«Грядет война».

Лея пытается об этом не думать. Она не включает Голосеть, не выходит на свой балкон на Чандриле и не смотрит в небо, где на орбите собирается флот. Она просто сидит в кресле посреди комнаты, которая очень скоро превратится в детскую их сына. Неподалеку стоит колыбель, рядом с ней — священное дерево, которое подарил ей маленький эвок по имени Викет. Она так и не сумела почувствовать дерево — так называемую «змеиную головоломку» — с помощью Силы, но она видит собственными глазами, что гладкая золотистая кора сияет здоровьем, а вьющиеся ветви каждый день выпускают новые алые листья.

Но своего малыша она ощущает внутри себя без всяких усилий — не так, как все матери чувствуют в себе новую жизнь, но с помощью невидимых прикосновений Силы. Она ощущает границы его растущего разума, знает его настроение, может точно сказать, что он здоров. Для нее он не столько человекообразное существо, сколько пульсирующий живой источник света, который иногда тускнеет, а порой с трудом пробивается сквозь завесу тьмы. Она убеждает себя, что это нормально, — Люк говорил ей, что так бывает со всеми. Он объяснял, что чем ярче свет, тем непрогляднее мрак.

Сейчас ее сын чем-то расстроен — он ворочается, словно не в силах найти удобную позу. Свет его перемежается крупицами тьмы. Лея сосредоточивается, и стены комнаты исчезают. Все становится белым, а затем черным, и она оказывается в спокойной умиротворяющей пустоте.

Вместе с ней, перестав ворочаться, успокаивается и ее сын…

А потом у него начинается икота.

«Ик. Ик. Ик».

Лея вздыхает, возвращаясь к реальности, но ее разбирает смех от щекочущей икоты, как будто внутри нее пенятся крошечные пузырьки, — она впервые ощущает нечто подобное.

«Мой сын жив. Впереди светлое будущее».

Светлое будущее, однако, отбрасывает мрачные тени, и на горизонте снова маячит война. Нет, не новая война — та же, на которой они сражаются все это время. Война, начавшаяся с восстания и вскоре переросшая в настоящее сражение между Империей и Республикой. Лея надеется, что теперь с этим будет покончено. Да, будущее обнадеживает, но только если все пойдет хорошо. Только если обжигающее пламя обратит Империю в пепел.

Вскоре возвращается Хан. Он в двух словах рассказывает, что случилось на Накадии, но ей этого вполне достаточно, чтобы понять — он со всем справился как надо.

— Что у тебя отлично получается, — говорит Лея, вставая ему навстречу, — так это делать все как надо.

Она целует мужа в щеку, повергая его в страшное смущение.

— Вопрос с Джакку решен, — сообщает он.

— Знаю.

— Битва предстоит нешуточная. Может плохо кончиться.

— И это знаю.

Хан покусывает губу.

— Странное чувство, да?

— В смысле — что мы не там?

— Угу. Ты, я, Люк, Чуи, «Сокол». Те два ходячих говорящих мусорных бака. Странно, что мы в этом не участвуем.

— Нас ждет свое собственное приключение. — Она поглаживает живот.

— Конец эпохи, — вздыхает он.

— И начало новой.

Младенец снова ворочается внутри ее, явно встревоженный чем-то, чего его мать не в силах ощутить и понять.

* * *

«Грядет война».

И хочется надеяться, что вскоре она закончится. Синджира не особо волнуют превратности войны — он убеждает себя, что ему все равно, победит или выиграет Новая Республика, хотя подсознательно он ждет поражения Империи, которой когда-то служил. Война нужна ему скорее потому, что, как он опасается, без нее он больше никогда не увидит Джес и Hoppy.

— Ой! — морщится Кондер. — Ты опять не смотришь, что делаешь.

— Я внимателен как никогда, — отвечает Синджир, засовывая в нос Кондеру маленький комок впитывающего волокна. Хакер морщится и отстраняется.

— Твои мысли мечутся туда-сюда, будто мальчишка в игрушечном магазине.

— Что ж, ладно, — пожимает плечами Синджир. — Может быть. Извини. Я больше привык причинять боль, чем избавлять от нее. — Он запихивает другой комочек ткани во вторую ноздрю.

Соло снова привез их на Чандрилу. У них была мысль ненадолго задержаться на Накадии, но Кондер заявил, что по сравнению с этой деревенской планетой Чандрила выглядит точно Корусант. «Кругом одни поля», — заметил он, и Синджир не мог с ним не согласиться.

Синджир обрабатывает израненное лицо хакера. Бакта, марля, волокнистая ткань и старые добрые иголка с ниткой. Самым серьезным оказался удар, который Кондер получил последним, — тот самый, что они слышали по комлинку.

— Должен в очередной раз тебя похвалить, — говорит Синджир. — Передатчик в зубе? Гениально. А я о нем даже не знал.

Именно так Кондер передавал им информацию, с помощью языка переключившись на канал их комлинков. Передача закончилась, когда тот громила-герглик врезал пленнику по лицу.

— У каждого есть свои тайны.

— Только не у меня. У меня нет никаких тайн. Я с ними покончил.

— Что-то не верится, Син.

В глазах Кондера вспыхивает озорной огонек. Синджир восхищается им — его энергией, его способностями. После того как они вытащили товарища со склада, команде пришлось действовать быстро, — к счастью, как они и подозревали, бандиты «Черного солнца» и «Красного ключа» подключились к инфопланшетам пяти сенаторов. Линия, однако, была зашифрована, вот тут-то и потребовались услуги Кондера. Хакер взломал алгоритмы, словно разрезав ножом связку лент. Всего за несколько минут Кондер — побитый, с трудом соображающий, весь в собственной крови — получил доступ к сенаторским инфопланшетам.

На которые они передали соответствующие сообщения.

Сперва у Синджира возникла мысль пригрозить им, но он тут же понял, что угроза вызывает страх, а страх заставляет действовать вполне определенным образом. Одно дело, когда кто-то привязан к стулу, — тогда можно контролировать страх, используя его как оружие. Но сенаторы были на свободе, и они могли поступить совершенно непредсказуемо — сдаться, пуститься в бега или даже проголосовать так, как требовали криминальные организации, в надежде на спасение.

Так что вместо этого Синджир предпочел сделать им предложение, слегка сдобренное угрозой. Он велел Кондеру сообщить сенаторам, что они получат прощение, если проголосуют в поддержку Канцлера. Более того, они сказали Ниму Тару, что его ребенок в безопасности, а Сорке — что ее призовая джерба спасена. Хотя последнее — вынужденная ложь. Сорке вскоре предстоит узнать, что синдикаты уже продали ее призовое животное мясникам с черного рынка.

Все вышло именно так, как они и рассчитывали.

Заговор раскрыт, необходимые голоса получены, близится последняя битва.

— Ты чем-то обеспокоен, — замечает Кондер.

— Что, так заметно?

— Обычно нет. Но на этот раз — да. — Кондер сжимает его руку. — С Джес и Норрой все будет в порядке.

— Я мог бы сам туда отправиться. Потребовать, чтобы меня посадили на корабль. Как Джома. Как Теммина. Я должен быть там.

— Ты не солдат.

— Когда-то меня этому учили, — отвечает Синджир. — Я умею сражаться.

— Если действительно хочешь туда — могу полететь с тобой. Может, им понадобится хакер.

— Вполне возможно, — кивает Синджир. Он сам себя ненавидит за то, что ему хочется на Джакку. Он знает себя как облупленного, и поэтому следовало бы подавить подобные мысли в зародыше. Преданность имеет свои пределы. Да, он когда-то проверял на преданность других, но самому ему это понятие не слишком по душе. И тем не менее ради друзей ему хочется вновь сломя голову броситься навстречу опасности. Пожалуй, уже пора перестать этому удивляться. «Я даже не ожидал, что стану вот таким», — думает он. А может, Синджир с самого начала был другим, просто создал неверный миф о самом себе. Неужели все таковы? Неужели у каждого и в самом деле две стороны — то, кем он действительно является, и то, кем себя считает?

— И к кому обратиться с просьбой?

— Учитывая размер услуги, которую мы только что оказали Канцлеру, — полагаю, можно было бы прямо к ней.

Кондер глубоко вздыхает:

— Так что, в самом деле полетим на Джакку?

— Вполне возможно, дорогой мой Кондер. Вполне возможно. — А я-то надеялся на отпуск поприятнее.

— Я тоже, — усмехается Синджир.

* * *

«Грядет война».

Джом Барелл рожден для нее. Он всегда считал, что не столько обучен воевать, сколько это его изначальное предназначение. Всю жизнь он провел в боях. Он сражался против Империи — и против своих кровных братьев — на Ондероне. Он сражался в рядах повстанцев. Он сражался в спецназе Новой Республики. Он сражался вместе с Норрой и ее командой.

И теперь ему снова хочется в бой.

Сержант Деллало Дейсон[4] вместе со своей командой спецназа загружает боеприпасы в предназначенный для полетов в атмосфере U- транспортник — корабль с плоским брюхом, который используется в качестве войскового транспорта, способного быстро вторгаться на территорию врага. Это старый тип машин, но и Джом ощущает себя не менее старым солдатом.

— Сержант! — зовет он Дейсон, пробираясь мимо одного из четырех двигателей корабля.

Она поворачивается к нему своим длинноносым лицом.

— Вижу, ты привел себя в порядок, — говорит она. Так оно и есть — он гладко побрился, оставив лишь густые усы и короткие бакенбарды, причесал волосы, постаравшись выглядеть так, как и подобает настоящему спецназовцу. — Чего надо, Барелл?

— Я должен лететь с вами.

— Не выйдет. Я ничего не решаю. Хочешь вернуться в строй — придется пройти по всей цепи командования. — Увидев его лицо, она миролюбиво поднимает руки. — Не злись на меня, Джом. Ты нарушил субординацию и ушел в самоволку. Поговори с генералом Тайбеном, — может, он разрешит. Но в любом случае — не в моей команде.

— Да чтоб тебя, Дейсон!..

— Сержант Дейсон. Прошу не забывать.

Он яростно раздувает ноздри.

— Сержант, этот бой многое для меня значит. Может быть, даже больше всех других. — Сейчас она решит, будто ему хочется присутствовать при последнем вздохе Империи. И это действительно так, но Джомом куда больше движут личные мотивы. Для Джома речь идет о Джес. Бросив вещмешок, он высоко поднимает голову, так что хрустят позвонки. — И я готов с вами драться. Готов драться со всем взводом. Мне достаточно разделаться с одним, чтобы занять его место.

— Да мы бы тебя просто прикончили, — смеется Дейсон.

— Возможно. Но всяко лучше, чем возиться со всей этой бюрократией.

С трапа, толкая пустой гравиподъемник, спускается еще один спецназовец — козломордый трехглазый гран по имени Маргл. Джом немного с ним знаком — тот, как и сам Джом, отлично управляется с тяжелыми орудиями.

— Слышу, кто-то сказал про драку? — рычит гран. — Я в деле!

— Остынь, — говорит Дейсон. — Никто сегодня махать кулаками не будет. И ты прав насчет бюрократии. Начнешь поднимать шум — мне придется доложить. Во имя всех звезд — терпеть не могу писать доклады.

— Дейсон… сержант…

— Успокойся, Джом. Хочешь отправиться с нами? Прекрасно. У меня найдется лишнее откидное сиденье. Скажу, что ты пробрался на борт и прятался в гальюне, пока мы были в гиперпространстве. Но после — заступаться за тебя не стану. Когда вернешься, можешь угодить под трибунал или в отставку с лишением всех привилегий. Это твой камень на шее, и нести его я не собираюсь.

— Спасибо, сержант.

— Стартуем в пять. Не опаздывай. Война не ждет.

* * *

«Грядет война».

Теммин тоже хочет быть там. Встав перед Веджем, он с глухим ударом бросает на землю поспешно собранный рюкзак. Ведж удивленно поднимает брови.

— Что это? — спрашивает он.

— Записываюсь в армию.

— Так дела не делаются, Тем.

— Не важно. Я хочу на Джакку.

— Ты еще мальчик.

— Вовсе нет. Ты же учил меня летать с Призрачной эскадрильей. Я умею пилотировать Х-истребитель.

Ведж откладывает инфопланшет. В ангаре вокруг них кипит оживленная деятельность — большинство звездных истребителей и их пилотов уже присоединились к собирающемуся над Чандрилой флоту, который вскоре отправится к Джакку. Но это всего лишь первая волна. Нужно подготовить больше истребителей, больше пилотов, привести в боевую готовность торпеды, проверить орудийные системы. Предстоит еще многое сделать, о чем он и говорит Теммину.

— Ты умеешь пилотировать летный симулятор. Малыш, у меня много дел…

— Я пилотировал «Ореол». Я пилотировал «Сокол». Ты даже разрешил мне сделать несколько кругов на «иксе». Я умею сражаться. И буду. Если понадобится — угоню корабль. Угоню какой-нибудь летающий кирпич-погрузчик и врежусь на нем в переднюю палубу звездного разрушителя. Я полечу на Джакку. И я предпочел бы, чтобы ты был там со мной.

— Призрачная эскадрилья расформирована.

Теммин перешагивает через рюкзак и смотрит на Веджа. В глазах парня пылает ярость.

— Так воскреси ее из мертвых! Никто даже не узнает. Нас никто не увидит. Мы можем стать настоящими призраками, Ведж. Не героями из книг, но кого волнует, напишут ли о нем книгу? — Теперь в глазах Теммина блестят слезы. — Там моя мама. И мой дроид. Я хочу, чтобы они вернулись. Не хочешь мне помочь? Прекрасно. Но тогда я буду знать, кто ты на самом деле, — вовсе не тот, кто сражался против двух «Звезд Смерти» и всей Империи. Я буду знать, что ты больше не пилот. Ты просто старая ангарная обезьяна, только и способная повторять «да, сэр, нет, сэр», которую больше волнуют погрузочные накладные, чем живые существа!

Наступает очередь Веджа — он чувствует, как его охватывает подобная огню злость и подобная дыму тоска. Он хочет сказать Теммину, что тот ошибается, но не может — поскольку на самом деле парень прав. Разве не так?

Ведж снова вспоминает про Альянс повстанцев, про Кашиик, про все жертвы, принесенные во имя Новой Республики.

«Порой поступить правильно вовсе не означает следовать приказам».

— Ладно, забудь, — говорит Теммин, утирая глаза тыльной стороной ладони. Губы его дрожат. — Мне следовало догадаться, что ты вышел из игры.

— Подожди.

Теммин медлит, поднимая рюкзак:

— Чего мне ждать?

— Встретимся в ангаре номер сорок семь на северной стороне, через два часа.

— А что в ангаре сорок семь?

— Призрачная эскадрилья.

«Грядет война».

Она ждет в черноте космоса. Коммодор Кирста Агейт стоит на мостике «Согласия», первого, но не единственного надирийского «Звездного Ястреба», переданного Новой Республике, — еще два «Звездных Ястреба» парят в космосе над Чандрилой, ожидая вместе с десятками других боевых кораблей: алдераанской «Солнечной Вспышкой», кореллианским штурмовым фрегатом «Искупитель» и, конечно, их флагманом, мон-каламарианским «Домом-1».

Руки ее дрожат, как это часто бывает.

За стеклом иллюминатора, среди кораблей, парит призрак с изуродованным лицом. Гладкая и похожая на пластик половина лица нисколько не соответствует второй, более естественной. Пластик лишен любых дефектов, свойственных живой плоти, — ни родинок, ни отметин, ни морщинок возле глаз, ни пролегших в углах рта борозд. К тому же он плохо подогнан — вокруг искусственного глаза кожа заканчивается раньше времени, открывая темный вращающийся механизм, поддерживающий работу импланта.

Открывается диафрагма, и выдвинувшийся глаз, сверкая красным цветом, фокусируется на собственном отражении. Ведь призрачный лик — на самом деле маска самой Агейт.

В День освобождения, повинуясь воздействию вживленного в его мозг чипа, на нее напал родианец, один из бывших заключенных. Он выстрелил, попав ей в лицо. Кость удалось восстановить, но плоть погибла, и теперь ее место занимает новая кожа, выращенная в лаборатории и нанесенная с помощью кисти. Со временем она должна обрести более естественный вид, но никогда не станет родной, и Агейт об этом знает.

Глаз пришлось удалить. Она попросила поставить ей механический протез. Оптическое устройство, которое ей установили, по крайней мере функционирует, хотя и не имеет надлежащей формы, — оно настолько уродливо, что Агейт уже не чувствует себя полноценным человеком. Но если закрыть другой, человеческий глаз, можно видеть тепловые метки и прочие дополнительные данные.

— Здравствуйте, коммодор.

За ее спиной выходит из турболифта адмирал Акбар. Двери кабины с шипением закрываются. Мон-каламари, как и подобает настоящему другу, нередко сидел у ее койки и был рядом во время всех хирургических операций.

— Никогда не думала, что смогу вернуться, — отвечает она. Голос ее изменился — выстрел выбил несколько зубов и изуродовал челюсть. Все это восстановили, но голос теперь звучит иначе, и ей это очень не нравится.

— Рад, что вы приняли предложение.

Она поворачивается к Акбару, который идет к ней, заложив руки за спину.

— Для меня это многое значит, адмирал, — говорит она. — Но я все еще в сомнениях. Не знаю, готова ли я.

— Готовы. Должны быть готовы. Коммодор, вы в числе наших самых лучших и ярчайших…

— Похоже, мой свет слегка потускнел, адмирал.

— Несмотря на случившееся, вы остаетесь одним из самых жизненно важных для нас командиров, поскольку осознаете бремя войны. Вы не воспринимаете ее легко. Вас не переполняет злость даже после того, как Империя нанесла нам удар и лишила вас глаза.

— Я ушла с поста командира этого корабля.

— А я вас на него вернул. Капитан-лейтенант Спон с радостью готов служить под вашим началом.

— Я не готова.

Голос Акбара становится мягче. Он кладет перепончатую руку ей на плечо:

— Никто из нас не готов. Никто не может быть по-настоящему готов к тому, что несет война. Лучшее, что мы можем сделать, — встретить ее с поднятой головой и чистым сердцем. И именно так вы и поступите. Я знаю.

— Империя знает, что мы близко. Наверняка. У нас открытое правительство и свободная пресса, а это значит, что Голосеть сообщит о голосовании. И Империя наверняка в курсе про наблюдающее за ними издалека «Око».

— Определенно. Мичман Дельтура докладывает, что их флот увеличился в размерах и занимает оборонительную позицию. Так что ни для них, ни для нас сюрпризом это не станет. Сражение в чистом виде, к которому готовы обе стороны.

— Возможно, это какая-то уловка. Они могут заманить нас в…

— Если так, то мы будем к этому готовы.

Агейт чувствует, как единственная слеза угрожает выскользнуть из ее здорового глаза, и поспешно ее смаргивает.

— Скажите, что мы победим. Скажите, что на этом война закончится. Империи придет конец, и начнется новая Галактика.

— Я не пророк, Кирста. Я не знаю, кто сегодня победит или хотя бы останется в живых, чтобы увидеть исход сражения. Я знаю лишь, что для меня будет честью вновь сражаться рядом с вами, — не важно, последняя ли это наша битва или первая в череде многих других.

Его длинные пальцы сжимают ее плечо. Агейт изо всех сил старается не расплакаться. Ей хочется сбежать с мостика и вернуться домой — забраться в постель, накрыться одеялом, выключить свет и ждать, когда Голосеть расскажет ей, кто победил, кто проиграл, кто остался в живых, кто погиб. «Когда я успела стать трусихой? — думает она. — Почему я вся дрожу, словно испугавшийся выстрелов ребенок?»

— Да пребудет с вами Сила, — говорит она.

— И с вами, коммодор, — кивает Акбар. — Мне нужно идти. Уже почти пора.

«Грядет война». И Агейт молится, чтобы она закончилась как можно скорее.