В комнате Кули стоял старинный сундук. Он заменял кровать и отцу и сыну. Кули работал ночами, поэтому ночью на сундуке спал Ибиш, а днем — отец. Смешно было видеть на сундуке Кули. Как ни велик сундук, а для Кули он явно маловат, и ноги спящего хозяина всегда торчали, мешая детишкам. Но Кули был счастлив на своем сундуке и, свернувшись калачиком, сладко засыпал.

Но вот сегодня Кули не спалось. Он лежал на спине, глаза его устало и удивленно глядели в потолок. Вот он поднялся и начал нервно ходить по комнате. Фатьма давно уже с тревогой наблюдала за мужем. Спустились сумерки. Фатьма зажгла керосиновую лампу, повесила ее на гвоздь у двери и подошла к. Кули:

— Что с тобою?

Глаза ее беспокойно и вопросительно глядели на мужа. Кули промолчал: не хотелось при детях рассказывать о неприятностях.

— Возьми себя в руки, отец, — мягко проговорила Фатьма. — Успокойся, мы все с тобой рядом. Ты сегодня совсем не спал, усни, а то ночью и работать не сможешь.

Вдруг в окно постучали. Фатьма вздрогнула и поспешно натянула платок. Кули отворил дверь. В комнату неторопливо вошел коренастый светловолосый мужчина.

— Добрый вечер! — приветливо сказал гость и привычным жестом поправил очки.

Это забежал перед сменой Василий, друг Кули. Они работали на одном промысле, и Василий частенько навещал своего молчаливого друга.

В доме Кули не было ни стола, ни стульев. Это, однако, никогда не смущало Василия. Он и сейчас преспокойно уселся на подоконнике, покосился на Кули и спросил:

— Как настроение?

Кули покачал головой, хотел что-то сказать, но тут дверь с шумом распахнулась, и к Василию бросилась Сурия. Она неумело обхватила его ручонками за шею, потерлась носом о колючую щеку и закричала:

— Дядя Василий, дядя Василий!

Василий, смеясь, достал из кармана маленькие яблочки и протянул Сурие.

— Ну-ка, сосчитай, сколько яблок, — откровенно любуясь девочкой, проговорил Василий.

— Один, два, три, — залепетала Сурия, — четыре, шесть, семь…

— А куда ты дела пять? — заулыбался Василий и поправил: — Значит, у Сурии не семь, а шесть яблок.

— Значит, — с сожалением вздохнула девочка.

— Ну, а что ты сейчас сделаешь с этими яблочками?

— Я дам их сестрам и Ибишу. А самое… а… а большое возьму себе, — лукаво закончила Сурия и выбежала из комнаты.

Василий и Кули рассмеялись.

Василию недавно исполнилось сорок лет, но выглядел он намного старше. Жизнь преждевременно состарила его: волосы его поседели, глубокая морщина пролегла на высоком лбу, только глаза молодо и хитровато поблескивали из-за очков.

Василий родился в Москве. Подростком пошел работать на сталелитейный завод Гужона. Бесправие и нищета рабочих вызывали в его душе гнев и протест. Василий спорил с мастером, ругал хозяина, но пользы от этого было мало. Шли годы. Однажды его пригласили на маевку. Там Василий познакомился с большевиками. Жизнь его круто изменилась. Он начал распространять листовки, хранил нелегальную литературу, вошел в забастовочный комитет и понял, как нужно бороться с хозяевами. Все оборвалось арестом. Темной ночью по глухим московским переулкам вели арестованного большевика Василия два грузных и молчаливых жандарма. Полной грудью дышал Василий и думал, что уж долго ему не придется видеть родные места. Потом были тюрьмы, допросы, каторга, потом поселение в Сибири. Туда же приехала жена с маленькой дочерью. Часто Василий рассказывал Кули об этой ужасной поре его жизни. Голод, холод, лишения унесли жену, вскоре умерла и дочь. Василий остался один.

— Умерли мои зимою, стужа стояла лютая, — рассказал как-то Василий. — Земля так промерзла, что могилу было вырыть труднее, чем пробить нефтяную скважину. На том месте, где задумал я вырыть могилу, пришлось разложить большой костер. Как только земля немного оттаяла, начал копать… Покопал, гляжу — опять мерзлота, лопата звенит. Снова разжег костер, снова рою. Так и мучался, пока не выкопал могилу. Похоронил я жену, а вскоре пришлось копать могилку и для дочки. Как я выжил тогда, как перенес свое горе, до сих пор понять не могу…

В глазах Василия стояли слезы. Он снял очки, протер запотевшие стекла, помолчал и жадно закурил. Волнение мешало ему продолжить рассказ, и только сегодня он смог его закончить.

— Помогли мне ссыльные товарищи. Начал я подготовку побега. Собрал в дорогу сухарей, товарищи дали немного денег, получил явку в Иркутске и ночью ушел в тайгу. Долгие дни пробирался дремучими лесами, ночевал где придется, еле живым добрался до Иркутска. Отдохнул у друзей, добыл паспорт и махнул в Россию. Побывал я и в Москве, но оставаться там было опасно. Вот партия меня и направила к нефтяникам в Баку. Ну, а тут, Кули, тебе уже все известно. Поступил я на промысел Мусы и встретил такого друга, как ты… Вот и занялись воспоминаниями, — смущенно закончил Василий.

Кули молча любовно смотрел на Василия. Положение, как всегда, спасла Сурия. Она снова выбежала из соседней комнаты, звонко смеясь, и повисла на шее Василия. Василий бережно взял девочку на руки.

— Дядя, дядя! — громко кричала Сурия. — У тебя очки, а у моего папы их нет.

— Ему они не нужны, доченька. Он и так хорошо видит, — проговорил Василий, прижимая девочку к груди.

Старшие сестры смотрели на Василия и Сурию с порога комнаты и тихонько пересмеивались. Только Ибиш солидно устроился на циновке и занялся починкой огромных своих ботинок. Весь рассказ Василия он прослушал молча, как мужчина: не перебивая, ничего не спрашивая. Он любил Василия и пользовался его большим доверием.

— Ты, оказывается, настоящий мастер, — произнес Василий, внимательно поглядев на работу Ибиша. — Эй, Кули! Ну-ка, ну-ка… Смотри ты, пожалуйста, эко он хорошо шьет!

Ибиш довольно улыбнулся — всему надо учиться!

— Постой. — Василий взял в руки огромный ботинок. — Это чьи? Отцовы?

— Да, только ношу их я.

— Эх, брат!.. — проговорил Василий. — Дела… Как же ты в них ходишь?

— Поначалу трудно было, дядя Василий, а теперь привык.

Василий помолчал, потом спросил:

— А твой день рождения когда?

Ответил ему Кули:

— Скоро, совсем скоро. Праздник Новруза[2] знаешь? Ну вот, на тот день ему тринадцать исполнится.

С кухни запахло жарки́м. Фатьма пекла кута́бы с начинкой из бараньих потрохов. Она радовалась гостю. Пусть Кули разговорится, ему будет легче… Руки ее машинально раскатывали тесто. Тонким слоем она накладывала мясо. Мяса мало, едоков много. Первую тарелку предложила гостю. Кули показал Василию на циновку:

— Садись, друг, отведай кутабы.

После обеда пили чай. Кули помалкивал, сосредоточенно думая о чем-то своем. Василий поглядывал на него вопросительно, пытаясь понять, что произошло.

После чая Фатьма увела детей в другую комнату, только Ибиш начал укладываться на сундуке. Обычно у отца не было секретов. Сегодня же Кули неожиданно сказал:

— Сынок, поспи в другой комнате с детьми. Может быть, мне еще удастся немного отдохнуть, а когда соберусь на работу, разбужу тебя.

Ибиш удивился. Странно, как же он будет спать, если в доме гость? Но послушно прошел в соседнюю комнату и лег рядом с сестрами. Выждав немного, мальчик тихонько встал, приоткрыл дверь и услышал взволнованный голос отца:

— Друг мой, меня в свое время называли Пехлеваном Кули, но сейчас я в таком состоянии, что стыжусь жены и детей. — Голос Кули дрожал. Он тяжело опустился на подоконник рядом с Василием.

— А что случилось? — с беспокойством спросил Василий, освобождая ему место.

И тогда, захлебываясь словами, волнуясь, Кули рассказал:

— Сегодня вызвал меня Муса и сказал: «Кули, в селе нет человека сильнее тебя. Я купил комод, помоги перенести его ко мне домой». Я согласился. Когда я закончил работу, Муса повел меня на кухню и угостил. Я стал благодарить хозяина, как вдруг на кухню зашел Фаррух — ровесник моему Ибишу. Встал передо мной и начал: «Ты отец Ибиша?» — «Да», — говорю и думаю: «Такой маленький, а уж больно сердитый». — «Он посмел в меня бросить снежком. Так вот, ты и получай». И тут он подскочил и дал мне пощечину.

— Да что ты? — встрепенулся Василий. — Правда? Да как он посмел, сопляк? Ну, а Муса? Муса-то что?

— Да так, слегка прикрикнул… Тогда я поднялся, — продолжал Кули, — и сказал Мусе: «Спасибо, ты говорил, что в селе нет человека сильнее меня, а твой сын оказался храбрее»… Я и сейчас, Василий, удивляюсь, откуда у меня взялось тогда столько терпения. Вот, мой друг, до чего дожили. Разве не лучше умереть, чем терпеть такой позор?

— Э-э… «Умереть, умереть»!.. — досадливо пробурчал Василий. — Пускай помирают твои враги, черт их возьми совсем!

— Я мог бы задушить Мусу, — гневно произнес Кули, — но ведь у меня дети. Понимаешь, дети?! Кто их приютит, если меня арестуют? Таких друзей, как ты, у меня мало. Да ты и сам еле концы с концами сводишь. — Он помолчал, потом стиснул кулаки и тихо спросил: — До каких пор мы так жить будем? А? Скажи, Василий, до каких пор? До самой смерти, что ли?

— Потерпи, друг… — начал Василий.

Но Кули сразу же перебил его:

— До каких пор терпеть? Может, хватит терпеть? Может, бороться надо?

Василий улыбнулся:

— Хорошо! Вот это-то я и хотел услышать.

— Я готов на все. Хочешь, сегодня же ночью подожгу все скважины Мусы?

Василий опять улыбнулся:

— Нет, Кули, не советую. С хозяевами этак не совладаешь. В одиночку еще никто хозяев не согнул. Тут иной манер нужен. Тут, брат ты мой, надо всем сообща, всем рабочим подняться. — Он заговорил совсем тихо, почти шепотом: — Слушай, Кули! Готовится большая забастовка. В ней будут участвовать все бакинские рабочие. А мы должны не отстать. Я тут принес свежую газету на азербайджанском языке. Прочти, подумай, что к чему.

Кули взял газету и прочитал по слогам: «Гуммет», — осторожно сложил и спрятал в карман.

— Ты прочитай, запомни и расскажи товарищам, — продолжал Василий. — Да вот что… Мы хотим завтра у тебя в доме провести небольшое собрание. Будут все знакомые, как в прошлый раз. Не возражаешь? — Василий пытливо взглянул на Кули.

— Конечно, нет, пожалуйста, — быстро ответил Кули.

— Вот и хорошо. Спасибо. Лучше твоего дома не сыскать. Место тихое, соседей нет, ну и все такое прочее. Кстати, будет товарищ Азизбеков[3]. Вот и поговори с ним. Он поймет. Мы должны иметь твердую волю, нужно бороться с любыми трудностями. — Василий начал закутывать шею теплым шарфом. — Не падай духом, друг, кому теперь легко?

— Знаю, Вася, мне не пришлось пережить и десятой доли того, что выпало тебе, но все-таки трудно…

Василий надел шапку и сказал:

— Дело не в этом. Меня поддержали товарищи по партии. Среди друзей выстоять легче.

— Ты прав, Вася. Близкий друг порою бывает дороже родного брата. Мои родственники, у которых дела хороши, ногою не ступят в мой дом — я беден.

— Имей чистую совесть, это превыше всего. — Василий посмотрел на старинные карманные часы и присвистнул. — Кули, ну и разговорились же мы сегодня. До начала смены осталось совсем немного. Собирайся, пошли скорее.

Кули торопливо снарядился, осторожно ступая своими огромными грубыми сапогами, прошел в соседнюю комнату:

— Сынок, вставай, затвори дверь. Я ухожу.

Затворив двери, Ибиш привычно свернулся калачиком на сундуке. Спать он не мог. Ибиш слышал рассказ отца, который его сильно взволновал. Как этот проклятый Фаррух посмел оскорбить отца?! Нужно отомстить, смыть позор…

Нет, не уснул в эту ночь Ибиш, до самого утра не сомкнул он глаз…