Здесь... Всю ночь это слово не сходило у них с языка. Не могло быть и речи о том, чтобы немедленно уехать. Осторожность требовала подождать дальнейшего развития событий. Следовало принять все необходимые меры предосторожности. Они уже нисколько не сомневались, что на территории комплекса кто-то прятался. Эта мысль и раньше появлялась у Севра, наверняка уже два или три раза. Рубильники не отключены. Забывчивость тетушки Жосс или... А исчезнувший из квартиры Блази плед? И особенно — кладовая универмага, беспорядок, бросившийся в глаза... возможно также, будильник, хотя это и не столь очевидно. Какой тогда напрашивается вывод? Незнакомец тоже имел доступ в агентство, доступ к ключам. Он тоже ходил, где ему вздумается. И Севр при мысли об этой тени, наблюдающей за ними, следующей за ними по пятам, бродившей сейчас по лестницам и коридорам, покрылся холодным потом. Сколько раз он и Доминик повторяли одно и то же, понизив голос, ведь, возможно, кто-то сейчас их подслушивал.

— Бродяги, — повторял Севр. — Их всегда можно встретить на любой стройке.

— Но здесь уже не стройка.

— Весной начнут строить новый дом. Строительные блоки уже завезли. Отсюда их не видно.

— Откуда они сюда приходят?

— Вы слишком много от меня хотите... думаю, из Сен-Назера. Но обычно это безобидные существа, страдающие алкоголизмом. Зимой они прячутся в норы. Как крысы. Нет ничего удивительного, что кто-то из них, чуть посмышленей, чем остальные, понял, что ему будет удобней разместиться в этом здании, куда в это время года никто не придет.

Ничего удивительного нет, но оба отдавали себе отчет, что это объяснение ломаного гроша не стоит.

— Зачем же ему убивать?

Они поочередно задавали себе этот вопрос. Зачем? Захватила ли его Мари-Лора врасплох? Но Севр, вышедший на площадку четвертого этажа в тот самый момент, когда Мари-Лора остановилась на площадке первого этажа перед лифтом, ничего не услышал. Если бы на Мари-Лору кто-то напал или просто произошла бы потасовка, он бы непременно услышал какой-нибудь шум, например топот ног, ведь в холле эхом отзывался малейший звук. А чемодан? Нападавший бы завладел им.

— Как сказать, — возразила Доминик. — Предположим, некто появляется в тот момент, когда ваша сестра ставит чемодан в лифт. У него просто нет времени схватить чемодан. Ваша сестра толкает дверь лифта, а вы нажимаете на кнопку вызова... Это еще как-то можно понять.

— Мари-Лора позвала бы на помощь.

— Но он ее убил! Потом он относит тело и прячет его. Вы затем спустились и просто ждали внизу. Вы ему никак не мешали.

— Да, но машина?..

Ни один бродяга не смог бы так все логично продумать. Проехать через поселок, даже глубокой ночью, на «ситроене», найти место, где могла бы произойти автокатастрофа, сообразить развернуть автомобиль в том направлении, откуда он ехал. Нет, все было слишком ловко подстроено. И потом — что больше всего смущало Севра, — смерть Мари-Лоры представила дело в новом свете. Не следовало питать иллюзий. Повторное вскрытие покажет, что труп с фермы был трупом Мерибеля. Какие выводы сделает полиция, нетрудно догадаться. Кто больше всех заинтересован в том, чтобы его считали умершим, как не убийца обоих супругов? И подтасовка фактов послужит неопровержимым тому доказательством.

— Возможно, — говорила Доминик, стараясь его успокоить. — Но вы уверены, что эксгумация может что-то изменить?

— Совершенно уверен, — настаивал Севр. — Я был уверен в этом еще раньше! И тут я совершенно бессилен.

Он расхаживал взад и вперед, упрямо объясняя Доминик причины своего поражения, не оставляя молодой женщине ни малейшей надежды.

— Изуродованное тело, — продолжал он, — всегда вызывает подозрения. Рано или поздно тайное становится явным... Если бы не эта история с «ситроеном», то произошло бы еще что-нибудь. Только, видите ли... одного я не могу понять... одну деталь. Держу пари, что Мари-Лору убили, чтобы вновь навести полицию на след.

— Это совершенно нелогично!

— Да, знаю.

Они вновь принялись обсуждать вариант с бродягой. Но все время возникали новые вопросы, остававшиеся без ответа. Это не мог быть бродяга! И это мог быть только бродяга!.. Севр приводил многочисленные доводы. Утомленная Доминик устало закрыла глаза.

— Вы сами видите, в какое положение я попал, — настаивал Севр. — Если бы я убил, то, уж конечно, поспешил бы уехать отсюда. Можно легко догадаться, что Шантавуан, обнаружив машину, перекроет проезд, установит наблюдение на дорогах, на вокзалах. Вы согласны со мной?

Она кивком показала, что еще слушает, что не спит.

— Самоубийство, — продолжил Севр, — еще куда ни шло, комиссар может это понять. Но два преступления? Да он поднимет на ноги всю жандармерию. Мне не выбраться отсюда. А оставаться здесь с... с этим человеком, теперь готовым на все... Невозможно. Я даже не могу пойти за продуктами.

— Хватит, не терзайте себя.

— Я рассуждаю, и только.

— Вы слишком много рассуждаете. Ваши близкие, очевидно, изрядно намучились с вами. Я не удивлюсь, если...

— Если что?.. Хотя вы правы. Я всегда просчитывал все «за» и «против». Помню, однажды...

И тут на него нахлынули воспоминания о прошлом. Он говорил помимо своей воли, как на приеме у психиатра. Наконец он заметил, что она уснула. У него даже сложилось впечатление, что он разговаривал сам с собой во сне. Больше он не выдержит. Он бесшумно проскользнул на кухню, припал к воде и долго пил, безуспешно стараясь погасить сжигавший его после смерти Мари-Лоры огонь. Потом он вновь сел рядом с Доминик и смотрел, как она спит. Итак, она прекратила сопротивление, она уже знала, что он невиновен. Ему удалось ее убедить... Может, теперь стоило ее отпустить? Если их застанут вместе, то она будет напрасно скомпрометирована. Кто поверит в сожженное письмо? А если выяснится, что он держал эту женщину взаперти столько дней... он уже не помнил сколько... это только отягчит его вину. Он напрасно искал выхода... его не существовало!

Более того, ему припишут самые гнусные мотивы преступления: его обвинят в убийстве зятя и сестры с целью завладеть всеми деньгами. Из него сделают монстра. Они даже не удосужатся обыскать комплекс и окрестности, опросить здешних бродяг... Голова Доминик все больше и больше запрокидывалась на подушках, ее руки медленно раскрывались, подобно причудливым цветам. Она была далеко от него. Может, ей снились другие мужчины? Только с ней он мог чувствовать себя в безопасности...

— Доминик! — прошептал он, поскольку тишина становилась невыносимой. — Доминик! Я сказал, что люблю тебя... Возможно, это неправда... потому что я еще никого не любил... по крайней мере, хоть это я понял здесь... Но я не хочу причинять тебе беспокойство... Ты уйдешь... оставив мне свой гнев, свое презрение и, наконец, свою жалость... Это много! После этой ночи последует сотня других, которые я проведу в тюрьме. У меня останутся только воспоминания. Я смотрю на тебя... твоя щека дрожит, и я вновь сотни раз увижу, как она дрожит. Ночь за ночью я буду видеть блики света на твоих, зубах. Я охраняю твой покой, Доминик... Я, который уже мертв.

Он бы многое отдал, чтобы продлить это мгновение, запомнить истины, идущие из самых глубин, которые, возможно, потом обретут форму, но все смешалось у него в голове. Он устал, страшно устал и чувствовал, что его сознание куда-то ускользает. Когда он вновь открыл глаза, то увидел, что она склонилась над ним и, казалось, пыталась что-то прочесть на его застывшем лице. Быть может, у нее еще не было полной уверенности?.. Вдруг он обрел ясность ума.

— Несомненно, — сказал он, — я мог бы с кем-нибудь договориться, чтобы мою сестру убили... Кто знает, может, мой сообщник тут, рядом?.. Вы об этом подумали, признайтесь!

Она смутилась, потом пожала плечами.

— Я много думал, — продолжил он. — Если они установят, что это труп Мерибеля, а об этом я скоро узнаю, то я сдамся властям. В поселке есть отделение жандармерии.

И снова она пожала плечами.

— Или еще проще, — вновь заговорил он. — Вы ее предупредите перед отъездом. Вам достаточно позвонить, не называя себя. Вы скажете, где я нахожусь. За мной придут. Это для вас лучшее решение, единственный способ избежать неприятностей.

— За кого вы меня принимаете? — спросила она. — Когда вашу сестру убили, я находилась здесь. Вам необходимы мои свидетельские показания. Вы полагаете, что я сяду в самолет и брошу вас?

— Мне не хочется впутывать вас в это дело.

— Вы меня в него уже впутали. Тем хуже для вас.

— Посмотрим.

— И так все ясно.

Севр встал. У него слегка кружилась голова. Он прошел через гостиную и прихожую, вытащил связку ключей из кармана и вставил ключ в замочную скважину.

— Вы свободны, — сказал он. — Я оставляю ключ в двери.

— Спасибо. Я не тороплюсь... Немного кофе?

Неужели они так и остались врагами? Ночное примирение вновь исчезло. Севр чуть было не схватил чемодан и не ушел. А вдруг вскрытие из-за какого-то невероятного стечения обстоятельств не даст никакого результата?

Доминик протянула ему дымящуюся чашку. Он, скрепя сердце, взял. И вновь началось ожидание. Доминик устроилась на диване, показывая всем видом, что не собирается уходить. Но он совершенно не испытывал чувства признательности за ее отказ. Он представил жандармов, пишущую машинку, отстукивающую свидетельские показания, взгляды, украдкой брошенные на Доминик. Он догадывался о последствиях, о слухах и уже читал статьи в местных газетах. Чем тверже Доминик будет защищать его, тем большее возмущение она вызовет у его друзей, клиентов. Как это объяснить женщине, жившей, пренебрегая общественным мнением?

Он включил телевизор задолго до начала передачи. К горлу подступила тошнота. Доминик оставалась спокойной, как бы заранее зная, что ставки сделаны. Она едва повернула голову, когда диктор сказал:

«Дело Севра приобрело новую окраску. Нам сообщают из Нанта, что был предан земле вовсе не труп предпринимателя. Полиция хранит полное молчание, но напрашивается логический вывод: если покойный не является Жоржем Севром, то, по всей вероятности, это Филипп Мерибель, объявленный к розыску. Очевидно, Севр убил зятя, который работал в его фирме, а затем избавился от сестры. Следствие продолжается. Оно неизбежно завершится арестом преступника...»

— Ну что ж, — сказал Севр, — так даже лучше... А вам, Доминик, нужно уходить. Вы слышите? Меня разыскивают. Всем известны мои приметы. Бороться совершенно бесполезно... Я найму хорошего адвоката, он сошлется на нервную депрессию... Вы мне больше не нужны. Я...

Доминик расплакалась. Это случилось так быстро, так неожиданно, что озадаченный Севр замолчал на полуслове.

Крупные слезинки одна за другой медленно катились по лицу. Так капельки воды после дождя стекают по свисающим проводам. Слезы, вызванные настоящей болью.

— Будет вам, Доминик, не из-за меня же...

— Он умер.

— Кто?

— Филипп.

— Филипп?.. Мерибель?.. Мой зять... Ну и?

— Я была его любовницей.

Севр резко выключил телевизор.

— Филипп... Филипп и вы?

— Да.

— А! Понимаю.

Он храбрился, стараясь хладнокровно отнестись к такому признанию, как человек, который уже ничему не удивляется. Только не проронить ни слова, оставаться спокойным. Она была его любовницей... Вот так!.. Не предаваться ни отчаянию, ни гневу... Унять небрежным жестом волнение крови... Похоже на перерезанную артерию... Чувствуешь, что жизнь уходит... Мерибель... получил все... деньги... любовь. Его и в самом деле следовало убить... Приставить ружье к сердцу... чтобы свершилось правосудие... Настоящее правосудие...

— Простите меня.

— Что?

Она просила прощения. Он подавил короткий смешок. Прощения? Ну да! А чего с ним церемониться?.. Его можно обмануть, над ним можно глумиться, и у него можно попросить прощения. Но так ли это на самом деле?

— Подойдите ко мне. Я вам все расскажу... Он умер, я в этом убедилась, и скрывать мне больше нечего.

— Слушаю вас.

Он ответил суховато, как адвокат, как юрист, у которого время ограничено, и это было смешно. Он вполне отдавал себе в этом отчет.

По его вине теперь все станет фальшивым, неестественным. Она это почувствовала, поскольку тут же сдержанно спросила:

— Я разговариваю с другом или с судьей?

Он подсел к ней, не сказав ни слова.

— Вы уже поняли, — продолжила она, — что я сюда приехала не случайно... не из-за бури.

Она вытащила из сумочки кружевной платочек, вытерла глаза, промокнула щеки.

— Я, наверное, ужасно выгляжу... Мне не хотелось бы, чтобы вы страдали из-за меня. Жорж... Я плачу, но не из-за него, а из-за всего того, что я думала о нем. Я не знала, что он негодяй.

— Вы думали, что негодяй — я?

— Да, думала. Поставьте себя на мое место. Или скорее вначале я вообще ни о чем не думала. Мною владела только одна мысль: заполучить ключи... убежать.

— Любым путем?

Она отступила назад, чтобы было удобней на него смотреть.

— У женщины есть только одно средство... Надеюсь, у вас хватит тактичности меня в этом не упрекать.

— Скажите «Жорж» еще раз.

Она провела тыльной стороной ладони по его виску.

— До чего же вы странный! — прошептала она чуть слышно. — Такой восприимчивый, такой нежный... такой неопытный!.. Вы совершенно ничего не понимаете в женщинах, не так ли, Жорж?

— Да!

Неприязнь прошла. Может быть, они наконец смогут все рассказать друг другу? Севр почувствовал, что до правды рукой подать. Слова наконец станут средством общения, а не преградой между ними... Ничего не утаивать... Но говорить мягко, доверчиво...

Он схватил руку Доминик и с силой сжал ее.

— Вы все мне расскажете... абсолютно все... сначала.

— Не думайте Бог весть что! — сказала она. — И принимайте меня, пожалуйста, такой, какая я есть... Деньги много значили в моей жизни... Я согласилась выйти за моего мужа только потому, что за ним я чувствовала себя как за каменной стеной... Так поступают, знаете ли, многие женщины!.. Я не любила его, но неприязни не испытывала. Как я уже говорила, мы были вынуждены покинуть Алжир и уехать в Валенсию. Здесь я встретила Филиппа...

Она почувствовала, как Севр стиснул ей руку.

— Будет вам, Жорж! Проявите благоразумие! Все уже в прошлом. И вы сами признали, что ваш зять обладал такой энергией, что почти никто не мог ему противостоять. Вы, возможно, и не замечали, но у него были замашки диктатора. Я так скучала!.. А скучающую женщину, Жорж, покорить легко. И потом, он строил столько планов! А женщину легко прельстить, разглагольствуя перед ней о своих намерениях. Я поехала бы за ним на край света. Он мне говорил, что богат, но что ради меня хотел стать еще богаче и что он вскоре таковым и станет. А тем временем, чтобы я была рядом с ним, он посоветовал мне купить эту квартиру... Точнее, мой муж купил ее на мое имя, он охотно помещает деньги за границей.

— Вы проводили здесь все свое свободное время? — прервал ее Севр.

— Я приезжала сюда, летом два раза.

— И здесь вы встречались с Мерибелем?

Он хотел встать, она удержала его подле себя.

— Зачем ревновать?.. Его больше нет... Вы как ребенок... Успокойтесь, этот диван не хранит никаких тайн... раз вы хотите все знать. В сентябре этого года Филипп... — она тут же спохватилась, — Мерибель сообщил мне, что готовит наш отъезд... Мы должны были изменить фамилии, чтобы ни его, ни мои родственники не смогли нас найти, и уехать в Бразилию.

— А... документы?

— У него были многочисленные связи в самых разных кругах. Для него это не представляло никакого труда. Мы решили, что встретимся в Швейцарии, в Лозанне, как только все будет готово. Он мне пошлет телеграмму. Я как раз ждала телеграмму... и из французской газеты узнала, что он исчез после самоубийства своего шурина. Можете представить мое беспокойство. Я подождала день, другой, затем вскочила в самолет. Я даже не продумала конкретный план действий, просто я хотела все выяснить. Я говорила себе, что он должен прятаться в этой квартире. Поэтому, как только самолет приземлился, я бросилась сюда.

— Вы, наверное, натерпелись страху?

— В тот момент, да. Но в Алжире я и не такое испытала! Я привыкла находить выход сама... а вы мне показались не таким уж злым.

— Но вы мне не поверили?

— Нет. Я полагала, что Мерибель просто не способен совершить самоубийство. Не знаю, как это вам объяснить. Я тут же заподозрила, что произошло что-то еще... другая трагедия, которую вы хотели от меня утаить... Поэтому я сожгла записку, будучи уверенной, что это фальшивка... а когда меня пытаются водить за нос, то я уже не ведаю, что творю... И потом, сколько ожиданий... надежд... мне казалось, что все потеряно... Я надломилась.

— Я ни о чем не догадывался!

— О! Я умею сдерживаться, но не прощу себе, что уничтожила записку. Это ужасно. Я вас погубила, мой бедный друг. Если бы вы сохранили эту записку, то смогли бы доказать, что не убивали Мерибеля... и вернуть деньги...

— Никто не поймет, почему я решил выдать себя за покойника, — отрезал Севр. — С их точки зрения, это, по сути, непростительное преступление. Нечто похожее на предательство... Я сам толком не знаю, что на меня нашло... Знаю только, что пощады мне ждать не приходится. И в этом я убежден.

— Тогда, Жорж, нужно без колебаний бежать... Знаете, о чем я думаю?.. Только не сердитесь... План Мерибеля мог бы сгодиться и для вас.

— Нет. Я не сержусь... Только Мерибель рассчитывал исчезнуть прежде, чем начнется следствие. Вы сами видите разницу.

— Вы предпочитаете, чтобы вас схватили здесь? Я понятия не имею, как рассуждают полицейские, но рано или поздно кто-то из них вспомнит о комплексе. Они придут с обыском. На мой взгляд, это может случиться в самое ближайшее время. Нужно найти другое место. Разве я не права?

— Но куда идти?

— Сначала выберемся отсюда. Один, разумеется, вы далеко на уйдете. Но если я отправлюсь в Сен-Назер купить вам одежду, то меня никто не заметит. Если затем я возьму два билета до Лиона, например, никто не обратит внимания. Полиция ищет мужчину. Супружеская пара подозрений не вызовет, это очевидно, тем более что вы теперь с бородой. Я куплю вдобавок очки, шляпу, которая скроет верхнюю половину лица. Поверьте, вы ничем не рискуете. Лион я предложила так, случайно. Но от Лиона можно поехать южнее, в Марсель, в Ментону, отыскать спокойный уголок, как делают те, кто нуждается в отдыхе.

— Мне придется, однако, показывать документы, — возразил Севр.

— Нет же. Я сама заполню карточку в гостинице. Мы просто-напросто станем мсье и мадам Фрек, затем я достану другие документы. Я знаю, к кому Мерибель хотел обратиться. У меня в сумочке лежит перечень фамилий. Это обойдется недешево, но деньги у нас есть... С этими деньгами вы вольны делать все что хотите, но пока будет смешно... если вы ими не воспользуетесь, чтобы найти убежище... Или нет? Что-то еще вас беспокоит?

— Да, комната.

— Какая комната?

— Ну, мы... в гостинице, вы и я.

— А-а!

Она улыбнулась мило, без кокетства.

— Я привыкла платить долги... — сказала она. — Что-то не так? Вы не удовлетворены?

— Речь не идет о долгах, — прошептал он. — Я совсем не это имел в виду.

— Но, Жорж, и я не это имею в виду. Только вы все несколько усложняете. Другой не стал бы спорить, уверяю вас.

Он обнял рукой Доминик за шею и притянул к себе.

— Доминик, — шепнул он, — я говорю так, потому что это серьезно! Вы и представить себе не можете... Но потом вы согласились бы остаться со мной?.. Если вы уедете... то я, скорее всего... поймите... жизнь для меня потеряет всякий смысл.

Она наклонилась к нему, приоткрыв рот.

— Нет, — сказал он. — Сначала ответьте... Вы остаетесь?

— Я остаюсь.

Он припал к ее губам и забыл, что он собирался рассказать ей так много, объяснить столько вещей, но это желание отступило, сменившись незнакомой, нарастающей, почти нечеловеческой радостью. Он уже не чуял под собой ног. Он вновь обрел жизнь, нечто огромное и светлое. В то же время он чувствовал, как трепещет, словно дикий зверь, его сердце. Чей-то голос совсем рядом шептал:

— Не надо плакать.

В голове непрерывно стучала возникшая из прошлого полузабытая фраза: «Воскрешение плоти». Он вырвался из объятий смерти. Он стал свободным, безгрешным, обновленным, невинным, как ребенок, и уже не испытывал угрызений совести. Он хотел поблагодарить, но не знал кого. Он сказал:

— Доминик!