладил, и он тут же шмыгнул в кабину, устроился на соседнем сиденье. Я помахал рукой Леве и Рашиду, и мы поехали к своему дому.

Поставив машину, я открыл дверку кабины. Шулька, мяукая, кинулся на крыльцо, к двери — верная примета, что он голоден.

Когда вошли в дом, я первым делом открыл портфель и вынул целлофановый пакет с приготовленной коту рыбой, часть ее тут же положил в блюдечко, в другое налил по обыкновению молока. Вскоре кот наелся, как всегда, старательно почистился и снова вернулся к двери, встал на нее лапами, пытаясь открыть. Это ему не удалось, и он позвал меня на помощь жалобным мяуканьем.

Я собирался оставить кота в доме и готовил ему еды на весь день. Но, увидев, как он рвется в дверь, понял, что как ни голодно Шульцу на воле, а все же гораздо лучше, чем в доме. «Еду, — подумал я, — оставлю ему, как обычно, на крыльце. А уж вечером придется приехать обязательно…» Ничего, скоро начнем жить здесь всей семьей, и не будет никаких проблем.

Я открыл дверь, и Шулька, как и всегда, лихо выбежал в сад, на раздолье, навстречу своей вольной жизни, лучше которой для него не было на свете.

Февраль 2000 г.

Нижний Новгород