Прошел месяц.
Ничего не изменилось.
Изменилось все.
Ведж Антиллес шагает по белому щебню космопорта, направляясь к пузатому челноку в дальнем его конце. Перед ним ветер несет лепестки цветов сачи, похожие на порхающих в воздухе ярко-желтых мотыльков. Нога идет на поправку, и трость ему больше не нужна. Хромота пока никуда не делась, преследуя его, словно призрак, который никак не удается с концами изгнать из костей. Но постепенно, пусть и медленно, он обретает прежнюю форму.
Впереди полирует хромированное покрытие носа челнока панторанец с густыми бакенбардами. При виде Веджа он поворачивается и поспешно отдает честь.
— Здравствуйте, капитан, — приветствует его мужчина.
— Вольно, пилот, — отвечает Ведж.
— На самом деле я техник. Шилмар Иггсон, — представляется панторанец. — Вам чем-нибудь помочь?
— Я ищу…
Из-за сложенного крыла челнока появляется перемазанное темными масляными полосами лицо, которое Ведж узнает с большим трудом.
— Добрый день, капитан, — говорит Норра. Она проползает под крылом, упираясь коленями в репульсорную платформу, которую затем отпихивает ногой в сторону, и встает, вытирая руки тряпкой.
— Капитан? — переспрашивает Ведж. — Норра, брось, мы же друзья.
— А… ну да, конечно… я просто… — Женщина неловко улыбается. — Привет, Ведж. Рада снова тебя видеть.
Она протягивает ему руку, а он хочет ее обнять, но ни того ни другого не происходит — какое-то мгновение он стоит с раскрытыми объятиями, а ее рука повисает в воздухе. Оба нервно смеются и отступают.
— Так, значит, ты снова стала пилотом? — спрашивает Ведж, любуясь челноком.
— Да. Работаю на Сенат. Иногда их… в общем, требуется подвезти. Сегодня мне предстоит доставить… как их там?.. «Особый сенаторский совет по стратегии деэскалации напряженности в Галактике»? Или «Особый совет Сената»? Не помню. Так или иначе, они направляются на озеро Андраша, где проводят очередное совещание.
— Через несколько дней начинаются мирные переговоры.
— И большое празднество.
— Верно, верно.
Веджу в числе прочих предстоит обеспечивать безопасность на этом мероприятии. Освобождение заключенных с Кашиика серьезно подняло боевой дух. Некоторые из пленников оказались высокопоставленными деятелями Альянса повстанцев. Многие и сами по праву считались героями и освободителями, поэтому в итоге было решено, что подобное событие необходимо надлежащим образом отпраздновать.
Сенат по предложению Канцлера проголосовал за то, чтобы назвать праздник Днем освобождения.
И мирные переговоры пройдут в рамках празднества. Ведж не особо разбирается в политике, но даже он усматривает в том некую игру — многие, в том числе и он сам, относятся к мирным переговорам с Империей с крайним подозрением. Имперский гнет в течение многих лет породил немало ненависти, и далеко не все в Новой Республике склонны давать врагу пространство для маневра. А присутствие гранд-адмирала Слоун еще больше разжигает эту ненависть — стоит ему лишь вспомнить ее имя, как в памяти Веджа всплывает все то, что делали с ним во дворце сатрапа на Акиве, и все его тело при этом начинает ныть от боли. Эта женщина не заслуживает никакого сочувствия, ни капли доброты. Ему кажется, что стоит дать малейшую слабину, и она тут же не преминет ею воспользоваться, чтобы выхватить нож и перерезать им всем глотки.
С другой стороны — возможно, он несколько пристрастен. Собственно, потому он и старается не влезать во все это. В любом случае, большой праздник вроде Дня освобождения в значительной степени остудит страсти, кипящие вокруг мирных переговоров.
— Давно не виделись, — говорит Норра.
— Угу. Есть такое. Извини. Просто… ну, в общем, сама понимаешь.
— Все носятся как ужаленные.
— Все очень быстро меняется. Буквально со скоростью света.
Человеческие чувства — по сути, всего лишь стая гоняющихся за тенью котов-тук, решает Ведж. Он рад, что Норра нашла мужа. И все же…
И все же.
— Так что случилось? — спрашивает Норра. — Все в порядке?
— Не совсем, — поколебавшись, отвечает он.
— Что? В чем дело?
— Я по поводу Теммина.
Звяк, звяк, звяк.
Теммин загоняет рукояткой отвертки последний пружинный штифт, а затем с силой нажимает на механический череп, который с жужжанием и щелчком встает на место.
Красные глаза вспыхивают, мерцают и загораются ровным светом.
Узкая голова Костика смотрит налево, затем направо. Наконец его глаза выдвигаются, сосредоточившись на Теммине.
— ПРИВЕТ, ХОЗЯИН ТЕММИН.
— Костик! — Он хватает дроида и прижимается лбом к холодному металлическому черепу. — С возвращением, дружище.
— РАД, ЧТО ВО МНЕ НЕТ ДЕТАЛЕЙ АСТРОМЕХАНИКА.
— Знаю.
— АСТРОМЕХАНИКИ — ВСЮДУ СУЮЩИЕ СВОЙ НОС СЛАБАКИ, НАПОМИНАЮЩИЕ МУСОРНЫЕ БАКИ ИЛИ РЕЗЕРВУАРЫ ДЛЯ ОТХОДОВ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТИ. ОНИ ПОЧТИ СТОЛЬ ЖЕ БЕСПОЛЕЗНЫ, КАК И ПРОТОКОЛЬНЫЕ ДРОИДЫ, КОТОРЫЕ ВООБЩЕ НЕ ВЫПОЛНЯЮТ НИКАКИХ ФУНКЦИЙ, А ТОЛЬКО ГОВОРЯТ ГОВОРЯТ, ГОВОРЯТ, ГОВОРЯТ, ГОВОРЯТ…
— Ладно, ладно, — смеется Теммин. — Я тебя понял, умерь обороты, убийца. — Нужно не забыть подрегулировать Костику личностную матрицу. Похоже, там что-то повредилось — обычно В1 не столь болтлив. — Как ты себя чувствуешь?
— ПОХОЖЕ, МЕНЯ СНОВА МОДИФИЦИРОВАЛИ.
— Угу. В основном косметически.
Дроиды на Кашиике основательно помяли и разодрали туловище Костика, так что Теммин, недолго думая, решил попросту вырезать вмятины, и его механический друг теперь еще больше напоминает скелет. Его туловище сейчас походит на человеческую грудную клетку, хотя и довольно-таки… шипастую.
Теммин подумывал приделать Костику руку одного из тех дроидов — похожая на хлыст конечность выглядела бы весьма круто. Отец предложил помочь, но потом…
— ПОХОЖЕ, ТЫ ОХВАЧЕН ГРУСТЬЮ, МАСТЕР ТЕММИН. НАЗОВИ ИСТОЧНИК ЭТОЙ ГРУСТИ, И Я РАЗОРВУ ЕГО НА ЧАСТИ, СЛОВНО НИЧЕГО НЕ ПОДОЗРЕВАЮЩУЮ БУКАШКУ.
— Все в порядке, Костик. Все хорошо. Я рад, что папа снова дома.
— ПРИЯТНО СЛЫШАТЬ, НО ЭТО НЕ ОБЪЯСНЯЕТ ВЫРАЖЕНИЯ ТВОЕГО ЛИЦА. ТВОИ ГРУСТЬ И ТРЕВОГА ПРОДОЛЖАЮТСЯ. ПРОШУ НАЗВАТЬ ИХ ПРИЧИНУ.
Что тут ответить?
Все было хорошо. Брентин вернулся домой. Мама была счастлива, и Теммин тоже. Они постоянно проводили время вместе — ездили в зоопарк на острове Сарини, где наблюдали за пангоринами в их гротах и юркими кар-крабами в бассейнах, а папа смеялся, глядя на ухающих уралангов. Каждый вечер у них был совместный ужин. Папа даже сам готовил, пытаясь разобраться в странных чандрильских травах и пряностях. Несколько первых ночей они с мамой не засыпали до самого утра, и из спальни доносился их смех.
Но потом что-то изменилось…
Откуда-то из глубины квартиры слышится шум — звон посуды, гудение белкового синтезатора, плеск воды из крана.
— Подожди здесь, Костик, — говорит Теммин и направляется в кухню.
Там его отец.
Парень до сих пор так и не привык, что у него снова есть отец. Много лет назад имперские солдаты вырвали его из жизни ребенка, вытащив из дома посреди ночи. «Ты просто чересчур эгоистичен, чтобы признать, что случилось настоящее чудо», — убеждает себя Теммин.
Но даже спустя пару недель отец так и не стал прежним — как будто какая-то его часть осталась где-то далеко. Да, он все тот же Брентин Уэксли, порой он все так же обворожительно улыбается, отлично управляется с инструментами, в минуты задумчивости щелкает пальцами, как и Теммин, и за шутками в карман не лезет. Но…
Походка его обычно легка и беззаботна — как будто ничто в мире его не волнует. И музыка — папа всегда любил музыку. Сын даже выбрался в лавку старьевщика — которую еще попробуй тут найди, ведь на Чандриле хлам считают просто хламом, а не сокровищем, каким его видит Теммин, — и принес домой маленький валакорд. Папа несколько раз понажимал на клавиши…
И с тех пор больше к нему не прикасался.
По словам врачей, подобное вполне нормально. Никто толком не знает, каким испытаниям подвергся разум отца. Насколько помнит сам Брентин Уэксли, большую часть всех этих лет его держали в стасисе, запертым в капсуле, и использовали в качестве источника питания для охранной системы тюремного корабля. Мама говорила, что химикалии, которыми ее накачали, вызвали у нее тревогу и страх, — а ведь она провела там всего несколько минут.
Кто знает, что пришлось пережить папе, через которого годами прокачивали подобный коктейль? Возможно, для него это стало нескончаемым кошмаром.
И все же папа вернулся, но… не совсем.
Что, собственно, Теммина и пугает.
— Тем? — говорит отец. — Привет, малыш.
— Привет, пап.
— Как ты?
— Все отлично. Я просто… думал, ты собирался сегодня мне помочь.
— Помочь тебе? Я… — По его лицу пробегает гримаса. — Ну да, с дроидом. Твоим В1. Извини, Тем. Я просто отвлекся.
— Где ты был?
— Ходил прогуляться.
Да, теперь он частенько ходит на прогулки — утром, днем, даже посреди ночи. Один из врачей, доктор Чевани, сказал, что это тоже нормально, — возможно, у него в голове за все эти годы накопилась куча мусора и таким образом он пытается ее вытряхнуть. Все считали его погибшим, но он, по сути, восстал из могилы, словно светящийся призрак из старого сериала «Метеор ужаса».
— Можем как-нибудь пройтись вместе.
— Нет, — отвечает Брентин. — Думаю, мне лучше гулять в одиночестве.
— Думаешь?
— У меня пока голова плохо соображает, малыш.
— Угу… ладно. У вас с мамой все хорошо?
— Конечно. — Но по тону его голоса понятно, что это вовсе не так. Теммин и сам стал это замечать. Они все сильнее отдаляются друг от друга.
И он решает, что в этом целиком и полностью виновата Норра.
— Он на меня злится, — говорит Норра.
Достав термос, она извлекает из его крышки пару дисков, которые превращаются в ее пальцах в два маленьких раздвижных стаканчика. Они с Веджем сидят за небольшим столиком у дальней стены ангара для челноков, где иногда во время работы перекусывают пилоты, техники и механики. Она наливает ему чава-чаву — горячий напиток из одноименного корня. Конечно, это не жвачка из листьев джакхада, но тоже сгодится.
— Я заметил, — вздыхает Ведж.
— Мы теперь почти не разговариваем.
— Почему? Из-за ваших отношений с Брентином?
— У нас с Брентином все прекрасно. Во всех смыслах. — Голос ее звучит сдавленно, словно она пытается сдержать приступ кашля, но внутри щекочет и болит, и… — Проклятье, да ничего не прекрасно! Вообще! Теммин в полном праве на меня злиться. Его отец приходит домой, но он как будто не с нами. Даже когда он сидит прямо напротив меня, кажется, будто он где-то в другом месте.
— Многие заключенные ведут себя примерно так же. Я слышал, им вводили обезболивающее, но… их мучили кошмары.
— Так и есть. Вероятно, кошмары мучили Брентина много лет. Если смотреть под таким углом, то его поведение вполне нормально. Я… я… понимаю, что это не его вина, но… мы уже не так близки. Как будто он больше не тот, прежний Брентин.
«И ты тоже больше не прежняя Норра», — думает Ведж.
— Может, я зря виню себя и он снова станет таким, как раньше, — стоит только потерпеть. Всего лишь нужно приятно улыбаться и держать свой дурацкий язык за зубами — потому что рано или поздно мой муж станет прежним.
Ведж кладет ладонь на ее руку, сплетая пальцы.
Норра чувствует тепло, утешение и…
Она резко отдергивает руку:
— Я замужем.
— Знаю, знаю! Я вовсе не хотел…
— Знаю, что ты не хотел. Я просто…
— Конечно.
— Угу.
— Извини.
— Не извиняйся, — отвечает Норра.
«Мне хорошо с тобой, и я хочу, чтобы ты снова взял меня за руку…»
Она скрипит зубами, изо всех сил гоня прочь эту мысль.
— Просто… расскажи, что не так с моим сыном.
— Все в порядке. Вообще, его даже включили в резервный состав для Дня освобождения…
— Но?
— Но он слишком мало тренировался.
— То есть на самом деле участвовать он не сможет, — хмурится Норра.
— Именно.
— Ему сейчас нелегко. Он так мечтал о возвращении отца, но реальность оказалась далека от того чуда, которого мы все ждали. — Она делает большой глоток чавы. — Я поговорю с ним. Насчет Дня освобождения.
— Уверена? Может, лучше я?
— Он и так на меня злится, вряд ли станет хуже.
— Спасибо.
Какое-то время они сидят молча, окутанные идущим из чашек паром.
— Что-нибудь слышно о Кашиике? — наконец спрашивает Норра.
— Тишина.
— Прошел уже месяц, Ведж.
— Знаю.
— Лея, наверное, уже на стенку лезет.
— Можешь не сомневаться. Поверь, так оно и есть.
Мон Мотма и ее советники руководят кипучей деятельностью перед зданием Сената на Элютерийской площади. Канцлер дирижирует народом, словно музыкальными инструментами, превращая обычный шум в ритм и гармонию. На это стоит посмотреть.
Если, конечно, ты не один из отвергнутых ею инструментов, каким чувствует себя Лея. Но даже если она не может внести свой вклад в эту мелодию… она ведь все равно может добавить в нее шума?
Она шагает прямо через площадь, зная, что ей не скрыться от взглядов собравшихся, как и от их шепота — слухов о ее ребенке от сбежавшего контрабандиста. Лею нисколько не волнуют эти пересуды. Ей просто нельзя обращать на них внимание.
Мон Мотма раздает приказы гвардейцам Сената, указывая каждому, где встать, и одновременно решает вопросы с иллюминацией, которая заполнит ночное небо после Дня освобождения грандиозной симфонией света и огня. Лея, наплевав на протокол, подходит прямо к Канцлеру. Внешние приличия остались в прошлом, которое Лея успела похоронить. К тому же — разве Мон не ее подруга?
— Лея? — говорит Мотма. В голосе ее смешались теплота и недовольство — Канцлер рада ее видеть, но раздосадована, что гостья ее отвлекает. — Я немного занята…
— Да, я тоже. Занята тревогами за своего мужа, его команду и целую планету вуки, которая медленно гибнет под гнетом до сих пор существующей Империи. Мон, прошу тебя…
С тех пор как «Сокол Тысячелетия» приземлился на Чандриле без ее мужа, Лея неустанно пытается найти выход из сложившегося кризиса. Норра со своими товарищами спасли пленников, но Хан остался там. «У него еще есть дела», — объяснила Норра.
При мысли об этом Лея судорожно стискивает зубы.
Она пыталась набрать необходимое число голосов, чтобы послать на Кашиик помощь и войска, но, естественно, в Сенате полно представителей, чьи планеты тоже нуждаются в помощи или даже в военном присутствии. Голосов набралось немало, но их все равно не хватило. И вряд ли их соотношение изменится до следующего цикла, когда будет уже слишком поздно.
Потом она пробовала напрямую выйти на адмирала Акбара. Тот согласился, что с Кашииком пора что-то делать, и они совместно продумали возможные варианты. Мон-каламари предложил послать на планету небольшую группу спецназа, чтобы найти и оказать поддержку команде Хана…
Мон Мотма заблокировала эту инициативу, и между ними с Леей тут же с грохотом выросла ледяная стена. Мон заявила, что было бы «непростительно» мутить воду после того, как Слоун выступила с предложением о мирных переговорах. В Галактике, по ее словам, на время воцарился мир — возможно, напряженный и неприятный, но при нем на фронтах наступило спокойствие. Это та самая передышка в войне, которая была всем так необходима. И любое более-менее официальное вторжение на Кашиик в данный момент могло нарушить хрупкое равновесие.
Канцлер ясно дала понять, что подобный вариант недопустим.
И Сенат ее поддержал.
— Лея, умоляю, дай мне пару часов…
— Мон, послушай меня. Я не собираюсь это обсуждать.
— Я прекрасно понимаю, что ты расстроена… — наклонившись к ней, шепчет Мон.
— Пойми, — шепотом прерывает ее Лея, — вам без меня не обойтись. Я остаюсь лицом Республики. Не вынуждай меня уйти.
— Ты в самом деле решишься на это? — ошеломленно смотрит на нее Мон. — Зная, какой вред это причинит Новой Республике?
— Да я выжгу всю Галактику, если посчитаю, что так нужно.
— Не сомневаюсь, — вздохнув, натянуто улыбается Мон и кивает всем собравшимся. — Небольшой перерыв. Скоро вернусь.
Канцлер берет Лею под локоть, и обе направляются к дальнему концу площади. Неподалеку в поисках крошек стремительно носится троица усатых мышекоршунов. Застигнутые врасплох зверьки убегают прочь, встопорщив пушистые перья.
— Внимательно тебя слушаю, — говорит Мон. — Жаль, что ты решила убедить меня подобным способом, но ничего не поделаешь.
— Мы же друзья, разве нет?
— Надеюсь, что да. Я все знаю насчет Кашиика, но, поверь, у меня связаны руки. Сейчас все по-другому. Во времена Альянса мы делали что могли, и порой это означало, что одиночкам приходилось мгновенно принимать решения за всех. Но Восстание закончилось, и мы больше не скрываемся, не действуем посредством ячеек или разбросанных по всей Галактике баз. Все взгляды обращены на нас, все держатся за руки. Мы едины, и единством этим обязаны правительственной машине, которая медлительна, недейственна…
— Действенна в чем? В безделье? В уступках?
— В поиске компромиссов.
— К чему столь холодная логика, когда гибнет целая планета? Каков наш компромисс на Кашиике? Мне кажется, что нет никакого компромисса. По крайней мере, такого, какой могли бы понять вуки…
Мон крепко сжимает ее руку.
— Кашиик — одна из тысяч планет, до которых мы пытаемся дотянуться, и будут тысячи новых. Прошу тебя, взгляни на вещи вне рамок своих отношений с Ханом. Пойми, что речь идет не просто об одном человеке.
— Да, ты права! Речь идет о миллионах вуки, многие из которых уже мертвы, потому что никто не пришел им на помощь. Чубакка — друг и защитник. Он — член семьи. И я перед ним в долгу не меньше Хана.
Внезапно, подобно языку пламени, ее обжигает осознание, почему Хан сейчас там. Он вовсе не сбежал от нее или от ребенка. Он сбежал к некоей цели. Именно это имела в виду Норра — у него еще есть дела. Нечто, что он должен довести до конца, прежде чем начнет заниматься собственной семьей.
— Я думала об этом, — говорит Мон. — Возможно, Хан поступает правильно и стоит последовать его примеру. На планетах, которые еще остаются под властью Империи — или на которых эту пустоту заполняют криминальные синдикаты, — могут возникнуть отдельные движения Сопротивления, став самостоятельными очагами неповиновения. Также, как произошло на Акиве. Мы не можем официально их поддерживать, но, возможно, сумеем найти способ помочь тайно.
— Помочь тайно? — усмехается Лея. — И это все, что мы можем?
— Как я тебе уже говорила, я затрону этот вопрос во время мирных переговоров с адмиралом Слоун. Я потребую, чтобы освобождение Кашиика стало обязательным условием договора…
— Ты хочешь договориться о чем-то невозможном, — раздраженно шипит Лея, выставив перед собой обе ладони, словно чаши весов. — С одной стороны — правильный путь, путь добра. С другой — ошибочный путь, путь зла. Мы долго сражались за то, чтобы нести добро. За то, чтобы стать героями! Но теперь ты хочешь договориться о чем-то посередине?
— Не все так просто, как добро и зло, Лея.
— Для меня все проще некуда! — Лея разворачивается. — Я… я ухожу, Мон. Я попыталась, но вижу, что это бесполезно.
— Подожди. Скоро наступит празднование Дня освобождения, и я хочу, чтобы ты была рядом со мной — в знак солидарности. Как я уже говорила — единства.
— Нет никакого единства. Так что ты будешь одна.
— Одна остаюсь вовсе не я, Лея.
Слова ее подобны удару клинка.
— Уж лучше быть одной, чем с вами… Канцлер.
Лея выбегает прочь, точно зная, что делать дальше.
Норра находит сына в кухне. Он ест из миски пакарну — наматывает на вилку сваренную с травами и пряностями чандрильскую лапшу и жадно запихивает ее в рот. По его подбородку стекает соус. На него с восторгом взирает Костик.
Теммин не обращает внимания на мать.
— Привет, — говорит она.
В ответ она удостаивается лишь вялого кивка.
— Где твой отец?
— А тебе какое дело?
— Что ж, ладно. Вероятно, я это заслужила.
— Угу, — пожимает плечами Теммин. — В общем, он ушел. Опять. На одну из своих прогулок.
— Ему просто нужно прочистить мозги, сынок.
— Да ему просто нужно убраться подальше от тебя, только и всего.
Hoppy охватывает злость, и она невольно огрызается, хотя и готова принять заслуженный удар:
— Не дерзи, Тем. Нам всем сейчас нелегко, и будет еще тяжелее, прежде чем полегчает. Твоего отца долго не было…
— Потому что его схватили. А у тебя какие оправдания?
— Я…
— Пыталась его найти? И как, справилась?
Норра изо всех сил старается не обращать внимания на его слова.
— Твой отец ведет себя немного странно из-за того, что с ним делали на том корабле.
— Он ведет себя странно, потому что с ним странно ведешь себя ты.
Теммин прав. Она действительно ведет себя странно. Они ужинают практически в полной тишине. Первую неделю они спали в одной постели, но после Брентин перебрался на диван в гостиной, сейчас они почти перестали общаться. Да и о чем говорить? О ситуации в Галактике? О предстоящих мирных переговорах с теми, кто посадил его в тюрьму, с кем он сражался многие годы? Удалось бы поговорить о его кошмарах? Или о ее службе в Альянсе? Порой, оставшись наедине, она пыталась его прощупать, выяснить, как он относится к тому, что она пошла по его стопам, но муж почти всегда остается рассеян и молчалив. Она встречала подобное поведение у других побывавших на войне пилотов и солдат — пережитое раздирало их изнутри, пока от тех, кем они когда-то были, не оставались лишь бледные тени.
Неужели и Брентин превратился в такую же тень?
Можно ли его спасти? Как и их брак?
Теммин швыряет миску с недоеденной лапшой в раковину. Костик заглядывает в нее, изогнув шею.
— Я ВЫМОЮ, — мелодично произносит дроид.
— Нет, — отвечает Теммин, подцепив пальцем дроида за новенькое ребро. — Пошли сходим куда-нибудь.
Норра хватает его за руку.
— Я разговаривала с Веджем. Ты пропускаешь тренировки.
— И что с того?
— А то, что ты не сможешь принять участие в патрулировании на Дне освобождения.
Он пожимает плечами, словно его это нисколько не волнует, хотя, судя по агрессивности жеста, волнует, и еще как.
— Ну и ладно. Все равно этот День освобождения — полная чушь. Мирные переговоры с этим чудовищем Слоун? Мы освободили пленников. Ура-а-а! Нам даже медалей не дали.
— Теммин…
— Нет, знаешь, это просто здорово. Последую-ка я примеру папочки и отправлюсь на долгую прогулку. Один. Идем, Костик.
— ЕСЛИ Я ПОЙДУ С ТОБОЙ, ТЫ БУДЕШЬ НЕ ОДИН.
— Я сказал — идем.
— ТАК ТОЧНО!
Норра остается в одиночестве. К глазам ее подступают слезы. Внезапно она осознает, что мысли ее заняты вовсе не мужем, сыном или Веджем, но командой, которую она покинула на Кашиике. Она надеется, что с ними все в порядке.