От площади до дворца было пятьсот шагов, в обратную сторону, понятно, столько же. А дальше необходимо было только площадь перейти – еще пятьдесят шагов. Седлать коней для себя и своей свиты князь Войномир не велел, хотя бы отсутствием лени он хотел отделить себя от бояр как можно дальше. Пусть это и внешняя форма, тем не менее, она в глаза бросается. Но бургграф воевода Славер взял для охраны и для солидности охрану из полусотни стрельцов, что прибыли вместе с князьями на остров, и полусотни своих воев. Эта сотня конным строем взяла князя и его сопровождающих в прямоугольное окружение, причем, стрельцы, согласно приказу бургграфа, сразу вытащили луки из налучья, и наложили на тетиву по одной стреле, показывая свою готовность произвести при необходимости выстрел без промедления. А о быстроте, с которой славянские стрельцы действуют, складывали сказки. Это служило предостережением тому, кто задумал бы недоброе. И таким строем все двинулись в сторону храма, перед которым вои остановились, и расступились, рассредоточиваясь полукругом по площади, пропуская Войномира с Дражко, Славером, Волынцом и Ставром к дверям храма Яровита. Бояре совета, как доложили Войномиру, были там уже в полном составе, ждали только прибытия самого князя, чтобы начать службу, и потому стрельцы никого постороннего на службу не допускали. Вообще-то это было вопреки обычаю, потому что на праздничную службу приходили все желающие. Но в Коренице было еще два храма, и желающих вежливо, только замахиваясь острием копья, но никого не подколов, отправляли туда. Тот же обычай говорил, когда служба проходила при участии князя, посторонних на нее не допускали из-за мер безопасности. Впрочем, так было только в Арконе, где княжеские службы всегда раньше и проходили. Но Славер решил, что и здесь должно быть все так же, как там, и передал свои распоряжения верховному волхву храма Яровита.

Таким образом, выход Войномира показался всем и торжественным, и грозным. Что могут стрелы стрельцов, в городе понимали, кажется, все, как все знали, какое малое время требуется стрельцу на прицеливание. В сложной обстановке стрелец вообще не прицеливается, как обычно. То есть, он не оттягивает правой рукой тетиву с наложенной на нее стрелой в сторону глаза, а эту тетиву просто держит у глаза, как и стрелу, и выбрасывает вперед, в сторону цели, только левую руку вместе с луком, словно пальцем в кого-то показывая. Это сокращало время прицеливания втрое, хотя, конечно, влияло на саму прицельность. И такая охрана пугала бояр, не входящих в боярский совет, и потому оставшихся на улице, и их людей, изначально пожелавших отстоять службу в этом храме. И никто не решился возразить, когда его не пропускали, и направляли в другой храм. Стараниями бояр слух о том, что новый князь будет творить власть жесткую и даже жестокую, разлетелся быстро, и многих заставил содрогнуться, и подумать о своем неясном будущем, темно связанным с мутным прошлым. Это было как раз то, что требовалось князю Войномиру, и что он просил обеспечить бургграфа и воеводу Славера. Славер впечатление умел создавать. Внешние атрибуты и общее настроение, по мнению князя, должны были сыграть свою немаловажную роль в наведении порядка на Руяне…

* * *

Верховный волхв храма Яровита, видимо, предупрежденный храмовой прислугой, состоящей из молодых волхвов, встретил князя Войномира и его сопровождение в небольшом притворе позади тяжелых входных дверей, которые кто-то мог бы назвать и настоящими крепостными воротами. Волхв по случаю праздника был в белом облачении, вышитом золотыми и зелеными нитками, которыми обозначался традиционный растительный орнамент. Удар тяжелого посоха в пол был произведен волхвом одновременно с легким поклоном. Но это был поклон вежливости, а не подобострастия. Точно таким же поклоном ответили волхву Духославу и вошедшие. Но удар посоха в пол был, видимо, и сигналом, который распахнул сдвоенные двери главного, внутреннего входа в храмовое святилище. Войномир ожидал увидеть за дверью молодых волхвов, которые дверные створки и распахивали. К удивлению князя, за дверьми никого не было, и двери распахнулись словно бы сами собой, управляемые только мыслью верховного волхва, и повиновались удару посоха в пол. Конечно, Войномир был только человеком своего времени, и верил в то, что в храмах могут твориться чудеса. И это открывание дверей он отнес к первому из чудес. И не сомневался, что ему сегодня предстоит встретиться с еще несколькими. Служба для того и проводится, чтобы произвести впечатление на людей, на ней присутствующих. И это впечатление впоследствии будут связывать с именем верховного волхва Яровита. И сам Духослав, и князь Войномир хорошо знали, что любая маленькая деталь потом обрастает слухами, и несуществующими подробностями, в которые все начинают верить, как в свершившийся и всеми видимый факт. И из таких мелочей потом складывается общее большое впечатление, дающее характеристику верховному волхву и его храму на многие годы вперед.

Войномир никогда прежде не был на службе в храме Свентовита в Арконе, но был уверен, что и в том храме маленькие чудеса творятся каждый праздник. Сейчас, в отсутствие князя, наверное, они не такие впечатляющие, как бывали раньше. Да и настроение у верховного волхва храма Свентовита должно быть не праздничным. Тем не менее, Вандал чем-то привязывает к себе множество людей. Причем, людей, прошедших и сухопутные и морские сражения, и многажды встречавшихся со смертью. Этих людей бывает трудно удивить и запугать, но Вандалу это удается на протяжение многих лет. А теперь верховный волхв Яровита пытается отобрать у Вандала первенство. Значит, предположил князь, будет творить какие-то невиданные чудеса. Сам верховный волхв Свентовита об этом, надо полагать, хорошо осведомлен, и, в свою очередь, даже в отсутствие на службе князя острова, постарается сделать что-то такое, о чем будут долго говорить…

Войномир со свитой стоял перед распахнутыми дверьми, и пожелал войти в них, но почувствовал, что князь-воевода придержал его за рукав, и остановился. Видимо, и сам Духослав желание князя войти в святилище уловил, и потому поспешил войти первым. Согласно законам бодричей, все храмы княжества обладают правами экстерриториальности, то есть, де-факто[37] не являются абсолютной территорией княжества. А это значит, что на территории храмов правит не князь, а верховный жрец. Духослав был в этом храме хозяином, и потому прошел в святилище первым, и этим неуважения к Войномиру, согласно закону, никак не проявил.

И только после этого Дражко, лучше знающий, как себя в храмах вести, подтолкнул Войномира под тот же локоть. У себя на родине князь Войномир, конечно, посещал капища, и участвовал в службах и праздничных, и будничных, проводимых перед каким-то важным мероприятием, например, перед важной битвой. Но восточные славяне не строили храмов. И в капищах были свои обычаи, как и боги, слегка отличные от обычаев и от богов западного славянства, хотя во многом выполняющие те же самые функции.

Князь со свитой вошел в большое святилище, в котором вообще не было окон, тем не менее, освещение откуда-то сверху проникало достаточное, чтобы все хорошо видеть, и различать. По крайней мере, то, что находится недалеко. И только углы святилища и дальние стены казались затемненными.

Первое, что бросилось в глаза князю Войномиру, это целая толпа бояр, с частью которых он уже успел познакомиться и даже поговорить. Все они стояли в большой нише боковой стены. В стене напротив находилась другая ниша, но там стояло несколько волхвов с факелами в руках. За их спинами находились какие-то носилки, стоящие на скамьях. У восточных славян так ставят только носилки с умершими, но здесь были, видимо, какие-то свои обычаи и правила. Все-таки храм отличался от капища и внешне, должен был отличаться и службами. Причем, что Войномира удивило, почти все молодые волхвы были вооружены. Доспехов не имели, но на поясе носили мечи в ножнах, а около ног держали не обычные круглые, какие носят вои, а овальные, вытянутые, и сильно зауженные книзу щиты. А на главной стене святилища висел громадный размерами, но точно такой же вытянутый, формой напоминающий перевернутую каплю, щит, весь покрытый золотыми, видимо, тонкими пластинами с какой-то сложной мелкой, и потому издали неразличимой чеканкой.

Привычный к тому, что в капищах всегда стоят во множестве деревянные истуканы, и наслышанный про такого же истукана в главном храме Арконы, где идол Свентовита имеет четыре лица[38], князь Войномир поискал глазами истукана и здесь. Но в этом храме истукана не было, хотя сама площадь и высота святилища, казалось бы, просто просили поставить истукана в центре. Это слегка удивило князя. Он не понимал, кому здесь возносятся молитвы.

Князь-воевода, добровольно взяв на себя роль учителя и проводника, опять потянул Войномира за локоть, предлагая войти в нишу, и остановиться спиной к боярам, лицом к святилищу. При этом князья подставили боярам свою спину, что само по себе в данной ситуации было не лучшим вариантом соблюдения безопасности. Но между ними и боярами встали, расправив широкие плечи, волхв Ставр, бургграф воевода Славер и сотник Волынец. И это казалось Дражко надежной защитой, несмотря на то, что защита эта тоже стояла спиной к боярам. Но бояре находились в глубине ниши, в нескольких шагах. А гулкие полы храма каждый шаг фиксировали звуком. Да и смелости боярам для открытого нападения на князя, скорее всего, не хватило бы. В храм заходить с оружием, как считалось, мог только сам князь и его ближайшее окружение. Да еще сами волхвы. Всем остальным иметь оружие запрещалось под страхом смерти. Но пронести под одеждой кинжал, когда знаешь, что тебя никто не посмеет обыскать, было делом не сложным. И потому между собственной спиной, лишенной глаз, и людьми, ждущими гнева и наказания князя Войномира, возможно даже, смертельного наказания, выставление своих надежных охранников, выглядело естественной мерой. В принципе, Дражко не верил, что кто-то из бояр лично сможет поднять на князя руку, хотя были среди них и люди достаточно строптивого и даже решительного нрава. Но такие люди как раз наименее склонны к нанесению удара исподтишка. Опасность представляли те, кто будет действовать чужими руками или так, чтобы остаться незамеченным и ненаказуемым. Боярам есть, что терять. А терять они ничего не желают. Ни жизнь, ни богатство, ни возможность продолжать обогащаться за счет княжеской казны, которую они попросту обворовывают, становясь даже богаче своего князя. И страх, который уже нагнал на бояр Войномир, может сделать их решительными. И даже может их, всегда разобщенных, всегда один другому завидующих, собрать воедино для сопротивления Войномиру и его мерам.

Дражко стоял рядом с молодым князем острова, и старательно прислушивался, стараясь осознать и прочувствовать происходящее у себя за спиной. Словно бы мысли бояр пытался прочитать. Еще при входе в нишу князь-воевода коротким взглядом воина посмотрел, и запомнил, кто и где стоит. На добрых полшага впереди всех находился представитель Арконы боярин Пламен, который казался Дражко наиболее опасным для всех. Но опасным в открытой борьбе. Подлости от Пламена ждать было трудно. Рядом с Пламеном, чуть отступив в глубину, расположился с закрытыми глазами столетний боярин Улич. Удивление вызывало уже то, что Улич на своих ногах стоит. От него опасности ожидать вообще не стоило. Он, скорее всего, даже и не понимал, что на Руян приехал новый владетельный князь. Мысленно Дражко оценивал и других бояр, стоящих в полумраке ниши. И потому мало присматривался к праздничной службе. Князь Войномир, для которого такая служба была в диковинку, напротив, бояр, словно бы и не заметил, и все свое внимание сосредоточил на верховном жреце Яровита, который обходя все святилище вдоль стен, завершал уже третий полный круг, что-то бормоча себе под нос, очевидно, праздничные молитвы, отдаленно похожие не песни, в каждом из четырех углов припадая на оба колена и вознося руки и лицо кверху. То ли ему подпевая, то ли что-то самостоятельное выводя, пели в нише напротив и младшие волхвы. Последний круг Духослав завершил перед висящим на стене щитом, приблизился к нему, и поклонился.

– А где сам Яровит? – шепотом через плечо поинтересовался Войномир у князя-воеводы.

– Он – везде. И в воздухе, и в стенах, и в тебе, и во мне, и в Духославе. И в каждом здесь присутствующем. Яровит вездесущ и всемогущ. Как человек не может существовать без солнечного света, так же не может существовать без Яровита.

– А истукана здесь нет?

Вопрос был не праздным. Как всякому язычнику, князю хотелось видеть бога осязаемым.

– Есть, но он спрятан в нише за щитом, – внятным шепотом ответил Дражко. – Я сам его ни разу не видел, но говорят, что он из чистого золота сделан. И щит его защищает. К щиту прикасаться никто не имеет права, даже верховный волхв, а к истукану даже прикасаться опасно. Кто прикоснется, того ждет скорая ужасная смерть. Потому его и защищают щитом. Прикосновение к щиту считается опасным действием, тревожащим Яровита. Только когда враг подступает под стены города, щит снимается со стены храма, и младшие волхвы проносят его вокруг городских стен. Верховный волхв идет впереди, и гимны Яровиту поет. А на щите – глаз Бога. Он все видит, и тогда защищает Кореницу и весь остров. И взглядом своего глаза способен испепелить врага. Для этого щит требуется поднять на стену. Насколько я знаю, этого еще ни разу не делалось. Надеюсь, Яровит вообще никогда не допустит врагов до городских стен. А вообще щит снимали только однажды во время войны с данами. Даны после этого отступили, даже не попытавшись ни одни городские ворота разбить, хотя имели с собой стенобитные машины, и даже камни для них привезли. Правда, еще говорят, их спугнул большой сильный полк из Арконы, что подходил под стены. Вандал своих викингов прислал. А потом дан разбили в большой сече. Боярин Пламен, что полк по приказу Вандала привел, тогда войском командовал. Он в те времена еще и боярином не был, только воеводой. Это было еще до того, как я в княжество приехал. И я знаю об этом только из рассказов. И кто знает, то ли Пламен данов напугал, то ли Яровит. Кто как говорит…

Князь Войномир слушал князя-воеводу, а сам наблюдал за службой. Духослав тем временем трижды ложился ниц пред щитом, и трижды вставал, не переставая творить молитвы. Только теперь уже не просто шептал их, а говорил членораздельно и почти громко, и только величина святилища не позволяла князьям разобрать слова.

– О чем, интересно, он Яровита молит? – спросил Войномир, недовольный тем, что не может понять слов молитвы волхва.

– Как положено перед заседанием боярского совета – о наделении советников разумом на благо острова. Когда круги по храму накручивал, молил за камень Алатырь, покровитель Руяна. Сегодня праздник этого камня. Сейчас за боярские головы молится. Потом нас всех позовет. Наш Яровит ведь не только бог воинов, но еще и бог Ярило, значит, и плодородие тоже он отвечает, а через две Поладеницы весна наступает, скоро пахари в поля выйдут. Духослав будет при всех молить Яровита о пахарях, чтобы никто не помешал им землю обработать. А позже, двадцать шестого Белояра[39], в день Китовраса[40] и истины, будет новая служба. Духослав будет просить Яровита даровать пахарям богатый урожай. Пойдем, волхв посох поднял – зовет всех. Нужно будет встать у него за спиной. Сейчас ты в службе будешь участие принимать.

При последних словах, произнесенных уже громче, Дражко бросил короткий взгляд через плечо на сопровождающих. Они поняли, что он обратился, в том числе, к ним, И даже особенно к ним, и ни на шаг не отстали, все так же разделяя двух князей и бояр своими спинами, готовые в любое мгновение развернуться, и выхватить мечи. Волхв Ставр меч никогда не носил, но, как говорили, его длинный и тяжелый посох много раз позволял ему отбивать и копейную, и мечную атаку, которые в жизни разведчика всегда допустимы, несмотря на волховской сан. И вообще Ставр никогда смирением не отличался, хотя обычно старался казаться беспристрастным, и даже маловнимательным.

Все присутствующие на службе, и князья с окружением, и бояре, прошли вперед, и остановились за спиной волхва, который снова лег перед щитом ниц, и не переставая твердил какую-то невнятную песнь-молитву. И только молодые волхвы в нише противоположной стены задернули занавеску, отделяясь от святилища, и не вышли. Но петь там не перестали. А когда волхв встал, и поднял руки кверху, оставив на полу свой посох, откуда-то с потолка раздался вдруг голос, невозможный для человека. Человеку, чтобы голос стал таким могучим и громким, требовалось бы кричать изо всех сил. А этот голос был спокойным и мощным, властным, и убеждающим, и даже эхо от него гуляло под высоким потолком:

– Я бог твой, я тот, который одевает поля муравою и листвием леса; в моей власти – плоды нив и дерев, приплод стад и все, что служит в пользу человека: все это даю чтущим меня, и отнимаю от отвергающих меня[41]…

Князь Войномир смотрел не в потолок, с которого раздавался, казалось, голос, а в щит, обшитый листовым золотом. В центре щита, на месте обычного умбона на золоте было вычеканено изображение солнца, и в центре солнечного круга располагался глаз. Войномиру казалось, что глаз этот смотрит прямо на него, но не испепеляет, а дает силы, вдохновляет.

Волхв опять упал ниц перед щитом. При этом звучно ударился лбом о пол, но, кажется, сам этого не заметил. Крепкий, наверное, лоб имел. И даже язык себе при ударе не прикусил. Прошептал еще одну молитву, после чего поднялся, шагнул под щит, где был установлен низкий столик, на котором лежал мех с вином, поднял с пола лежащее здесь же копье, и проколол мех. Здесь же, на том же столике стояла подставка под большой, окованный черненым серебром рог, Духослав взял рог двумя руками, подставил под струю, бегущую их меха, и наполнил до края. После чего поднял рог перед собой, и, перешагнув через свой посох, двинулся прямо к Войномиру.

– Это освещенное Яровитом вино, княже, если бог посчитает тебя достойным власти, даст тебе и всему княжеству силы противостоять всем невзгодам.

– А если не посчитает? – спросил Дражко.

– Такого случая я не слышал. Но, если не посчитает, то, скорее всего, убьет. Не вином, так другим способом. Нам неизвестны все способы бога. Выпей все до последней капли, княже. Так мне сам Яровит приказал. Я только его слова передаю, своего не прибавляю. Это важный шаг твоего княжения. Будь дружен с Яровитом, и он не отвернется от тебя. Обычно вино в этот праздник пьется во искупление князем греха пьянства его подданными. А сегодня день особый. Сегодня во мне слова Яровита прозвучали. Пей, княже…

Войномир коротко глянул на князя-воеводу, но тот только плечами пожал. Дражко не знал, как вести себя князю в этой ситуации, хотя сам же предупреждал его недавно об угрозе отравления. Но отказать жрецу, если тот, в самом деле, передавал наставление бога Яровита, было нельзя. И Войномир принял рог, поднес ко рту, и выпил вино все до последней капли. И вернул волхву пустой рог уже перевернутым.

А сам князь-воевода в это время смотрел в глаза волхва, и увидел в этих глазах коротко промелькнувший испуг. Это Дражко не понравилось, но он никак своего недовольства не показал. И, более того, когда волхв Духослав вернул рог в специальную подставку, князь-воевода шагнул вперед, и положил на тот же низкий столик небольшой мешочек, в котором звякнули серебряные монеты. Следом за Дражко ту же процедуру выполнил Войномир, а потом и каждый из бояр. И только столетний боярин Улич промахнулся, и уронил свой кошель на пол рядом со столом. Но наклониться, и поднять его сил у старца не было, и он вернулся на свое место. А большой мешочек быстро и ловко поднял, и положил на стол сам верховный волхв Яровита…

* * *

По дороге обратно во Дворец князь Войномир услышал за спиной, как сотник Волынец сказал, обращаясь к бургграфу Славеру:

– Когда бог говорить начал, я на щит смотрел. Прямо в глаз, что на солнце. И мне казалось, что глаз прямо на меня одного смотрит. Это только мне показалось, или он каждого так видит? Объяснит мне это кто-то?

– Это старый волховской фокус, – объяснил волхв Ставр. – Если у изображения глаза зрачок изобразить строго по центру, то, где бы ты ни стоял, хоть вообще сбоку, всегда будет казаться, что глаз на тебя смотрит. Так во всех храмах глаза рисуются, если там нужны вообще глаза.

– Как тебе вино на вкус показалось? – спросил Дражко князя Войномира.

– Слишком много туда кладут пряностей. Я вообще-то вина не любитель. Если уж нужно что-то пить, то мед предпочитаю. Но, если есть необходимость, могу и к вину приложиться. А лучше бы, на мой вкус, сбитень…

– Сильно ни с каким напитком не усердствуй. Хорошо, что ты выпил перед этим пять капель противоядия жалтонеса Рунальда…

– Ты думаешь… – обеспокоился Войномир.

– Я начинаю думать, когда у меня есть факты. Пока их у меня нет.

– Вино с пряностями? – переспросил волхв Ставр.

– Да. И пряностей больше, чем в прянике. Мне такое не нравится.

– Вообще-то это вино должно быть без пряностей. Пряности кладут в красные вина. А белые должны быть просто кислыми. Но лучше спросить у боярина Пламена. Бочонки белого вина Духослав выпросил у него. Сказал, что специально для службы. Я же, кажется, об этом докладывал после разговора с Пламеном.

Оба князя и сопровождающие их как раз поднялась на крыльцо Дворца. Вои сопровождения свернули к воротам, чтобы заехать в дворцовый двор. Дражко оглянулся, и увидел, как целой толпой в сторону дворца пешком идут бояре-советники. Увидели, что князь не пользуется носилками, и тоже от своих отказались.

– Ставр, – строго попросил князь-воевода. – Пригласи к нам для разговора своего приятеля боярина Пламена. Не говори, какие у нас к нему вопросы. Просто скажи, что князья требуют. В рабочую горницу. Мы там будем…

Вообще-то князь Войномир планировал сразу из храма пройти в левое крыло дворца, где все уже было подготовлено для заседания боярского совета. И даже захватил с собой свои записи. Но этикет требовал того, чтобы князь в зале появлялся последним, когда все бояре уже рассядутся по своим местам. Не князь должен ждать бояр, а бояре князя. И потому Войномир не возразил. Тем более, Дражко желал что-то выяснить у боярина Пламена.

В рабочей горнице находился дворцовый служка, менял свечи в подсвечниках. Пришлось дождаться, когда служка уйдет, и только после этого князь Войномир спросил у Дражко:

– Я так понимаю, что тебя слишком волнует это вино в храме!

– Волнует, – согласился князь-воевода. – Как ты себя чувствуешь?

– После вина?

– После вина…

– У меня голова крепкая. И кислым вином мне голову не прошибешь.

– А отравленным?

– Ты думаешь, значит…

– Я только недавно сказал, что думать начинаю, когда у меня есть факты. До этого я могу только размышлять о возможностях. Но у нас есть хорошая возможность проверить действия некоторых лиц. Сейчас вернется Ставр, и я попрошу его кое о чем. Если он сможет это сделать здесь, вдали от Рарога, то я все объясню. Если не сможет, тогда и говорить не о чем.

Дражко выглянул за дверь, и окликнул стражника, охраняющего вход на этаж.

– Попроси кого-нибудь меда нам принести. На всех, на пятерых.

– У нас будет еще шестой, – напомнил Войномир о приходе Пламена.

– Боярин будет пятым. Ставр не пьет ничего, кроме ключевой воды.

В коридоре послышались шаги. Слышно было, как идет один человек, и ступает достаточно крепко, не стесняясь своей походки, и не таясь. Дражко сделал безошибочный вывод, что идет боярин Пламен с волхвом Ставром, но шагов Ставра, как всегда, не было слышно.

Так все и оказалось. После короткого стука в дверь и приглашения Ставр первым переступил порог, а за ним, такой же высокий, как волхв, только большой и сильный, статный, вошел арконский боярин Пламен.

– Звал, княже? – обратился боярин к сидящему за своим столом Войномиру.

– Я звал, – сказал Дражко.

– Слушаю тебя, князь-воевода, Пламен приложил руку к груди, и вежливо поклонился. Именно вежливо, но не более. Подобострастия в его лице не было никакого.

Дражко нравилось, как Пламен держал себя. Арконский боярин чувствовал свой вес в обществе, этому весу старался соответствовать, и вел себя достойно, ни перед кем не заискивал, но и не пытался возгордиться, как другие бояре, только-только получившие какую-то небольшую должность на острове. И хотя сам Пламен каких-то денежных должностей в боярском совете не имел, и только иногда заменял, если тот вдруг заболеет или будет в отъезде боярина Береста, тем не менее, авторитет в местном обществе имел большой, и слово Пламена ценилось. При этом Дражко понимал, что ценится слово боярина во многом еще и потому, что тот представляет в боярском совете верховного волхва храма Свентовита в Арконе Вандала. И авторитет самого верховного волхва распространяется и на Пламена. Но даже просто, как человека, не чуждого воинской жилки, некогда хорошего воеводы Арконы, Пламена можно было уважать. Он на своем теле носил, наверное, множество шрамов от чужого оружия, и зарабатывал эти шрамы не во время набегов на чужие города, а защищая свой остров или свое княжество. По крайней мере, два не тяжелых ранения Пламен получил, как помнил Дражко, находясь под общим командованием самого князя-воеводы.

– Вопрос простой, боярин. Ты тоже, наверное, слышал уже многократно про мою знаменитую жажду. Тут Ставр обмолвился, что тебе пришло несколько бочек гасконского вина…

– Не бочек, княже, а только бочонков. Маленьких бочонков. Гасконское вино всегда держат или в мехах, или в маленьких бочонках. В больших бочках его не бывает.

– Это не важно. Дело в том, что я вино с пряностями люблю. Хотел попросить тебя продать, как ты говоришь, бочонок. Хотя бы один.

– Должен тебя временно огорчить, княже. У меня все бочонки купил верховный волхв Яровита Духослав. Сказал, что ему для службы необходимо. Только сразу хочу тебя предупредить и о том, что это вино без пряностей. Это белое вино. Гасконцы не кладут пряности в белое вино. Только в красное. В белое вино пряности добавляют фризы, и подают его к соленой в пряностях рыбе. Просто так, без рыбы в пряностях, белое вино с пряностями даже фризы не употребляют.

– Белое? – непритворно удивился князь-воевода. – Я вообще думал, что в Гаскони делают только красное вино. Мне однажды делали такой подарок. Очень мне понравилось. Ну, извини, боярин, что обеспокоил. Что там совет? Собирается?

– Ждут только Духослава. Все остальные уже в сборе. Сразу после службы пришли за тобой следом. Как Духослав появится, пришлем приглашение… Я могу быть свободен?

– Да, иди, боярин… – согласился Дражко.

Пламен круто повернулся, хотел выйти, даже дверь раскрыл, но поймал взгляд волхва Ставра, и остановился, повернулся к княжескому столу.

– Я спросить хотел… Сегодня на службе странность такая была, что я смутился. Но решил потом, что чего-то я могу не понимать, и не решился по такому пустяку князя Войномира беспокоить. Может, просто недоразумение…

– Говори, – разрешил Войномир.

– Княже, я не в первый раз посещаю праздничные службы в храме Яровита. По обычаю, когда верховный волхв храма поднимает рог с вином, он отдает его князю или воеводе острова, чтобы тот выпил только половину, а вторую половину оставил самому Духославу. Так всегда было. Только из рога Свентовита вино выпивает один человек, но это не князь, а сам верховный волхв храма Свентовита. Во всех других храмах содержимое священного рога делится на двоих. Так обычаем заведено. Ты, княже, просто не знал, что должен оставить половину?

– Мне волхв Духослав велел. Строго сказал, чтобы все до последней капли выпил. А ему, как он сказал, велел эти слова произнести сам Яровит.

– Да, – согласился боярин Пламен. – Такое бывает, когда боги вкладывают какие-то слова в уста волхвов. Правда ведь, Ставр?

Ставр неопределенно пожал плечами.

– Это, я думаю, зависит от того, насколько конкретный волхв близок к богу. Если волхв, как я, например, увязает в человеческих делах и заботах, боги ничего ему не говорят. Но я точно знаю, что с богами часто общаются отшельные волхвы. Оттого у них и видение человеческих судеб открывается. Хотя такое видение не только одним отшельным волхвам дается. Есть в деревне под Кореницей старуха слепая, если не умерла еще. Все про всех знает…

– Она еще в прошлом годе была вознесена на погребальный костер, – сказал боярин Пламен. – К этой мудрой старухе даже сам волхв Вандал наведывался. Она много чего ему говорила. И даже про гибель Веданы предупреждала. Только Вандал верить не хотел в такую вот гибель. Где-то в бою, в сече, как ее мать, когда в мой полк входила – это пусть, но не от глупой, неизвестно откуда прилетевшей стрелы. Не так бесславно…

– Жалко, – сказал князь-воевода. – А то нам многое хотелось бы спросить. А еще, Ставр, есть, у кого спросить о нашей жизни?

– Власко[42] мог бы сказать, но он в Рароге остался. Остается только сам волхв Духослав. Ему многое дано. Многое знает. Хотя тоже, конечно, не все…

– Да, – вспомнил Дражко, – когда мы только-только прибыли в Кореницу, обеспокоенные засадой, в которую попали не доезжая Штржелово, мы спрашивали у Духослава, что за женщина командовала стрельцами, что устроили нам засаду. Мы подозревали, что это Ведана, извини уж, боярин. Думалось, что волхв Вандал послал стрельцов и воев, чтобы не допустить нас на остров, где он желал бы стать хозяином.

– Княже, как можно так вот повторять глупые сплетни про Вандала! Поверь мне, он того не достоин. Вандал любит и свой остров, и свой народ. И никогда ничего не предпримет против уважаемой им княжеской воли. И только злые языки стремятся его опорочить в глазах твоих, и в глазах князя Войномира.

– Плохой бы из тебя был боярин Арконы, если бы ты за верховного волхва Свентовита не заступался. Но я с тобой спорить не буду. Я же сказал, «извини уж, боярин». И еще раз это повторяю. Но, если мы так думали, значит, мы так думали, и это уже не вернуть, от этого уже не отказаться. И мы в этой вот рабочей горнице князя задали вопрос Духославу. Он не сказал нам, что это была за женщина, что воями командовала, но сообщил, что это не Ведана. А Ведана на тот момент была жива и здорова, и отправились, по словам Духослава, на своем быстром драккаре на перехват чужой лодки, что плыла мимо мыса Арконы. Духослав сказал честно, что видел, и никак не хотел бросить тень на Вандала, хотя я слышал, что они не ладят. Однако, что делала в тот момент Ведана, он увидел точно. Что было дальше, мы знаем уже с твоих, боярин, слов. Она захватила лодку с жалтонесом Рунальдом и раненым воеводой Веславом, привела ее на буксире в порт Арконы, а потом и сама погибла. Правда, про ее гибель Духослав ничего не сказал. Этого ему, видеть, похоже, было не дано.

– Духославу дано многое, – согласился Ставр. – Но видеть все и про всех не дано никому. Видящим многие видения приходят в иносказательной форме. И они часто просто неправильно сами трактуют то, что увидят. Так мне Власко объяснял. Он тоже многое видит. Иногда в прямом видении, но чаще в иносказательном. И тогда долго раздумывает, прежде, чем дать совет.

– Власко я верю, – кивнул князь-воевода. – Он дважды предостерегал меня. И оба раза я не послушался. И дважды чуть не погиб из-за своего неверия[43]. Но теперь буду верить ему всегда.

В коридоре снова послышались шаги. На сей раз легкие и аккуратные. После стука в дверь заглянул глашатный Драган, и сообщил, не переступая порог:

– Княже, боярский совет в сборе. Волхв Духослав явился. Еще ищут боярина Пламена, но я вижу, что он здесь…

– Иди, боярин, – послал Дражко Пламена в большой зал к другим боярам. – Драган, мы скоро будем. Пусть ждут.

Боярин с Арконы ушел вместе с глашатным, Дражко выглянул за дверь, проверил, нет ли кого-то в коридоре, и после этого строго посмотрел на волхва Ставра.

– Ставр, мне нужно это вино… Пока Духослав на совете, может быть…

– В храме младшие волхвы делают уборку. Я добуду ночью…

– Во дворе храма ночью бегают собаки, – предупредил Волынец, который ночью ездил по темному городу, в том числе, и мимо храма. – Меня облаяли…

– Для собак у меня есть живой волк, – усмехнулся Ставр, и непонятно было, что его слова означают.

– Зачем тебе это вино? – спросил князя-воеводу Войномир.

– А зачем портить хорошее светлое вино пряностями? Не скажешь мне случаем?

– Не знаю. Может быть, у Яровита вкус такой…

– Вообще-то пряности отбивают запах и меняют вкус… – Дражко сердито глянул на дверь. – Но мед нам так и не торопятся принести. Мне такая неторопливость слуг не нравится… Вот для меда пряности всегда подходят. А для вина – не всегда…