I

— Надо набраться терпения, — как заклинание повторяла Таппенс, допивая чашку кофе и разглядывая тарелку с яичницей-глазуньей, стоявшую на буфете; по обеим сторонам от яйца лежали две аппетитного вида почки. — Плотный завтрак гораздо полезнее размышлений о всяких невозможных вещах. Это Томми любитель заниматься невозможными вещами. Тоже мне — расследование… Боюсь, что у него ничего не получится.

И она принялась за яйцо с почками, заметив:

— Как приятно иногда изменить своему обычному завтраку.

Уже долгое время Таппенс умудрялась по утрам ограничиваться чашкой кофе, апельсиновым соком или грейпфрутом. И хотя это помогало сохранить фигуру, удовольствия от подобного завтрака она не получала. А вот горячие блюда, стоящие на буфете, вызывали у нее, по контрасту, обильное слюноотделение.

Наверное, продолжала размышлять Таппенс, Паркинсоны тоже ели это на завтрак. Яичницу или сваренные в мешочек яйца, и еще бекон… Она стала вспоминать, что читала о завтраках в старых романах. А может быть… ну конечно, они ели холодного тетерева. Вкуснятина! От одной мысли слюнки текут. Наверное, на детей они обращали так мало внимания, что тем доставались одни ножки. Ножки дичи — это просто здорово, ведь их можно обгладывать…

Она вдруг замерла, не успев проглотить последний кусочек почки.

За дверью раздавались очень странные звуки.

— Интересно, — вслух произнесла Таппенс. — Похоже на какой-то испорченный оркестр.

Она сидела с куском тоста в руке, когда Альберт вошел в комнату, и подняла на него глаза.

— Что происходит, Альберт? — спросила она. — Только не говори мне, что наши рабочие занялись музицированием. Это что, гармоника или что-то в этом роде?

— Это джентльмен, который пришел насчет пианино.

— И что он собирается с ним делать?

— Настроить. Вы же сами говорили, чтобы я вызвал настройщика.

— Боже мой! — воскликнула Таппенс. — И ты его уже пригласил? Ты просто прелесть, Альберт.

По лицу слуги было видно, что он доволен. Однако Альберт и без этого знал: то, насколько быстро он выполняет странные просьбы то Таппенс, то Томми, является его несомненным достоинством.

— Настройщик говорит, что пианино в ужасном состоянии, — сказал он.

— Меня это не удивляет, — заметила Таппенс.

Она выпила полчашки кофе и прошла в гостиную. Возле пианино, выставившего напоказ большую часть своих внутренностей, возился молодой человек.

— Доброе утро, мадам, — поздоровался он.

— Доброе утро, — ответила Таппенс. — Я так рада, что вы смогли прийти.

— Да, настройка ему совсем не помешает.

— Я знаю, — согласилась миссис Бересфорд. — Знаете, мы только что переехали, а инструменты не любят, когда их перевозят с места на место. Да и настраивали его в последний раз довольно давно.

— Это видно, — сказал молодой человек.

Он поочередно взял несколько аккордов — несколько бравурных в мажоре, а потом несколько очень меланхоличных в ля-миноре.

— Прекрасный инструмент, мадам, если хотите знать мое мнение.

— Да, — согласилась Таппенс. — Это Эрар[48].

— Такое пианино в наши дни нечасто встретишь.

— Оно побывало в нескольких переделках, — продолжила Таппенс. — Попало под бомбежку в Лондоне. Бомба угодила в наш дом. К счастью, нас не было дома, а у него пострадал в основном внешний корпус.

— Да, но корпус пока еще крепок. С ним ничего не надо делать.

Приятная беседа продолжилась. Молодой человек сыграл несколько начальных звуков прелюдии Шопена, а потом перешел на обработку «Голубого Дуная»[49]. Наконец он объявил, что закончил свою работу.

— Я бы не оставляя пианино надолго, — сказал настройщик. — Мне хотелось бы прийти и посмотреть его еще раз, прежде чем пройдет слишком много времени. После того как оно — не знаю, как это сказать — немного осядет. Знаете, иногда после этого проявляются некоторые мелочи, которые с первого раза и не заметишь.

Они обменялись восторженными замечаниями о музыке вообще и о фортепьянной в частности — и вежливо попрощались, как два человека, чьи взгляды на ту радость, которую музыка привносит в повседневную жизнь, во многом совпадают.

— С этим домом приходится повозиться, — заметил молодой человек, оглядываясь вокруг.

— Мне кажется, что до нас здесь какое-то время никто не жил.

— Да. Этот дом сменил много хозяев.

— И хранит множество историй, — сказала Таппенс. — Я имею в виду о своих прошлых хозяевах и о тех странных вещах, которые здесь происходили.

— Вы, наверное, говорите о том, что происходило здесь давным-давно… Даже не знаю, во время последней войны или предыдущей.

— Там было что-то связанное с морскими секретами, — сказала Таппенс с надеждой в голосе.

— Вполне возможно. Мне рассказывали, что в то время об этом много говорили, но сам я об этом ничего не знаю.

— Это было задолго до вашего рождения, — заметила Таппенс, с завистью глядя на его свежее лицо.

Когда он ушел, она села за инструмент.

— Сыграю-ка я «Дождь на крыше»[50], — сказала себе Таппенс, которая вспомнила мелодию из-за того, что настройщик сыграл другую прелюдию Шопена. Однако потом пальцы сами собой перешли на аккомпанемент к песенке, которую женщина стала тихонько напевать себе под нос:

— Играю я явно не в той тональности, — заметила Таппенс, — но в любом случае пианино в полном порядке. Как здорово, что можно опять посидеть за инструментом…

«Где мой любимый блуждает… — задумчиво подумала она. — Любимый… Это, наверное, какое-то предзнаменование свыше. Может быть, мне стоит еще раз заняться Любимой»?

Надев ботинки на толстой подошве и пуловер, Таппенс вышла в сад. Любимую убрали, но не в КК, а в пустующее стойло. Таппенс вытащила тележку, оттащила ее вверх по травянистому склону и тщательно протерла тряпкой, которую принесла из дома, чтобы убрать паутину, все еще висевшую во многих местах. Затем она уселась в Любимую, поставила ноги на педали и слегка оттолкнулась, чтобы дать ей возможность продемонстрировать свою прыть.

— Итак, Любимая, — произнесла Таппенс, — давай спускаться, только не очень быстро.

Она убрала ноги с педалей и поставила их таким образом, чтобы иметь возможность в любой момент затормозить.

Любимая и не собиралась двигаться слишком быстро, хотя и имела преимущество, потому что двигалась только под собственной тяжестью. Однако неожиданно склон стал гораздо круче. Любимая поехала быстрее, Таппенс стала тормозить резче, чем собиралась, и они оказались в гораздо более неприятной близости к Обезьяньей Ловушке, чем это происходило раньше.

— Больно, — произнесла Таппенс, поднимаясь.

Выбравшись из колючек Обезьяньей Ловушки, женщина привела себя в порядок и осмотрелась. Она оказалась в густых кустарниках, взбиравшихся по склону противоположного холма. Здесь росли рододендроны и гортензии. Таппенс подумала, что чуть позже это место будет выглядеть просто восхитительно. Пока же в нем не было ничего красивого — обыкновенные заросли. Однако ей удалось заметить, что когда-то здесь проходила тропинка, которая извивалась между различными цветами и кустарниками. Сейчас их ветви здорово переплелись, но направление тропинки можно было вычислить. Сломав пару веток, Таппенс проложила себе дорогу сквозь первую полосу кустов и двинулась по холму. Тропа, извиваясь, шла по его склону. Было ясно, что ею не пользовались уже многие годы.

— Интересно, куда она ведет, — пробормотала Таппенс. — Ведь зачем-то ее проложили…

Зачем-то проложили, подумала она, следуя по тропинке, которая вдруг резко разветвилась в противоположные стороны. Теперь Таппенс точно знала, что имела в виду Алиса, когда говорила, что тропинка «неожиданно взбадривается и меняет направление». Кустов стало меньше, зато появились лавры, которые, возможно, и дали название усадьбе. И сложная каменистая тропка пошла между ними. Неожиданно она уперлась в четыре покрытые мхом ступени, ведущие к нише, изначально сделанной из металла, который позднее был заменен бутылками. Это было похоже на ковчег с пьедесталом посередине, на котором возвышалась каменная фигура, почти рассыпавшаяся от старости. Это была фигура мальчика с корзинкой на голове. Какие-то воспоминания шевельнулись в голове у Таппенс.

— По этой штуке можно определить возраст этого места, — сказала она. — Она очень похожа на ту, что стояла в саду у тети Сары. И лавров у нее тоже было много.

Таппенс мысленно вернулась к тете Саре, к которой иногда приезжала, будучи ребенком. Она вспомнила, что играла тогда в Речных Лошадей. Для этого нужен был обруч. Тогда Таппенс было около шести лет. В ее воображении обруч превращался в белоснежных лошадей с пышными гривами и развевающимися хвостами. На них она проезжала по покрытой травой лужайке, огибала клумбу, заросшую кортадерией, которая кивала ей на ветру своими разноцветными метелками, и по тропинке, напоминающей нынешнюю и бегущей среди берез, оказывалась в похожем гроте с фигурой и корзинкой. Когда она ехала туда на своих «призовых лошадках», Таппенс всегда захватывала с собой подарок, который потом клала в корзинку на голове мальчика. Считалось, что это подношение, и, сделав его, можно было загадать желание. Таппенс хорошо помнила, что желания почти всегда сбывались.

— Но это потому, — сказала она, неожиданно садясь на верхнюю ступеньку, — что я тогда слегка жульничала. И желала я только то, что почти наверняка должно было случиться, а когда желание исполнялось, то я смотрела на это как на волшебство. Это было подношение древнему богу. Хотя и не богу как таковому, а полноватому мальчику. Как здорово — все эти штуки, которые мы выдумывали и в которые играли в детстве…

Она вздохнула, вернулась по тропинке и опять подошла к таинственной КК.

В ней ничего не изменилось. Матильда все еще выглядела позабытой и позаброшенной, но внимание Таппенс привлекли два новых предмета. Они были сделаны из фаянса — табуреты, вокруг которых обвивались лебеди. Один был темно-синий, а другой светло-синий.

— Ну конечно, — вслух сказала Таппенс. — Такие штуки я видела в детстве. Ну да, их обычно ставили на верандах. Они, кажется, были у одной из моих теток. Мы называли их Оксфорд и Кембридж. Почти точно такие же. И обвивали их утки… нет, лебеди. У них тоже было это странное отверстие в сиденье, похожее на букву S. В него можно было что-нибудь просунуть. Надо будет попросить Исаака вытащить их отсюда и хорошенько вымыть. И тогда мы сможем поставить их на крытой галерее, как нравится называть ее Томми, хотя мне кажется, что «веранда» здесь подходит больше. Мы поставим их туда и будем наслаждаться ими в теплую погоду.

Она повернулась и направилась к двери. В этот момент одна ее нога зацепилась за выставленное вперед колено Матильды…

— Боже! — воскликнула Таппенс. — Что же я натворила?

А натворила она следующее: ее нога зацепилась за темно-синий табурет, тот свалился на пол и раскололся на две части.

— Ой-ой-ой! Думаю, что Оксфорд потерян для нас навсегда. Придется ограничиться Кембриджем. Оксфорд уже не склеишь — разломы слишком сложные.

Таппенс вздохнула и подумала, что сейчас может делать Томми.

II

А Томми предавался воспоминаниям в кругу старых друзей.

— Мы живем сейчас в странном мире, — произнес полковник Аткинсон. — Я слышал, что ты со своей Пруденс[51] — хотя у нее есть какое-то прозвище… ах да, Таппенс — переехали в сельскую местность. Где-то в районе Холлоуквэй. Интересно, почему вас туда занесло. Какие-то особые причины?

— Дом оказался сравнительно дешев, — ответил Томми.

— Ну, это всегда приятно, не так ли? Как называется ваша усадьба? Ты должен дать мне свой адрес.

— Мы думаем назвать ее «Кедровая сторожка» — там растут прекрасные кедры. Правда, сейчас она называется просто «Лавры», но это отдает каким-то викторианством, нет?

— «Лавры». «Лавры», Холлоуквэй… Признавайся, что ты надумал? Что у тебя там за дела?

Томми посмотрел на пожилое лицо с торчащими белоснежными усами.

— Ведь ты же явно что-то задумал, нет? — сказал полковник Аткинсон. — Ты что, опять на службе у своей страны?

— Для этого я слишком стар, — ответил Томми. — Я уже давно вышел из подобных игр.

— С трудом верится. Это ты просто так говоришь. Или тебе велели так говорить. Ты же знаешь, что о том деле многого так и не узнали.

— О каком деле? — заинтересовался Томми.

— Думаю, что ты или слышал, или читал о нем. Кардингтонский скандал. Он произошел сразу же после другой истории — с этими чертовыми письмами и с подводной лодкой Эмлина Джонсона.

— Ах это, — вздохнул Томми. — Что-то смутно припоминаю…

— Дело, в общем-то, было не в подводной лодке, но из-за нее история привлекла к себе внимание. А потом, понимаешь ли, там были эти письма… И вся история приобрела политическую окраску. Да. Письма. Если б они до них добрались, то многое поменялось бы. Они привлекли бы внимание общества к нескольким наиболее уважаемым людям в правительстве. Просто удивительно, как иногда случаются подобные вещи. Подумать только! Предатели в самой гуще — всегда пользующиеся полным доверием, всегда отличные парни, которых никто не мог бы заподозрить… и все это время… Многое из этого так и не выплыло наружу, — полковник подмигнул. — Может быть, тебя послали туда на рекогносцировку, мой мальчик?

— На какую рекогносцировку? — спросил Томми.

— Ну этот твой дом… Как ты сказал — «Лавры»? Помню, про «Лавры» были какие-то глупые шутки… Не забывай, что сотрудники секретных служб все там перерыли. Они думали, что где-то в доме спрятаны важные улики. Кто-то считал, что их увезли за границу; называли Италию — еще до того, как кого-то стали подозревать. А другие были уверены, что они надежно спрятаны где-то в той местности. Ты же знаешь, что в домах есть и подвалы, и полы из плит, и другие вещи… Знаешь, Томми, мой мальчик, я чувствую, что ты опять вышел на охотничью тропу.

— Уверяю вас, что я больше не занимаюсь подобными делами.

— Тогда о тебе тоже никто так не думал. Помнишь? В начале прошлой войны. Когда ты встретился с этим гансом. С ним и с женщиной с книгой детских стишков в руках…[52] Да. То была блестящая работа. Так, может быть, теперь тебя направили по новому следу?

— Глупости, — возмутился Томми. — Выбросьте все эти идеи из головы. Я уже давно на покое.

— Ты старый лис, Томми. Могу поспорить, что ты гораздо лучше, чем многие молодые. Да. Ты сидишь здесь передо мной с невинным видом, и, я полагаю, тебе не стоит задавать никаких вопросов. Я же не могу заставить тебя выдать государственные секреты… В любом случае присматривай за женой. Ты сам знаешь, что она всегда слишком высовывается. Последний раз еле-еле спаслась…

— Знаете, — ответил Томми, — мне кажется, что Таппенс просто интересует история этого места. Кто там жил и когда. Портреты бывших владельцев и все такое. А потом, она занимается садом; кроме этого, ее ничего не интересует. Сад, цветочные луковицы и все, что с этим связано.

— Может быть, я и поверю тебе, если вы проживете там годик-другой и ничего не произойдет. Но я знаю тебя, Бересфорд, и я знаю нашу миссис Бересфорд. Вместе вы та еще парочка, и готов поспорить, что у вас есть что-то на уме. Хочу предупредить, что если эти бумаги выплывут на свет божий, то произведут фурор в политической жизни, а некоторым людям это совсем не понравится. Правда-правда. А эти люди, которым все это не понравится, сейчас являются незыблемыми столпами моральных устоев! Правда, некоторые другие люди считают их очень опасными. Не забывай об этом. Они действительно опасны, а те, кто не опасен, находятся в постоянной связи с теми, кто опасен. Так что будь осторожен, и пусть твоя женушка тоже побережется.

— Честное слово, — заметил Томми, — эти ваши идеи здорово меня разволновали.

— Волнуйся сколько угодно, но присматривай за миссис Таппенс. Мне она очень нравится. Милая девочка — всегда ею была и будет.

— Только уже не девочка.

— Никогда так не говори о своей жене. Не приобретай такой привычки. Она — единственная из тысячи. Мне просто жаль того, за кем она сейчас охотится. Она ведь тоже на охотничьей тропе?

— Сомневаюсь. Скорее всего, пьет чай с какой-нибудь пожилой дамой.

— Ну, что ж… Пожилые дамы тоже иногда располагают интересной информацией. Пожилые леди и дети до пяти лет. Иногда правду сообщают люди, от которых ее меньше всего ожидаешь. Я мог бы рассказать…

— Я в этом уверен, полковник.

— Правильно, не стоит выбалтывать секреты, — покачал головой Аткинсон.

III

По дороге домой Томми наблюдал из окна поезда за деревенскими пейзажами, проносившимися мимо.

«Интересно, — говорил он сам себе, — действительно интересно. Этот человек всегда много знал. Обо всем. Но что там может быть такого, что имело бы значение именно сейчас? Ведь все уже в прошлом — я хочу сказать, что от той войны уже не осталось никаких тайн. По крайней мере, в наши дни…»

Но потом он крепко задумался. В мире возобладали новые идеи — идеи Общего рынка. Где-то на периферии своего сознания Томми размышлял о внуках и племянниках, о новом поколении — о молодых членах известных семей, которые сейчас оказывались на ключевых позициях, на властных позициях по праву своего рождения. Что, если они вдруг оказались бы нелояльны, если б на них можно было оказать давление, если б у них появились новые символы веры или возрожденные старые — что больше здесь подходит? Англия сейчас находится в странном положении. Ситуация сильно отличается от прошлого. Или она всегда была такой? Или всегда под этой внешне гладкой поверхностью бурлила черная грязь? Никакой речи о кристально-чистой воде под их островом нет и в помине. И в то же время что-то находится в постоянном движении — что-то скользкое двигалось там, где его приходится постоянно подавлять. Но, конечно же, не в такой глубокой провинции, как Холлоуквэй. Ее слава осталась в прошлом, если она вообще существовала. Сначала это была рыбацкая деревушка, которая с течением времени превратилась в Английскую Ривьеру. А теперь Холлоуквэй превратилась в обычный морской курорт, который в августе заполняется отдыхающими. Впрочем, большинство предпочитает поездки за рубеж на условиях «все включено».

IV

— Итак, — произнесла Таппенс, вставая из-за обеденного стола и переходя в другую комнату, чтобы выпить чашечку кофе. — Это было полезно или не очень? Как поживают твои старые друзья?

— Они действительно постарели, — ответил Томми. — А как твоя бабулька?

— Знаешь, пришел настройщик пианино, — начала свой рассказ Таппенс, — а после полудня пошел дождь, так что я с ней не встретилась. И очень жаль, потому что она вполне могла бы рассказать что-нибудь интересное.

— А вот мой старый приятель рассказал, — заметил Томми. — Я был здорово удивлен. Скажи, Таппенс, что ты на самом деле думаешь об этом месте?

— Ты имеешь в виду дом?

— Нет, не дом. Я сейчас говорю о Холлоуквэй.

— Милое местечко.

— А что ты подразумеваешь под словом «милое»?

— Мне кажется, это довольно точное слово. Слово, от которого обычно хотят избавиться, но я не вижу причин этому. Мне кажется, что «милым» называют место, где никогда ничего не происходит, — и не хочется, чтобы что-то там происходило. Где ты ощущаешь радость от спокойствия, которое тебя окружает.

— Ах вот как… Думаю, это связано с нашим возрастом.

— Нет. Я такой связи не вижу. Мне кажется, это все оттого, что приятно знать: есть места, где ничего не происходит. Хотя, должна сказать, сегодня кое-что чуть не произошло.

— Что ты имеешь в виду? Чуть не произошло? Ты опять занималась какими-то глупостями, Таппенс?

— Нет, конечно нет.

— Тогда что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что одна из стеклянных панелей на крыше оранжереи вчера слегка дрожала. Знаешь, как будто ее кто-то дергал. А сегодня она упала практически мне на голову. Вполне могла разрезать меня на мелкие кусочки.

— Но этого не произошло, — заметил Томми, пристально оглядывая жену.

— Нет. Мне повезло. Однако я все-таки здорово испугалась.

— Придется нам пригласить нашу старую папочку-выручалочку. Этого мастера на все руки — как там его зовут? Исаак, правильно? Надо, чтобы он проверил остальные панели; мы же не хотим, чтобы они в один прекрасный день пришибли тебя, Таппенс.

— Мне кажется, что когда покупаешь старый дом, в нем всегда отыщутся какие-то проблемы.

— А ты что, думаешь, с этим домом что-то не так, Таппенс?

— Что, ради всего святого, может быть не так с этим домом?

— Ну, понимаешь, я сегодня слышал о нем довольно странные вещи…

— Странные вещи об этом доме?

— Вот именно.

— Послушай, Томми, это невозможно, — сказала Таппенс.

— Почему же невозможно? Потому что он выглядит таким милым и невинным? Хорошо покрашенным и ухоженным?

— Нет. И хорошо покрашен, и ухожен он только благодаря нам. И невинен тоже. Когда мы его покупали, он выглядел довольно ветхим и запущенным.

— Правильно, отсюда и низкая цена.

— У тебя странный вид, Томми, — сказала Таппенс. — Что произошло?

— Ты же знаешь, что сегодня я встречался со Старым Усачом.

— Ах да, ну конечно же! Он передал мне привет?

— Конечно, передал. И посоветовал тебе побольше беспокоиться о себе, а мне — о тебе.

— Он всегда это говорит. Хотя почему я должна беспокоиться о себе в этом месте, не представляю.

— Кажется, что это и в самом деле место, где надо вести себя повнимательнее.

— На что ты намекаешь, Томми?

Таппенс, а как бы ты посмотрела на то, что он предположил или намекнул — как тебе больше нравится, — что мы находимся здесь не как вышедшие в отставку пенсионеры, а как люди, находящиеся на действительной службе? И что опять, как и во времена дела «Икс или игрек?», находимся здесь на боевом дежурстве? Что нас послала сюда секретная служба для того, чтобы мы что-то выяснили? Чтобы мы выяснили, что не так с этим местом.

— Я не знаю, кто из вас бредил — то ли ты, то ли Старый Усач, если это было его предположение.

— Его. Мне показалось, он абсолютно уверен, что мы выполняем здесь какую-то секретную миссию. Что мы должны здесь что-то разыскать.

— Разыскать? А что именно?

— Что-то, что может быть спрятано в доме.

— Спрятано в доме? Томми, кто из вас сошел с ума — ты или он?

— Тогда я подумал, что он, но теперь не уверен в этом.

— Что же можно найти в этом доме?

— Наверное, что-то, что было здесь спрятано.

— Ты говоришь о кладе? О сокровищах российской короны, которые спрятали в подвале? Да?

— Нет. Я имею в виду не клад. Что-то, что может представлять собой опасность для кое-кого.

— Очень странно.

— Почему? Ты что-то нашла?

— Нет. Ничего я не нашла. Но мне кажется, что это место связано со скандалом, который произошел бог знает сколько лет назад. То есть никто о нем точно ничего не помнит — это то, о чем могла бы рассказывать бабушка или судачить слуги. Например, у Беатрис есть подружка, которая, кажется, об этом что-то слышала. И в нем была замешана Мэри Джордан. И весь скандал был окружен тайной.

— Ну что ты выдумываешь, Таппенс? Ты что, решила вернуться к блестящим дням нашей юности, к тому, что кто-то передал девушке на борту тонущей «Лузитании» какие-то секретные бумаги, и к тем приключениям, которые произошли с нами, когда мы охотились за таинственным мистером Брауном?[53]

— Боже, это было так давно, Томми… Тогда мы называли себя «Молодыми авантюристами». Теперь все это кажется сказкой, правда?

— Нет. Совсем не кажется. Все это случилось в реальности. Множество вещей могут быть вполне реальными, хотя тебе и трудно в это поверить. То, что случилось в этом доме, произошло лет шестьдесят-семьдесят назад. А может быть, и еще раньше.

— Так о чем же говорил Усач?

— О каких-то письмах или бумагах, — ответил Томми. — О чем-то, что могло привести — или привело — к серьезной политической нестабильности. О ком-то, кто занимал ключевой пост, хотя не должен был его занимать, и о каких-то письмах и бумагах, которые точно прикончили бы его, если б в то время выплыли на поверхность. Масса интриг, и все они происходили годы и годы назад.

— Во времена Мэри Джордан? Звучит очень маловероятно, — усомнилась Таппенс. — Томми, ты, должно быть, заснул в поезде по пути домой и все это тебе приснилось.

— Может быть, и так, — согласился ее муж. — Звучит все это действительно невероятно.

— Знаешь, я думаю, что осмотреться не помешает, — сказала Таппенс, — уж коли мы здесь поселились… — Она оглядела комнату. — Мне кажется, что здесь ничего не спрячешь, а тебе, Томми?

— Дом вообще не похож на место, где можно что-то спрятать. Да и с тех пор тут перебывала масса людей.

— Ну да. Насколько я понимаю, одну семью сменяла другая. Если что-то и спрятали, то или в мезонине, или в подвале. Или под полом веранды… Да где угодно.

— В любом случае это будет здорово, — продолжила Таппенс. — Знаешь, когда нам нечем будет заняться, а спины станут разламываться после высадки цветочных луковиц, мы займемся этими поисками. Серьезно, начиная, как и положено, с вопроса: «Если б это был я, то куда решил бы их спрятать, чтобы никто не смог бы обнаружить?..»

— Не думаю, чтобы здесь было нечто, что еще никто не обнаружил, — сказал Томми. — Со всеми этими садовниками, перестройками и разными семьями, которые здесь жили… Да еще вспомни про агентов по недвижимости и всех остальных.

— Знаешь, никогда ничего нельзя знать наперед. Они могут быть спрятаны в каком-нибудь чайнике.

Таппенс поднялась, подошла к камину, встала на стул и взяла фаянсовый чайник. Сняв крышку, заглянула внутрь и объявила:

— Здесь ничего нет.

— Самое неподходящее место, — сказал Томми.

— Ты что, думаешь, — сказала Таппенс голосом, в котором было больше надежды, чем уныния, — что кто-то попытался избавиться от меня и ослабил панель в потолке теплицы, чтобы та упала прямо мне на голову?

— Маловероятно, — ответил Томми. — Скорее уж это было направлено против старины Исаака.

— Ты меня разочаровал, — произнесла Таппенс. — Мне хотелось бы думать, что я была на волосок от смерти.

— Но все равно, давай-ка поосторожнее. И я тоже постараюсь не выпускать тебя из виду.

— Вечно ты меня оберегаешь, — заметила Таппенс.

— И это замечательно. Ты должна быть счастлива, что твой муж так о тебе беспокоится.

— А в тебя в поезде никто не стрелял? Никто не пытался взорвать рельсы? Нет? — поинтересовалась Таппенс.

— Нет, — ответил Томми. — Но в следующий раз, когда соберемся поехать куда-нибудь, надо будет обратить внимание на тормоза… Нет, все это не лезет ни в какие ворота, — добавил он.

— Конечно, не лезет, — согласилась Таппенс. — И тем не менее…

— Что «тем не менее»?

— Мне даже нравится поразмышлять об этом в таком ключе.

— О том, что Александра убили, потому что ему было что-то известно? — спросил Томми.

— Он действительно знал что-то о том, кто убил Мэри Джордан. Это один из нас… — Внезапно лицо Таппенс осветилось. — Из нас… — повторила она с ударением. — Нам необходимо узнать все «о них». О тех, кто жил в этом доме в прошлом. Мы с тобой должны раскрыть убийство. Окунуться в прошлое и раскрыть его. Узнать, где и почему оно произошло. Мы ведь еще не пытались посмотреть на это дело под таким углом.