Эфраим Ибарра сидел в самой глубине церкви на скамье рядом с Мэри. Над их головами послеполуденный свет, проникая сквозь розетту на южной стороне, заливал все вокруг оранжевым и красным. Облитые оранжевым светом архангелы висели над ними, неподвижные и таинственные.

– Не хочу вспоминать, что они со мной сделали, – тихо сказал Ибарра. – Мне придется давать свидетельские показания?

– Не знаю, – сказала Мэри.

Ибарра с сомнением покачал головой, вытер глаза и посмотрел на нее с невероятной беззащитностью.

– Я теперь такой хрупкий. Мне кажется, если я ударюсь об угол, то рассыплюсь… – Он растопырил пальцы одной руки, а затем сжал ее в кулак, наклонился и мягко постучал по спинке скамьи. – Во мне так много ненависти. Не могу поверить, что он отправил меня сюда пострадать за него.

– Кто? – осторожно спросила Мэри.

– Мой брат. Я же говорил – брат.

– Да.

– Он сказал, мне нужно отдохнуть. У него, мол, есть лишний билет, которым сам он не может воспользоваться. Велел мне позвонить Ярдли, когда я приеду, и представиться. Я никогда не уезжал далеко из Аризоны, только в детстве. И свалял дурака. Мне что-то во всем этом не нравилось, но хотелось уехать… Проблемы с женщинами. Вырваться из Прескотта, добраться до Лос-Анджелеса, улететь в Эспаньолу по билету брата… казалось, это именно то, что мне нужно.

Мэри молча слушала, чувствуя присутствие невообразимых чужаков над их головами. Ей представлялось, что они подслушивают, беспристрастно оценивая их высшим, нечеловеческим разумом.

– Он всегда заботился обо мне. С детства. У нас разные матери. Он на шесть лет старше. Наших родителей больше нет. Все умерли. – Глаза Ибарры широко раскрылись, он словно умолял Мэри понять. Она кивнула и коснулась его руки. Он медленно подвинулся к ней, как ребенок, ищущий утешения.

– Он убил нашего отца. Когда мы были маленькие. Ему было двенадцать или тринадцать, а мне пять или шесть. Наш отец был плохим человеком, чудовищем… С более светлой кожей, чем у нас, чем у моей мамы. Он говорил, что поэтому он лучше. И всячески обзывал мою мать. А нас заставлял называть его «сэр». Эмануэль заставил меня поклясться никогда никому не рассказывать. Но теперь я плюю на все эти клятвы. Отец убил мать, мою, не его, не мать Эмануэля; не знаю, что с ней случилось. Мою мать звали Хейзел. Думаю, мне было четыре.

Я помню. Мы с братом пошли в спальню. Я плакал, потому что хотел к груди. Она все еще кормила меня грудью. Так ей казалось правильно.

Мэри не стала включать диктофон планшета. Для судебного рассмотрения это не требовалось.

– Она лежала на кровати. Вся изрезанная. Возле нее Сэр с большим ножом. Такой большой охотничий нож со стальным лезвием. Он разрезал ее… блузку. Я помню ее груди, большие груди, они вывалились наружу. Изрезанные. Помню, как капали кровь и молоко. О Господи. Эмануэль вытащил меня оттуда и закрыл дверь, и мы кинулись прятаться. Тогда он заплакал. Не помню, что сделал я. После этого мы переехали в Аризону. Свою маму я больше не видел.

Сэр больше так и не женился, но были другие женщины, некоторые относились к нам дружелюбно, а некоторые нет. А когда рядом не было других женщин… – Эфраим коснулся ее руки; его рот был открыт, словно он не мог дышать. Втянул воздух. – Он использовал меня. Он использовал и Эмануэля, но чаще меня. Называл меня дочкой. Мне было пять или шесть. Я мало помню. Это делает его чудовищем – то, что он делал со мной?

Мэри подтвердила.

– Как-то ночью Эмануэль пришел за мной, и мы сбежали. Мы пошли в другое место, в учреждение. Там нам дали разные имена, и мы отправились в разные семьи. Прежде чем нас разделили, он сказал мне: «Я сделал это ради тебя. Пока папа спал, я взял его большой нож и зарезал его, как он – Хейзел. Не говори никому, никогда. Я всегда буду защищать тебя».

Эфраим снова вытер глаза и уставился на мокрые пятна на костяшках пальцев.

– Он сменил имя. Его усыновила пара по фамилии Голдсмит, и он называл их мамой и папой. Я жил с семьей в Аризоне, он в Бруклине. Мы не часто виделись. Я гордился им. Тайком читал его стихи. – Ибарра поднял взгляд на ангелов, полуприкрыв глаза. – Вы не знаете, почему он так со мной поступил?

– Не вполне, – призналась Мэри. – Возможно, хотел ввести в заблуждение ЗОИ. Возможно, не догадывался о последствиях. Он был дружен с Ярдли.

– Не представляю, как вернусь домой, – сказал Ибарра. – Не могу представить, как стану сидеть у себя в квартире, один.

– Вы пройдете коррекцию, – сказала Мэри. – Это необходимо каждому, кто побывал под «венцом».

Ибарра слабо отмахнулся от этого предложения.

– Меня такие вещи не привлекают.

– Этим можно бы исправить положение, – сказала она.

Ибарра твердо помотал головой.

– Я справлюсь – или не справлюсь – сам, – сказал он.

Она не стала дальше уговаривать его. Они сидели в тишине церкви, розовые и оранжевые солнечные лучи пробивались сквозь пыльный воздух над их головами и утыкались в дальний угол притвора. Она почувствовала на своих ребрах руку и локоть Эфраима и задалась вопросом, что он делает, ведь, конечно, не щупать же он ее пытается; затем он отстранился, держа что-то в руке.

Он встал.

– Вы же зои. Я знал, что у вас должно быть оружие, – сказал он. Затем поднял пистолет в правой руке, осмотрел его, снял с предохранителя и направил себе в грудь.

– Господи, нет, – выдохнула Мэри, не смея двинуться к нему.

– Вряд ли я это сделаю, – сказал он. – Я запомню, каково это было… Я вспоминаю все больше. – Оружие в его руке дрожало. Он поднял пистолет к голове. Мэри медленно встала и протянула руку.

– Пожалуйста, не приближайтесь, – сказал Эфраим. Он шагнул в проход и повернулся к передней, потом к задней части церкви. – Меня заставили задуматься обо всем плохом, что я когда-либо делал. Меня заставили переживать это снова и снова. Затем стало еще хуже. Я вспомнил то, чего никогда не делал. Я чувствовал боль, какой никогда не знал, эмоциональную боль, физическую боль. Кто сказал, что боль забывается? Я ее помню. Надо просто нажать на нужную кнопку, верно?

– Нет, – сказала Мэри. – Нас доставят домой. Вы пройдете коррекцию.

– Я вспомнил мать и то, что тогда увидел. Она сказала, что мне следовало спасти ее. Пришел Сэр и помог ей истязать меня. Эмануэль тоже был там. Они сказали, что я ничтожество. – Лицо Эфраима было мокро от слез, они оставляли пятна на рубашке. Мэри ошеломленно наблюдала, как морщины на его лице становятся все глубже, словно страдание высасывало из него все соки. Он с силой прижал пистолет к виску. – Я просто нажму на курок?

– Нет, – сказала она тихо. Кто она такая, чтобы лишать его этого последнего утешения? Как она способна понять его, если никогда не бывала под «венцом»?

– Это была ошибка, верно? – спросил Эфраим. – Это со мной сделали по ошибке.

– По ошибке, – подтвердила Мэри.

Он опустил левую руку и прислонился к скамье, затем медленно попятился к выходу из церкви, сделал несколько неуверенных шагов, отдохнул, перешел на другую сторону прохода, отдохнул; при этом пистолет оставался в его правой руке, прижатый к виску.

За церковными стенами Мэри услышала низкий мерный гул.

– Это за нами, – сказала она.

– Я не хочу помощи, но не могу справиться с этим сам, – сказал Эфраим. – Мне запустили в голову сороконожек. Они ползали там, глазели на мои мысли и кусали меня всякий раз, когда им не нравилось, что́ я думаю. Словно в уши заливали горящий бензин. Я чувствовал, как мой мозг вскипает.

Мэри прикоснулась к своим щекам. Они тоже были влажными.

– Вы не заслужили ничего этого, – сказала она. – Прошу вас!

– Если я останусь жить, это не причинит вам такой же боли, потому что это не будет полным провалом, – сказал Эфраим, его голос в церкви был едва слышен. – Но будет больно мне.

– Не сдавайтесь, – сказала Мэри. – Пожалуйста, не сдавайтесь. Это всего лишь воспоминания. Это можно исправить. Коррекция способна помочь.

– Я перестану быть собой, – сказал Эфраим.

– Вы хотите оставаться человеком, носящим в себе такую боль?

– Я хочу умереть.

– Это будет несправедливо. Вам надо поехать домой и… постоять за себя. Узнать, почему твой брат так поступил.

– Он всегда защищал меня, – сказал Эфраим.

– Вы должны убедиться, что справедливость восторжествовала, – сказала Мэри. Ей казалось, что вся ее философия рушится перед лицом этого примера неадекватности людской законности, ужасной силы извращенного закона.

– Я никому ничего не должен, – возразил Эфраим.

– Должны – себе, – сказала Мэри. Она надеялась, что он не заметит ее собственной неуверенности. – Пожалуйста.

Эфраим был каменно неподвижен. Долгую минуту, пока рев воздушного судна за стенами церкви нарастал, он стоял в самом начале прохода, ведущего к двойному алтарю под освещенным окном.

Затем он опустил пистолет. Его лицо расслабилось, а голова завалилась набок.

– Я должен спросить его, – сказал он. – Я спрошу его, почему он так со мной поступил.

Мэри медленно подошла к нему и попыталась забрать пистолет из его руки. Он вдруг резко отстранился, в глазах светилось отчаяние.

– Я верну его вам, но обещайте… если я попрошу его у вас снова, если не выдержу, вы позволите мне сделать это?

Мэри убрала руки.

– Пожалуйста…

– Обещайте. Зная, что выход есть, я смогу вынести остальное. Но если мне предстоит всегда помнить…

– Хорошо, – сказал словно бы другой голос внутри ее. – Обещаю. – Она вздрогнула, услышав эти слова, увидев внутри себя того, кто их произнес: высокого и черного как ночь. Ее высшее и лучшее «я». Молодая женщина восточного типа осталась; но, как мать становится дочерью своего ребенка, приняла это новое, доверилась ему.

Эфраим опустил глаза и протянул ей пистолет.

– Уберите его так, чтобы я не видел его, но знал, где он.

Она глубоко вздохнула и положила пистолет обратно в карман.

– Они уже тут? – слабым голосом спросил он.

– Летят, – сказала Мэри. Она обняла его, потом взяла за плечи и оттолкнула на расстояние вытянутой руки. – Оставайтесь внутри. Задержитесь здесь на минуту.

Выйдя из главных дверей, она заморгала от яркого солнечного света. Сулавье и Шарль стояли на краю делянки с хрустальной травой за церковной лужайкой и белой подъездной дорогой из песка и гравия. Они смотрели на северо-запад, прикрывая ладонью глаза.

Сулавье повернулся и помахал рукой.

– Думаю, это ваши, – крикнул он издалека.

Зеленая с темно-серым «Стрекоза» выскочила из-за массивных, похожих на кристаллы кальцита домов и зданий Терье-Нуар, на весу ее удерживали широкие двойные лопасти, вращающиеся на центральной оси, двигалась она быстро и точно, то припадая вниз, то зависая, нос напоминал морду жука. Мэри помахала рукой. «Стрекоза» обогнула церковные земли и завалилась на бок, как разворачивающаяся в воздухе птица. Волна теплого воздуха ударила Мэри в лицо, взметнула волосы; низкий настойчивый рокот лопастей успокаивал и обнадеживал.

На подкрылках снизу выделялись надпись «Береговая охрана» и звезда, светло-серые с черным контуром.

«Стрекоза» приземлилась на церковной лужайке между Мэри и Сулавье. Широкие лопасти винта замедлили движение и поднялись вертикально, как мечи в салюте. Из бокового люка ловко выпрыгнула женщина-пилот и побежала к ней по траве.

– Мэри Чой? – спросила она, тяжело дыша, снимая шлем.

– Да, – сказала Мэри.

– У нас есть три минуты до того, как эспаньольские воробьи устроят на нас охоту. Хотите присоединиться? – Пилот нервно переминалась с ноги на ногу, поглядывая на небо. Ее помощник, второй пилот, развернул летательный аппарат и держал Сулавье и prêt’ savant на прицеле.

– Это свои, – крикнула ему Мэри. Второй пилот на волосок опустил пистолет и знаком предложил мужчинам пройти к дверям церкви.

– Федеральная защита общественных интересов и береговая охрана Соединенных Штатов передают свои приветствия и приглашение, – сказала пилот и улыбнулась, все еще настороженно озираясь. – Начальство сказало, ты трансформант. А ты просто шикарна!

Мэри оставила комплимент без внимания.

– Нас здесь двое.

– Согласно плану. Он способен передвигаться?

– Думаю, да.

– Кто-то из них? – Она указала на Сулавье и Шарля.

– Он в церкви.

– Выводите, и мы его погрузим.

Мэри и помощник пилота вошли в церковь и вернулись с Эфраимом Ибаррой. Сулавье молча стоял возле церковной дорожки, не пряча руки за спину и внимательно наблюдая за пилотом.

– Так ты от «дядей»? – услышала Мэри вопрос пилота.

– Да, – ответил Сулавье.

– Тяжеловато тут, верно?

Он ничего не ответил. Когда Ибарра поднялся на борт «Стрекозы», Мэри подбежала к Сулавье.

– Если надо выбирать между изгнанием и наказанием, может, вам лучше отправиться с нами, – сказала она.

– Нет, спасибо, – сказал он.

– Полетели, – поторопила пилот, поднимаясь на борт через боковой люк.

Шарль стоял позади Сулавье, захваченный происходящим.

– Конечно, – сказала Мэри. – У вас здесь семья.

– Да. Здесь я знаю, кто я.

Мэри оглядела его с острым всплеском беспокойства.

– Спасибо. – Она пожала протянутую ей руку, шагнула к нему и крепко обняла. – Слов благодарности недостаточно, Анри.

Сулавье натянуто улыбнулся.

– Королева ангелов, – сказал он. – Моя совесть.

Она отпустила его.

– Вам следует здесь править, а не Ярдли.

– Боже упаси, – возразил Сулавье, шарахнувшись, словно ужаленный пчелой. – Я бы стал таким, как все они. Эспаньольцами нелегко управлять. Мы сводим правителей с ума.

– На-а-борт! – прокричала пилот из «жукоглазой» кабины.

Мэри подбежала к люку, когда лопасти винта уже опустились и начали вращаться. «Стрекоза» быстро поднялась – ремни безопасности обхватили ее поперек живота, – Мэри смотрела в окно люка. Сулавье и Шарль стояли на белой гравийной дорожке, ведущей к церкви Джона Д’Арквиля, две игрушечные фигурки рядом со стильной композицией из огромных костей. Она посмотрела на Эфраима, удерживаемого в кресле ремнями; его лицо ничего не выражало, как лицо ребенка. Казалось, он снова заснул.

– Воробьев пока нет, – весело сказала пилот с левого переднего сиденья. – До Майами девяносто минут.

Акведук и долина Терье-Нуар, широкие зеленые и коричневые холмы, горы, водохранилище, северный берег и, наконец, сам остров остались позади, теперь их было не разглядеть.