Северный корпус носил имя Кассара. Западное крыло — Дюге-Труена, южное — Жана Бара, восточное — дю Геклена[2]. Он тщетно протестовал, ссылаясь на то, что дю Геклен не был корсаром, как все остальные. Дениза настояла на своем, полагая, что будущие покупатели вряд ли окажутся большими эрудитами, и это имя обязательно должно им понравиться, хотя бы потому, что оно вызывает ассоциации с именами легендарных героев. Дверь в квартиру Блази открылась без труда. Севр не посмел повернуть выключатель и невольно прислушался. Он видел подобные сцены по телевизору: настороженный силуэт, перебегающий с одного предмета на другой луч фонаря. Но он-то явился не за драгоценностями. Ему бы только как-нибудь перебиться! Он сразу направился на кухню, не заходя в расположенную слева от кухни гостиную, нашел только пустые бутылки, тарелки, пластмассовые стаканчики — один он засунул в карман. В ящике — вилки, ложки, ножи из какого-то белого металла; песочные часы, штопор, но консервного ножа не было. Он заглянул в стенные шкафы, там висели лишь пустые плечики для одежды. Отдыхающие, разумеется, к концу сезона увезли всю утварь. Спальня, напротив, казалась жилой. Все постельные принадлежности лежали на месте — он убедился в этом с первого взгляда и подумал, что если квартира Фрека ему не понравится, то он вернется сюда. Но пока самой насущной оставалась проблема с едой. Кроме того, ему нужна одежда, но Мари-Лора, конечно, об этом подумает, и если дом в Ла-Боле взят под наблюдение, то в Нанте у нее достаточно богатый выбор, поскольку шурин и зять, к счастью, одного роста.

Севр тщательно закрыл за собой дверь. Он ожидал большего от своего визита. Квартира Фрека располагалась как раз над показательной квартирой, поэтому и стоит перебраться туда. Спуститься этажом ниже — и ты у себя дома. Если бы этому Фреку еще пришла в голову мысль не увозить с собой все... Кстати, интересно, где он живет? Севр вернулся в агентство. Ему пришлось вновь сражаться с дверью, которую заклинило еще больше. Он повесил на место, может, только временно, ключи от квартиры Блази и поискал карточку Фрека: «Фрек Доминик. Валенсия, улица Сан-Висенте, 44». Замечательно! Ехать из такой дали сюда за солнцем! Или все же нет. Этому, очевидно, напротив, требовался ветер, соленый дождь, серый горизонт. Француз, возможно бретонец?.. В таком случае следует вести себя осторожнее... Впрочем, всего пять дней!.. Чем он рискует?

Снова полил дождь, окутав сад дымкой. Севр побежал, шлепая по лужам, задыхаясь, вбежал в холл, где уже успел наследить. Вот тоска! Нужно будет протереть полы, чтобы не вызвать подозрения у тетушки Жосс.

Квартира Фрека понравилась ему с первого взгляда. Трудно сказать почему, но, наверное, потому, что она казалась жилой, может, из-за еле уловимого запаха духов... не понятно, духи ли это?.. Кухня выглядела богато. Именно это слово первым пришло на ум... хотя точнее было бы сказать «хорошо обставлена», продуктов здесь тоже не было, но в ящиках столов нашлось все необходимое, в том числе перочинный ножик со всеми приспособлениями, включая консервный нож. Какая удача!

Севр разложил свои находки: столовая посуда, приборы, три коробка спичек, кое-какие инструменты: молоток, клещи, разводной ключ, отвертка... Начатая пачка сигарет «Честерфилд» — он сразу же закурил и почувствовал себя уверенней, — запасные лампочки, электрическая плитка и в глубине стенного шкафа — полбутылки коньяка. Имея все это, он продержится. В гардеробе лежало белье: салфетки, резиновые перчатки, простыни, голубые и розовые. Это навело его на мысль, что Фрек был женат... отсюда и запах духов, который усилился, как только он из кухни прошел в спальню. Севр потушил сигарету и принюхался. Он в этом не очень-то разбирался. Дениза предпочитала душистую туалетную воду. Мари-Лора пользовалась духами, он никогда не спрашивал какими, но они казались ему довольно заурядными... Эти же имели такой изысканный аромат, что он растерялся. Севр шел по запаху, как по следу, обошел стоящую посредине большую кровать, затем направился в ванную. Он повернул выключатель. С этой стороны нельзя было заметить свет, поскольку все окна закрыты ставнями и забиты крест-накрест досками на всю зиму.

Если смотреть со стороны моря, жилище должно походить на форт, на блокгауз. И все же ветер проникал внутрь. Пресный запах водорослей боролся с запахами жилья. Севр пробежал взглядом по флаконам, стоящим на полочке над умывальником, они были пусты, но этикетки говорили сами за себя: бальзамы, лосьоны для снятия макияжа, кремы... Да, Фрек женат. Старый халат висел на вешалке. Рядом с ванной лежали два куска мыла.

Севр с удовольствием бы принял сейчас душ, чтобы смыть всю грязь, но вспомнил, что забыл включить нагреватель. Он это сделает потом... Главное — поесть.

Он еще раз обыскал все шкафы. Ему ужасно хотелось выпить кофе, что ж, тем хуже, придется опять есть конфитюр, но зато он приготовит себе грог, правда, без сахара...

Он спустился вниз за своими консервами. Сомнения отпали. Располагаться так располагаться! И лучше всего ему будет у Фрека. Он принялся за дело: включил рубильник, нагрел воды в кастрюле, долго тер руки и лицо, наконец завернулся в халат. Он безобразно зарос, но, может, это лучшая мера предосторожности. Когда отрастет борода, его никто не узнает. Он заставил себя накрыть стол на кухне, борясь с искушением перекусить на ходу, и принялся не спеша за еду, он отвык от этого с тех пор, как Денизы не стало...

Денизы больше нет!.. Почему же не дрожат руки? Почему он сейчас принимал то, чему всеми силами отказывался верить раньше? Может, у него нервное истощение? Или, поменявшись местами с Мерибелем, он стал другим, человеком без прошлого, и ему, подобно людям с провалами памяти, следует всему учиться заново? Дениза... Имя звучало как заклятие, которое потеряло силу. Как ни в чем не бывало, он неторопливо ел, сидя в нелепом одеянии — халате и сапогах, а где-то там лежало изуродованное тело, которое его друзья проводят в последний путь и захоронят в его фамильном склепе. И он произнес: «Дениза», и ждал, когда появится ставшая привычной боль. Возможно ли это? Ему больше не удавалось заставить себя страдать, воскресить связанные с ней другие образы, он почувствовал, что они ушли навсегда, помимо его желания... Все, что он пережил накануне, хотя и было испытанием на пределе возможного, по сути, оказалось мимолетным потрясением. Что-то ускользало, оставалось в тени, он — обвиняемый и одновременно судья. Возможно, ему приходилось играть роль священника, потерявшего веру в Бога или никогда ее не имевшего... Дениза... Когда он вернулся на ферму, ему пришлось пережить тысячу смертей, и каких! Ему такое и присниться не могло.

Мари-Лора ждала его в слезах.

— Послушай! — прошептала она.

Они подошли к двери курительной комнаты. Мерибель ходил взад-вперед. Его резиновые подошвы скрипели на плиточном полу, когда он поворачивался.

— Филипп! — позвала она.

— Убирайтесь! Оставьте меня! — заорал Мерибель.

— Филипп! Послушай меня!

— Если не отстанешь — стреляю через дверь!

— Видишь... Он совсем спятил!

Мари-Лора не переставала рыдать. Севр встряхнул ее, тоже впадая в отчаяние.

— Расскажи, наконец, что произошло? Когда я уходил, он не выглядел человеком, доведенным до крайности... Ты его в чем-нибудь упрекнула?

— Да.

— Что?.. В чем?

— Не знаю. Я сказала ему, что он страшный эгоист... Что из-за него я несчастна. Идиотская ссора!

— Ну и?

— Тогда он закрылся на ключ.

— Ах! Пожалуйста, перестань реветь.

Мари-Лора разрыдалась еще сильнее. Он снова подошел к двери.

— Филипп!.. Открой... Давай поговорим...

— Убирайся!

— Бог мой! Образумься!

Вдруг Севру показалось, что он догадался... Но в присутствии Мари-Лоры объясниться было невозможно.

— Подожди меня здесь. Я посмотрю, нельзя ли забраться через окно.

Он отправился в обход через сад, дождь и ветер уже тогда застилали ему глаза. Он постучался кулаком в тяжелый ставень.

— Филипп!.. Я один!.. Ты слышишь, Филипп?

Буря завывала так, что ему пришлось приложить ухо к мокрому ставню.

— Филипп! Отвечай!.. Я понял... Филипп... Это из-за женщины, да?

Он был уверен, что Филипп открыл окно и стоял за ставнями.

— Все это можно уладить.

Наконец совсем близко послышался дрожащий голос Мерибеля:

— Я хочу с этим покончить. Нет больше сил.

— А я тебе говорю, что все еще можно уладить.

— Нет.

— Мы вернем долг.

— Нет.

Казалось, он никогда не забудет происходившего.

Однако сейчас эти сцены почти не вызывали у него прежних эмоций. Он превратился в стороннего наблюдателя. В ветвях груши, росшей поблизости от него, свистел ветер; ведро, висевшее у колодца, билось о его край. Внезапно сильный грохот прервал бессмысленный диалог.

— Убирайся! — закричал Мерибель. — Прикоснешься к двери — стреляю.

Он обращался к Мари-Лоре. Идиотка! Она все испортила. Он вернулся бегом. Мари-Лора пыталась разбить замок топором.

— Брось!

Она не послушалась, и Севр вырвал топор из ее рук.

— Я вас предупреждал!..

Это был голос Мерибеля, искаженный от страха, гнева, охватившей его паники. И тут раздался выстрел — такой близкий, такой мощный, на какое-то мгновение он их оглушил, и они не поняли, выстрелил Мерибель в них или в себя. С потолка упал кусок штукатурки. Запахло порохом. Мари-Лора застонала. Тогда Севр схватил топор и начал изо всех сил рубить дверь. Наконец она треснула. Еще несколько ударов, и он просунул руку в щель, нащупал ключ изнутри. Дверь открылась, и Севр увидел тело. Нет! Вначале он увидел кровь.

— Не входи! — крикнул он Мари-Лоре.

Кровь была повсюду. Заряд крупной дроби, выпущенный в упор, почти обезглавил Мерибеля. По крайней мере, так показалось Севру. Он сразу отвел глаза, к горлу подступила тошнота, он почти терял сознание. И все-таки он вошел в комнату, обошел лужу крови. Он задыхался. Хоть немного воздуха! Но тут он вспомнил, что ни к чему нельзя прикасаться. Мерибель оставил окно открытым, но Севр был вынужден подавить желание распахнуть ставни, взять лист бумаги, лежавший на столе... Ружье тоже следует оставить там, где оно упало... Не стоило также подходить к трупу, рискуя оставить кровавые следы в доме.

Что происходило потом, он помнил очень смутно. Плакал ли он? Или впал в оцепенение? Он вновь увидел Мари-Лору, вытиравшую ему лицо влажным полотенцем. Он сидел в кресле у камина в курительной комнате... В памяти всплыли первые слова, которые он произнес: «Во всем обвинят меня!» Почему ему пришла тогда в голову мысль тоже уйти из жизни? Даже не мысль, а порыв! Рука сама потянулась к ружью. Он ни о чем не думал, испытывая лишь усталость и отвращение: ружье было ему необходимо, как больному — снотворное. Но он не сопротивлялся, когда Мари-Лора оттолкнула его. Все смешалось на фоне воющего ветра, мерцающих звезд и стенаний Мари-Лоры. Бедняжка Мари-Лора! Он никогда с ней не считался. Если бы кто-нибудь сказал Севру: «Она оплакивает мужа!» — он бы, конечно, спросил: «Какого мужа?» Потому что в тот момент Мерибель стал для него чужаком, незнакомцем, явившимся нарочно, чтобы умереть и свести на нет двадцать лет усилий, борьбы с собственной совестью, размышлений, расчетов, удач. То, что он покончил с собой, — это его дело. Но одновременно он убил их всех! Возможно, именно эти рассуждения и навели Севра на мысль, что он тоже больше не существует. Он стал думать о себе в третьем лице, словно о ком-то другом. И это раздвоение, вызванное постигшим его несчастьем, как ни странно, вернуло ему хладнокровие. Он стал смотреть на происходящее со стороны. С какого момента он перестал быть только Севром, работающим по двенадцать часов в сутки, позабывшим, что такое театр, корпя над бумагами даже по воскресеньям? Так вот, именно этот Севр, потерпевший крах, обанкротился. Ему осталось только исчезнуть с лица земли. Исчезнуть, но не умереть. Это было бы слишком легко — перестать жить. «Ты разве не понимаешь, что Севра больше не существует?» Мари-Лора смотрела на него глазами, полными ужаса. «С Севром покончено... Его больше нет! Вот он — Севр!» И он показал на распростертое тело. Вначале это была как бы зловещая игра, страшная из-за своей безыскусности, хуже нервного срыва! Но вдруг эта невероятная идея увлекла его. На Мерибеле еще был охотничий костюм. Рост у них одинаковый, костюмы тоже. Лицо обезображено выстрелом. Замена уже произошла? А раз Мерибель — негодяй, то пусть Мерибель и скрывается. Севр же должен покончить с собой, если его честь задета. Все это поймут. Таков закон, таков порядок вещей, более того, именно так и должно было произойти. Мерибель спутал карты в последний раз. Оставалось лишь придать подобающий вид внешней стороне дела.

Чем больше Мари-Лора его умоляла, тем сильнее он упорствовал, руководствуясь каким-то странным понятием чести; на губах блуждала безумная улыбка. Что бы он сделал, если бы у него не было свидетеля?.. Возможно, довольствовался бы тем, что вызвал полицию? Честно ответить на этот вопрос невозможно. Ему пришлось теперь признаться, что его отчаяние было... как бы сказать?.. условным, словно он давно уже ждал подобного случая. И вот доказательство: все сразу образовалось само собой. Одна деталь подсказывала другую, та сочеталась с третьей... Все было взаимосвязано, абсурдное происшествие превращалось в хорошо продуманный план. Жилье? Единственный выход — показательная квартира. Только этот выход! Это и есть настоящий выход! Добраться до ближайшей границы? Об этом и речи быть не может, прежде всего, из-за охотничьего костюма — в таком одеянии он сразу обратит на себя внимание. К тому же, превратившись в самоубийцу, он не мог переодеться. Полиция найдет на ферме его черный костюм, в котором он приехал. По этой же причине он не мог уехать на своем автомобиле, равно как и на машине Мерибеля: он никогда не водил эту марку, малейшая случайность в пути — и ему крышка... Мари-Лора сидела напротив, неодобрительно качая головой, но остановить его уже не могла. Он завелся. Слова действовали на него, как наркотик. По мере того как он развивал перед сестрой свою идею, он сам все больше верил в нее. Он отвергал возражения, в том числе и те, которые Мари-Лоре даже и не приходили в голову: «Знаешь, почему я не могу вернуться домой в Ла-Боль?.. Мария услышит мои шаги. У нее чуткий сон. Она обязательно принесет мне липовый отвар... Я знаю. У нее сегодня выходной, но по вечерам она никогда не выходит... Следовательно, выбора нет! На несколько дней придется задержаться, тут уж одно из двух...»

Другой Севр, его второе «я», никогда не смевший подать голос, с удивлением слушал.

— Одно из двух: или следствие подтвердит мою смерть — что наиболее вероятно, — и тогда, чуть позже, без особого риска, я отправлюсь за границу, или полиция обнаружит подлог, и тогда у меня не возникнет трудностей, чтобы оправдаться благодаря вот этому.

Он встал, взял со стола лист бумаги, который заметил с самого начала, и прочитал:

«Я решил уйти из жизни. Прошу никого не винить в моей смерти. Прошу прощения у всех, кому нанес ущерб, и у моих родных.

— Видишь... благодаря этой записке я неподсуден.

Невольно он употреблял слова из своего прежнего лексикона. Но он и от этого излечится. Он влезет в другую шкуру.

— Бедный мой малыш! — прошептала Мари-Лора.

В ярости он стал выкладывать все из карманов на стол: носовой платок, множество патронов, перочинный нож, пачку «Голуаз», ключи от машины, водительские права, бумажник с несколькими сотнями франков, записную книжку, две фотографии Денизы. Он чуть было не оставил их себе, но решил идти до конца и поэтому снял часы и свое обручальное кольцо. Тело должны опознать сразу, без малейших колебаний.

— Нет! Нет! Жорж, пожалуйста!

Отступать поздно. Теперь его поддерживало не мужество, а внутреннее возбуждение, похожее на состояние опьянения, непонятная спешка сжечь мосты, отрезать себе все пути к отступлению.

Почти без отвращения он обыскал труп. Он поменялся бы с покойным одеждой, если бы в этом возникла необходимость. Больше его уже ничего не смущало. Обручальное кольцо легко соскользнуло с пальца Мерибеля. Мари-Лора тихо повторяла:

— Ты не имеешь права!.. Ты не имеешь права!..

Он поднялся, чувствуя слабость в ногах, но почти довольный собой... Документы, принесенные Мопре, он бросил в огонь, затем пошел на кухню смыть кровь. Намыливая руки, он продолжал объяснять Мари-Лоре:

— Через несколько дней ты мне привезешь одежду и деньги... Лучше немного подождать. Если ты поедешь домой сейчас, работник заправочной станции безусловно увидит тебя. И потом, ваша служанка... Нет... Переждем несколько дней.

— Ты считаешь, что полиция не станет за мной следить, полагая, что Филипп где-то скрывается?

Возражение оказалось весомым, но, поразмыслив немного, он решил, что в корне ничего не меняется.

— Тебя слишком хорошо знают, — ответил он. — Никому и в голову не придет, что ты в курсе махинаций своего мужа. Не забывай, что именно из-за него я и покончил с собой. Согласись, ты никогда не была его сообщницей, действовавшей против меня! Это очевидно! Нет, тебе нечего бояться.

И он продолжил, не отдавая себе отчета в том, что своими словами ранит сестру:

— Несомненно, они установят слежку на границе. Но тобой никто не станет заниматься. Если ты придешь в четверг, ближе к вечеру... скажем, часов в пять... уверяю, никаких осложнений не возникнет.

Он застегнул на запястье часы Мерибеля — золотой хронометр престижной фирмы.

— Пожалуйста, не ходи туда!

Вновь начались слезы и жалобы. Он положил руки на плечи Мари-Лоры.

— Послушай!.. Твой муж оказался прохвостом, ты осознаешь это? Он нас разорил, понимаешь или нет? Хорошо! Тогда что, по-твоему, делать? Ждать, пока меня вываляют в грязи? Если ты этого хочешь, скажи. Я же предпочитаю попытать счастья в другом месте.

— Где же?

— Не имею понятия; у меня будет время об этом подумать до четверга. Давай возьми сумку, сетку, что угодно и сложи туда еду.

Отделавшись от сестры, он вернулся в курительную комнату, быстро переписал записку Мерибеля, поставил подпись «Жорж Севр» и сунул ее под табакерку. Время поджимало. Бросил последний взгляд на покойника. Осталось только вернуться в кабинет, взять ключи от «Морских ворот» и от показательной квартиры. Он помог Мари-Лоре наполнить сетку, хватая все, что попадало под руку, и отнес ее в гараж. Его автомобиль придется оставить здесь. Мари-Лора поедет за ним на своем «ситроене». Ну, а ему, несмотря на все опасения, придется рискнуть и поехать на «шевроле» Мерибеля.

— Я брошу его у вокзала в Сен-Назере. Не завтра, так послезавтра машину обнаружат и подумают, что Филипп уехал ночным поездом... Затем ты отвезешь меня в Ла-Боль, потом в комплекс. Идет?

— Ты не прав, — повторила Мари-Лора. — Лучше было бы...

— Я знаю, знаю. Делай то, что я тебе говорю... Затем ты вернешься на ферму и позвонишь в полицию. И будь внимательна! Не противоречь сама себе. Мы с Филиппом поссорились. Твой муж ушел. Я закрылся на ключ. Ты услышала ружейный выстрел, старалась открыть дверь, тебе потребовалось много времени, чтобы ее выбить... Все это звучит правдоподобно... Если тебя упрекнут в том, что ты не позвонила сразу, скажешь, что не сообразила от отчаяния, потеряла голову. Я могу на тебя рассчитывать, Мари-Лора?

— Я постараюсь.

В этом была вся она... Всю жизнь она смиренно старалась, проявляя при этом такое горячее участие, что становилась невыносимой. В четверг она опять постарается. И позже... когда они будут вдвоем... Ее придется увезти с собой... Но это та часть плана, которую нужно еще продумать. А Севру так хотелось пожить одному!