Князя Войномира сердила и утомляла каждая задержка, но задержек этих было множество. Больше всего времени было потеряно в Ральсвике. Там пришлось даже за стол, выставленный на воинском причале, сесть, и выпить меда вместе с сотником портовой стражи Арнульфом. Но на этой задержке, точно так же, как и на других, настоял бургграф Славер, взявший на себя задачу по формированию в народе образа князя. Славер был уверен, что народ должен своего князя любить так же, как ненавидит бояр, и придумывал все новые и новые варианты общения с простыми людьми. Войномир подчинялся. Он же попутно исполнял свои обязанности, и за столом завел с Арнульфом деловую беседу, которую сам князь Войномир слушал, позевывая, и невнимательно.
– Короче говоря, сотник, князь жалует тебе полномочия вешать портовых дьяков за каждый случай воровства. Даже за мешок соломы… Просто за обман можешь награждать их плетьми. Прилюдная экзекуция. У всех на глазах, и чтобы кожа пониже спины была в клочьях…
Сотник посмотрел на Войномира. Тот согласно кивнул:
– Жалую такие полномочия.
– Но, княже, все дьяки у нас боярами поставлены. Бояре прибегут за них заступаться…
– Вешай и бояр! Жалую… – твердо сказал князь. – Скоро сюда тысяцкий Волынец приедет. Я его поставил за порядком в порту присмотреть. Ты помоги ему, сотник… Подскажи, что надо. Где, например, веревку для бояр найти покрепче, а то бояре все больше животастые…
– Сделаю, княже… С порядком мы совсем иначе заживем…
На выезде из порта улицу запрудила толпа людей. Под ноги княжескому коню бросали первые появившиеся полевые цветы. Такая встреча князю нравилась больше, чем застолье. По крайней мере, не требовалось слушать разговоры, в которых он мало что понимал. Проезжая через толпу, Войномир наклонился с седла, взял подмышки мальчишку лет семи – восьми, и посадил перед собой на коня. И сам услышал, как довольно загудела толпа горожан. Мальчишка, судя по одежде, был из простых людей. И Войномир довез его до самого выезда из города.
– Домой дорогу сам найдешь? – спросил малыша.
– А вон за нами, княже, мамка моя бежит. Потерять боится. Да я и сам дошел бы… Не маленький…
Войномир поставил мальчишку босыми ногами на землю. Деревянная мостовая уже закончилась. В такое время года ходить босиком, как князю показалось, рано. Тем более, такому малышу. Легко застудиться.
– А ты что же босиком?
– Да, княже, у нас с братом одни сапоги на двоих. Сегодня его день в сапогах ходить, завтра я пойду, – невозмутимо объяснил мальчишка, привыкший к своему положению.
Князь похлопал себя по карманам, но денег там не нашел, и обернулся к Славеру. Воевода взгляд понял, вытащил из своего кармана несколько серебряных монет, подозвал женщину, что шла за ними, и уже протянула руки к мальчику, чтобы к себе ребенка прижать.
– Возьми, женщина, и купи сыну сапоги. Князь приказывает. Негоже ребенку в такую погоду босиком бегать…
Женщина начала благодарить, невнятно бормоча под нос, что за такие деньги можно десять пар сапог купить, однако от денег не отказалась. На это у нее просто сил не хватило. Славер ее слушать не стал. Войномир уже удалялся, и бургграф тоже погнал коня.
Теперь им предстояло проехать мимо Руйгарда, который они уже посетили, а дальше не только городов, но даже больших селений на пути не было, и можно было спокойно добираться до Коренице…
В дороге, сразу после выступления полка, Дражко тоже не гнал коней. Он поглядывал на небо, определяя время суток. И так ориентировался. Рядом с дорогой попалось несколько данских деревень. Викинги не могли оставить их не сожженными. Это было бы абсолютно против правил войны того времени. На чужой территории обязательно требовалось оставлять выжженную землю, чтобы армия противника не смогла получить ни фураж лошадям, ни продукты питания для людей, ни пополнение численного состава, И князь-воевода, будучи только производным своего времени, никак не препятствовал своим воям.
Так шли до наступления темноты. Утром поднялись тоже еще в темноте, собрали лагерь достаточно быстро, викинги вообще тем и отличались от обычных боярских дружин, что были легки на подъем и быстры в сборах. Они спали без палаток на шкурах, которые носили на себе поверх доспеха. В бою эти шкуры часто служили не только дополнительным доспехом, но и, своего рода, оружием. Дражко сам много раз наблюдал в сече, как викинги расправленными звериными шкурами принимают удар копья так, чтобы древко застряло в шкуре, и резким движением в сторону отбрасывают острие от себя, обезоруживая на какое-то время противника, чье копье застряло в шкуре. В других ситуациях шкура служила тем же, чем служила сеть ретиарию[95] в древнеримском цирке. Когда противник замахивался топором, шкура могла накрыть одновременно и заведенный за плечо топор, и голову противника. Легко накрывала она и меч, а зачастую сама, намотанная в несколько слоев на руку, служила щитом, смягчающим и отбивающим удар меча.
Дружина викингов в этот раз двинулась гораздо быстрее, чем накануне. Князь-воевода рассчитывал время так, чтобы подойти к первой крепости с наступлением темноты. Беда была в том, что он сам лично ни разу этой дорогой не пользовался, и не знал расстояний, и потому был вынужден опираться на подсказки трех проводников, каждый из которых тоже давно уже не бывал в здешних краях. И потом Дражко решил отменить остановку на обед. Пройти мимо крепости раньше времени было бы нормальным. Гарнизон, скорее всего, все равно не смог бы выйти, и как-то помешать продвижению колонны. Нор, если бы вышел, то был бы быстро уничтожен стрельцами. А когда первая крепость была уже видна, оказалось, что можно было бы так и не торопиться, и дать возможность воям пообедать. Однако вернуть назад половину дня никто не умел, и потому викинги двинулись мимо крепости, стоящей в ста пятидесяти шагах от дороги. Во избежание излишнего интереса, князь-воевода выставил прямо против крепости сотню стрельцов с поднятыми луками. И когда, сразу по прибытию сотни на место, на стене поднялось в бойницы полтора десятка человек, чтобы погрозить руянам кулаками и оружием, стрелы легко уронили их со стены. Падали даны не вперед, не под стены, а внутрь крепости, или на саму стену, или на деревянные полати, на которых обычно и стоят защитники. Одновременно из ворот выехали три конных рыцаря, с презрением рассматривали руян, и обменивались мнением, жестикулировали. Стрелы довольно легко сняли рыцарей с седел.
Сама крепость была каменная, высокая, и пытаться захватить ее было сложно, если вообще возможно было это сделать без камнеметательных баллист, способных разбить ворота. Но за воротами обязательно, в соответствиями с архитектурными порядками тех времен, находился захаб, в котором, как правило, нападающие и несут самые большие потери. Игра не стоила свеч. Выход армии короля Готфрида из окружения крепость предотвратить не сможет. А именно это было и нужно князю-воеводе. Нескольких стрел хватило, чтобы погасить боевой пыл данов. Больше не из ворот, не на стене, никто не попытался продемонстрировать верность своему королю.
Колонна прошла дальше в сторону второй крепости. Однако память, видимо, подвела проводников. И скалы, среди которых дорога и проходила, завершились раньше, чем руяне увидели крепостные башни. И тогда Дражко, никогда не упирающийся в свои предыдущие решения, решил остановиться. И даже слегка назад отойти, где скалы были выше, и, местами, даже представляли собой вертикальные стены по обе стороны дороги. Запереть данское войско в таком коридоре было не слишком и сложно, даже имея такие ограниченные силы, как у князя-воеводы Дражко. К тому же, скалы давали преимущество тому, кто первым займет здесь позицию. Была возможность группам стрельцов совершить большой обход, чтобы занять позицию прямо на скалах, и иметь способность расстреливать данов сверху. Благо, после пополнения арсенала, стрел должно было хватить надолго.
Дражко выслал вперед по дороге дальнюю и ближнюю разведки, и приказал остальным воям сначала натаскать из расщелин скал и с обочины камни, чтобы частично перегородить дорогу между двух занятых стрельцами противостоящих громадных монолитных скал, а потом уже устраиваться на отдых. Хотелось надеяться, что отдых этот может продлиться до утра, хотя Дражко вполне понимал, что Готфрид тоже человек достаточно умный и опытный, и понимает, что сила славянского войска в его стрельцах. А в темноте ночного прохода между скалами не очень хорошо видно, в кого стрелять, и стрельцы, таким образом, теряют свое преимущество дальнего боя. К тому же погода Дании была явно на стороне данов. Луну и звезды было не видно, а низкие тучи грозились, похоже, снегом. И потому князь-воевода расположил за каменным бастионом, который соорудили его вои поперек дороги, сотню стрельцов, объяснив им, что стрелять следует на уровне груди всадника. Конечно, стрельцы не привыкли стрелять в темноту. Они обычно любят видеть цель, которую желают поразить. Но здесь иначе поступить было невозможно. Первая полусотня расположилась сразу за камнями, частью к ним вплотную, и должна была после первых стрел присесть, чтобы дать возможность стрелять второй полусотне, расположившейся стоя. Подумав, Дражко выставил позади второй полусотни еще и третью, которая должна была безостановочно стрелять над головами своих воев, не покидая седел. Скоро вернулись разведчики. И дальняя разведка, и ближняя сразу. Они встретились с разведкой данов, послали два десятка стрел, и отступили, потому что к данам вышел и гарнизон средней крепости – не менее полутора сотен воев. А разведчиков было всего два десятка. В каждом десятке по пять стрельцов. Но первые потери понесли даны, и это уже радовало.
Разведка данов не пошла в преследование, опасаясь того, что ее заманивают в засаду. Даны хорошо знали эту дорогу, все-таки, родная территория, и, что было для них непривычно и странно, Дражко подступал как раз из глубины этой территории. Но знание дороги, понимание того, как легко на этой дороге устроить засаду, остановили опытных разведчиков Готфрида, и, по сути дела, спасло их. Но разведка руян свое дело сделала, и вовремя предупредила основную часть войска о приближении армии данов.
Однако, Готфрид то ли по непонятной причине не спешил воспользоваться темным временем суток, то ли был еще далеко от этого места. Все же большая армия не может передвигаться так же быстро, как конная разведка. Руяне-викинги ждали и жаждали отчаянной схватки. Но Готфрид подступил уже ближе к утру, незадолго до рассвета.
Услышали приближение противника руяне, конечно, раньше, чем смогли его увидеть. Обычно любое большое войско хорошо слышно в ночи по шелестению кольчуг и звону доспехов[96]. А когда дорога становится коридором со стенами, такой звук слышно издалека. По звуку можно было подумать, что армию данов уже близко. Однако, ее появления пришлось еще долго ждать. Стрельцы, изначально подготовив, и даже подняв перед собой луки, опустили их до нужного момента. Рука и во время стрельбы устанет, зачем же утомлять ее раньше времени…
Вместе со всеми ждал и сам князь-воевода. Он сидел на коне, и посматривал не столько на впереди лежащую дорогу, сколько на свое войско, на готовность бойцов вступить в схватку. По обе стороны дороги, прижавшись к скалам, стояло по сотни викингов, готовых занять позицию на камнях, когда стрельцы эту позицию по команде князя-воеводы покинут. Оружие было уже в руках. Кто предпочитал работать копьем, кто считал, что он большего успеха добивается с мечом в руках, но большинство предпочитало боевые двуручные топоры-бродаксы на длинной ручке. Топоры были узкими в обухе, и широкими в остро отточенном лезвии. Каждый удар этого оружия был смертельным, рассекал и шлемы, и кольчуги, и цельнометаллические доспехи, прорубал щит, как тонкую дощечку. А опытные вои наносили удар бродаксом по щиту так, что он разрубал щит, и перерубал держащую его руку. Конечно, такие же топоры были на вооружении и данов. И потому схватка обещала быть кровавой. Тем более, данская армия из-за узости дороги никак не могла бы использовать свое численное преимущество, что обычно и обеспечивало им победу над бодричами. Но теперь в рать бодричей входили и вагры, не ушедшие вслед за своим князем из земли предков, и нордальбинги, известные своим упрямством и, как ни странно это звучит, расчетливостью в бою. Да и большой полк франков, соединившись с Годославом, ставил короля Готфрида в непривычное положение более слабого. А теперь, стараниями князя-воеводы Дражко, еще и окруженного. Это был большой удар по самолюбию всегда самодовольного правителя Южной Дании – еще бы, Готфрида окружили на его собственной территории! – это был и политический удар по его репутации, и сильный козырь в руках его противников, тоже претендующих на власть в Дании. Одновременно это был удар и по лютичам с лужицкими сербами, обычными противниками Годослава и Дражко. Годослав, сумев победить, продемонстрировал бы свою силу и существенную помощь короля Карла Каролинга. Это показывало бы опасным соседям, как трудно им придется, если они вздумают ввязаться в обострение отношений с княжеством бодричей.
Конечно, короля Готфрида эти соображения о лютичах и сорбах[97] касались мало. Но о том, что касалось его самого, он, несомненно, много думал. Тем не менее, выход у короля данов был только один – прорваться через заслон на дороге, который выставил ему князь-воевода Дражко, поскольку по численности здесь находилось самое слабое звено армии бодричей, хотя во главе войска руян стоял сам князь-воевода Дражко, прославленный своими победами и в войнах Годослава, и в войнах франкского короля Карла Каролинга. И даны двинулись вперед. Первыми, как обычно, готовились нанести удар конные копейщики. Именно они и составляли авангард армии данов. Руяне подготовились к встречи, и с нетерпением ждали команды. Команда прозвучала. Даже две. По отмашке князя-воеводы обе команды дал берестяной рожок стрельцов. Луки поднялись в боевую позицию. Стрелы легли на свое место. Натянулись тетивы…
Объединенное войско булгар и ростовцев, только недавно такое внешне сильное и самоуверенное в своей безнаказанности, готовое к уничтожению поселений мирных людей только за то, что они хотят жить, перестало существовать. Однако считать эту победу полной было сложно, поскольку с небольшим отрядом – меньше сотни воев, сумел прорваться, и умчаться в обратную сторону, сам князь Изявлад.
Больше всего горевал по этому поводу крепкорукий вой народа меря Казце.
– Жалко! Как жалко! А то я хотел испытать на нем силу своего кулака. Думал, смогу я, как князь Буревой делал, ударом кулака в грудь Изявлада убить? Столько злости в душе на него накопилось. За все обиды меря рассчитаться думал…
Меря ловили коней булгар и ростовских дружинников, снимали с убитых доспехи, сразу примеряя на себя. Если не подходили или казались малоудобными, искали другие. Благо, выбор был богатым. На удивление спокойно вели себя свеи. Они понесли самые большие потери из всех полков, поскольку на себя приняли первый удар, и нанесли встречный. Но, благодаря стрельцам, этот первый удар неприятеля значительно смягчился, иначе потери могли бы быть несравненно более тяжкими. Но свеи умели за себя постоять, хотя и булгары тоже всегда считались неплохими воями, и многих булгар навсегда лишили возможности идти в бой. Свеи, пользуясь тем, что снег в лесу, где булгар добивали, уже был утоптан, наносили оттуда дров, и готовили большой общий погребальный костер, чтобы отправить своих убитых прямиком в Вальгаллу[98]. Князь-посадник Гостомысл наблюдал все с высокого утеса, когда к нему приехал воевода Заяц.
– Княже, а где пятьсот свейских пехотинцев?
– Я отправил их в Муром на стены. Мне сообщили, что в округе появился шестисотенный отряд хозар. Я решил, что мы сами справимся, и посчитал, что лучше будет, если эти свеи укрепят городскую дружину Мурома.
– Спасибо тебе, княже, за заботу о нашем городе. Но я впервые узнаю от тебя о хозарах. Где есть шесть сотен, там же, рядом, может быть еще несколько раз по шесть сотен. Хозары обычно ходят несколькими отрядами разными дорогами. Разреши мне, княже, в этом случае отправиться сразу домой на защиту города.
– Дождись, когда свеи сожгут своих убитых, забирай их полк, и отправляйся вместе с ними. Думаю, что я заеду к вам вскоре. Ты оставишь мне Кля-младшего?
– Да, конечно, княже. Мы будем рады встретить тебя. А много ли у свеев потерь?
– Около полусотни убитыми, столько же ранеными. Но полк хорошо показал себя. Они стойкие вои, и разгром, который устроил им князь Бравлин, не сломил их дух полностью. Просто я еще раз убедился, что Бравлин умеет совмещать человеческие способности с окружающим миром. Это не каждому дано, но он сумел это сделать хорошо – использовал слабый лет и берега реки.
– Я слышал, что с твоей помощью…
– Моя работа была скромной, – ответил Гостомысл. – Скорее, у сотника Русалко больше заслуг в той победе.
– Кто-то едет сюда, княже… – воевода показал пальцем на человека, который по льду реки прискакал к воям, еще не покинувшим лед озера, оттуда ему показали на утес, где сидел в седле князь-посадник, и всадник сразу поскакал в сторону утеса. Это был какой-то гонец к князю-посаднику, не иначе.
Воевода Заяц, хотя только что собирался побыстрее уехать со своей дружиной в Муром, задержался, надеясь услышать какие-то новости. А новости могли быть как хорошими, так и плохими. Плохие новости Заяц ждал из своего города. Он предполагал, что хозар в округе больше, чем несколько сотен, и они могут Муром обложить. Следовало собрать свейский полк, который уже завершил сожжение тел павший в бою, и ничто больше этот полк на месте не задерживало. Следовало и свою дружину собрать, где тоже есть павшие. Но об их сожжении позаботятся люди из народа меря, близкие мурома по обычаям и даже по языку. У мурома тоже есть погибшие, и немало, поскольку веревочный доспех защищает хуже металлического, да и оружия у меря настоящего не было. Зато теперь появится и оружие, и доспех.
Воевода выехал к самому краю, и рукой показал гонцу, с какой стороны лучше на утес заехать. Пришлось тому круг сделать, и подняться.
– Здрав будь, княже.
– И ты здрав будь. Сказывай, с чем приехал? И кто такой вообще?
– Я из людей старосты Зори, поселянин местный. На работы был забран в Ростов.
– Стало быть, из Ростова вести?
– Из Ростова, стало быть, княже.
– Сказывай…
– Ростовские меря поднялись вместе с работными людьми. Стены заняли. Решили Изявлада, если вернется, в город не пускать. А тут и полк русов подошел. Воевода Далята пришел. Мы его сразу в город запустили. А потом и гонец от поселян прибыл, подбивать нас, чтобы мы поднялись. А мы и без гонца поднялись. Я не один скакал. Троих нас отправили, все с одного селения. Мы уже знали, что где-то здесь сеча предстоит. А потом встретили двух булгар-беглецов. С поля боя утекли. Сказали, что разбиты. Их мы убили. У нас на топорах черенки длинные насажены. Для боя годятся. Двинулись было дальше, а потом видим, вдалеке, большой отряд скачет. Мы в лес с реки спрятались. Но узнали Изявлада. Он с сотней скакал. Торопился. Понятно стало, что с поля боя. Бросил всех, и убежал. С сотней нам бы не справиться, потому на лед не вышли. А потом еще одного встретили. Один убежал. Дружинник ростовский. Он и подтвердил, что князь убежать успел. Только охрана с ним. Дружинника мы тоже зарубили. Посоветовались, и решили так, что я дальше поеду, а двое товарищей моих назад вернутся, и князя в пути обогнать попробуют. Скажут, чтоб в город его запустили, а там захватили.
– А что вы, нового князя выбирать будете? – спросил Гостомысл.
– Мы бы тебя хотели князем позвать, но ты же не пойдешь?
– Не пойду. У меня в Новгороде дел много.
– Наверное, будут нового князя искать. Или выберут, или позовут кого со стороны. Я не знаю, это не моего ума дело. Туда, на вече, горожане соберутся, народ, бояре, и старосты поселений. Они и будут решать.
– Ладно, плотник… Спасибо тебе за весть добрую. Поезжай к себе в поселение. Чать, жена там и дети…
– Ждут, княже… Я уж ради дела прямиком проскакал, не заезжая. Люди на крутизне стояли, на реку смотрели, вестей ждали. Я им только рукой помахал, и проскакал мимо. И мои, должно, там были…
– Ну, так скачи домой…
Дорога от Ральсвика до Кореницы, в самом деле, была безостановочной. В стороне от нее встречались и деревеньки, и поселения, люди выходили к околице, прикладывали руку ко лбу козырьком, смотрели в сторону воинской колонны, но выйти к дороге не торопились. Правда, изредка издали приветственно махали руками. Это значило, что весть о победе над лютичами уже дошла сюда. Войномир прекрасно понимал, что он спас этот край от нашествия. По крайней мере, так говорили люди, простые руяне, которые от всякого нашествия страдают всегда в первую очередь. А местные поселяне не выходят приветствовать князя Войномира напрямую к дороге не потому, что не уважают, а от противоположного чувства – осознают разницу между своим положением и княжеским, и потому стесняются. Сельские жители всегда более застенчивы, чем городские, и сдержаны в проявлении своих чувств. Тем не менее, князю было приятно, что даже так далеко от Штржелово уже знают, что случилось под Венедином. Наверное, и до Кореницы весть уже дошла, как обычно бывает, обросшая несуществующими подробностями. Наверняка дошла весть, и покоробила многих из бояр.
Что там весть будет воспринята по-разному, Войномир не сомневался. Многие из знатных бояр желали бы поражения молодому князю острова даже при том, что под рукой Войномира находились их собственные дружины. Дружины всегда можно собрать новые, можно и вооружить их, а победа Войномира существенно понимает его авторитет среди населения острова, и даже те самые дружины, что ушли в поход с князем, могут боярам больше не подчиняться. Или будут подчиняться только в тех пределах, которые не выходят за рамки противостояния княжеской власти. То есть, дружинники бояр будут после этого ставить Войномира выше, чем человек, который их непосредственно содержит, поит и кормит. Такое положение многим окажется не по душе. С другой стороны простые люди острова и даже те из бояр, кто не променял высокую честь на кошелек, молниеносной и полной победе князя над извечно враждебным соседом, причем, соседом сильным, будут только рады, как рады будут ей все викинги, тоже бояр недолюбливающие.
Войномир не знал, как обстоят дела у князя-воеводы Дражко, но понимал, что Аркону и вообще пределы острова Дражко уже покинул. О чем сумел Дражко договориться с верховным волхвом храма Свентовита в Арконе, оставалось неизвестным. Однако, сейчас, когда угроза с полуденной стороны миновала, Войномиру предстояло договариваться как-то в Вандалом. И взаимодействие с ним во многом зависит от того, как Дражко с Вандалом поговорили, как они расстались, кем расстались – врагами или друзьями? Но здесь даже дружба не обязательна. Здесь хорошо бы было просто заиметь союзника. При этом князь вполне отдавал себе отчет в том, что бояре попытаются оказать на Вандала давление. Если князь посмел тронуть верховного волхва храма Яровита, будут они внушать Вандалу, что князь и до верховных волхвов других храмов скоро доберется. То есть, они будут пытаться стравить Войномира с Вандалом, как раньше пытались стравить его с князем Годославом. И результатом этих действий стало уже то, что Войномир и князь-воевода Дражко прибыли на остров с предвзятым мнением о духовной власти Арконы, которая стремится стать и государственной властью. Пока это не подтвердилось. Пока Вандал ведет себя, как мудрый политик и союзник и Годослава, и Войномира. Но, вполне возможно, что бояре хотя бы частично своего добьются. Плести интриги они умеют. А вот князь Войномир не умеет их разгадывать. И в этом он видел свой большой минус, как правителя. Тем не менее, желания навести на острове порядок, князь не потерял. И готов был продолжать в одиночестве то, что они начали вместе с Дражко…
Темная масса данской конницы на дороге приближалась. Теперь войско Готфрида было уже не только слышно, но и видно. А князь-воевода умышленно выбрал такое место для засады, где издали, глядя в темноту сверху вниз, рассмотреть камни, перегораживающие дорогу, сложно. За спинами руян был поворот дороги, и темная скала не позволяла вырисовать на своем фоне хоть какой-нибудь силуэт, будь это человек или нагромождение камней. А за спинами данов, наоборот, была долгая прямая дорога, к тому же поднимающаяся на небольшую возвышенность, на перевал, за которым она спускается в сторону моря. И темную массу воинской колонны было хорошо видно. Березовые рожки были хорошо слышны в засаде. Но они не были слышны в данской колонне. Во-первых, расстояние не позволяло, во-вторых, рожки звучали не громко и слегка гнусаво, и забивались, должно быть, громыханием доспехов. Первый сигнал березового рожка давал команду подготовиться. Второй сигнал – стрелять. Тетивы дружно ударили по защитным щиткам на левой руке каждого из стрельцов. С места стрельбы, наверное, и не должно быть слышно свиста стрел. И там, куда стрелы попадают, слышно, скорее всего, только звук, с которым стрела пробивает доспехи. И этот звякающий удар было слышно даже в засаде. Стрелы летели и летели, летели и из-за камней засады, летели из заднего ряда стрельцов, летели и из конного ряда стрельцов, летели и с засады наверху, на скалах, где звук рожка было тоже слышно, и колонна данов сразу и резко уменьшилась в росте почти вдвое. То есть, кони потеряли всадников. После такого массированного удара передовые даны попытались отступить, но у них позади находилась вся колонна, и подпирала передовых. Развернуться еще было можно, но отступить не получалось – дорога оказалась слишком узкой. И те, кто хотел отступить, вместо того, чтобы получить стрелу в грудь, получали ее в спину. Но кто-то опытный дал громкую команду-подсказку на своем языке. Дражко не разобрал слов, но понял, что даны стали поголовно спешиваться, и прикрываться конями. В какой-то момент это спасло авангард, но, впрочем, ненадолго.
– Коней! Коней бей! – прозвучала команда кого-то из сотников. – Простыми луками… Бей коней, гони их…
Вперед выступили викинги, имеющие луки. Простой лук на всегда пробивает броню тяжелого всадника. Не всегда пробивает щит. И, если стрела попадает в лошадь, то часто просто ранит ее, причиняет сильную боль. Это, видимо, было в данной ситуации и необходимо. Полетели стрелы викингов. Заржали раненые лошади. Они чувствовали, откуда идет опасность, и стремились убежать от нее. А потому разворачивались, и, сбивая все и всех, пробивались сквозь строй назад, откуда пришли. И жажда жизни была в животных настолько велика, что придавала им бешеные силы. Лошади без всадников сбивали с ног и людей, и лошадей под всадниками. И сдвигали всю напирающую колонну. Более того, как людей, когда их охватывает паника, подчиняет себе стадный инстинкт – побежит с поля боя первый, за ним устремятся и все остальные, точно так же и у лошадей. Только у животных инстинкты развиты несравненно сильнее, чем у людей. В итоге всадники никак не могли удержать своих лошадей, рвущихся подальше от разящей смерти, да и, честно говоря, не слишком усердно пытались это сделать, потому что и людям жить хочется не меньше, чем лошадям. В итоге на дороге создалось такое столпотворение, что в нем, в этой давке, погибло, возможно, не намного меньше данов, чем от стрел стрельцов.
Даны отступили. Причем, отступили достаточно далеко, чуть ли не до срединной крепости. Был ли среди этого войска сам король Готфрид, сказать трудно. Готфрид вполне мог направить на уничтожение дружины Дражко кого-то из своих военачальников, которых поголовно сделал герцогами и графами. А сам мог остаться на месте, чтобы держать оборону против Годослава и графа Оливье. Скорее всего, подумал князь-воевода Дражко, дело обстояло именно так, потому что в присутствии своего сурового и даже жестокого короля войско не посмело бы так позорно отступить. Впрочем, когда человек хочет жить, он не смотрит, присутствует рядом король или кто-то другой. Он просто убегает, спасаясь, как лошадь, повинуясь только собственному инстинкту самосохранения. Однако, этот инстинкт, бывает, спасает целые армии.
Даны долго не показывались на дороге. Это беспокоило Дражко, и он послал сотника Оскола разыскать проводников, которых князь-воевода уже опрашивал. Оскол поторопился, и нашел проводников почти сразу. Привел их к Дражко. Главный вопрос, который князя-воеводу интересовал – можно ли эту часть дороги обойти стороной, и выйти на скалы сбоку.
– Можно, – прямо сказал младший из проводников, тогда как два старших отрицательно замотали головами. – Мы в детстве здесь ходили. Только для такого обхода трое суток требуется. Придется со скалы на скалу перебираться. В темноте это вообще невозможно…
– А просто скалы обойти, чтобы в Обенро без дороги попасть?
– Только по берегу. А отсюда до берега полтора дня пути. Да и к берегу нужно сворачивать от последней крепости. А потом еще день до Обенро добираться.
– Нас, то есть, они обойти не смогут, и во фланг не ударят…
– Если только трое суток не пожалеют для этого.
– Но улизнуть от нас, когда в спину им ударят князь Годослав с графом Оливье, могут…
– Если только у последней крепости свернут. От первой с той стороны…
– А мы перекрыть им дорогу никакой возможности не имеем…
– Не имеем, княже… Нам тоже следует до последней крепости добираться, а там сворачивать. А как сейчас туда добраться? Все ноги переломаем… – проводник кивнул на дорогу по ту сторону каменного завала. – Да и дорога дальше скалами не так защищена…
Если не переломать ноги на камнях, то на телах убитых и раненых людей и лошадей без ног точно можно остаться. Выход был один – только ждать, и полагаться на уязвленную гордость короля Готфрида. Готфрид, наверняка, в ярости от того, что его войско не смогло пройти выставленную Дражко засаду. В ярости, если он сам присутствует в войске. Или будет в ярости, когда ему доложат об этом, то есть, если он остался против позиций бодричей и франков с остатками своей армии. Когда Готфрид бывает в ярости, его боятся больше, чем смерти. А ярость в такой ситуации – обязательное чувство. Это же унижение королевского достоинства, имея две с небольшим тысячи в своем распоряжении, князь-воевода удержал на дороге силы, превосходящие его не менее, чем втрое. Впрочем, подсчитать действительные силы данов мешала темнота. Но колонна, идущая по дороге, казалась бесконечной. Тем не менее, и бесконечная колонна сумела развернуться, и ускоренным маршем двинуться в обратный путь. Вернее, ее развернули стрелы руян. Стрелы противника, и собственные кони.
Теперь оставалось только ждать…
Выдвигаться вперед, теряя удобную позицию, Дражко даже не думал. Это было бы сродни самоубийству. Отходить со всеми своими силами в сторону Обенро, чтобы там попытаться запереть Готфрида – другой путь к самоубийству, поскольку берег более-менее широк, отлог и пустынен, и там нет возможности сделать каменный барьер, как на этой дороге. Высылать вперед разведку тоже смысла не имело. Даны отошли недалеко. И, если они ринутся в новую атаку, разведка может застрять на том самом пространстве дороги, что завалено телами. Это и стрельцам помешает стрелять по приближающимся данам, и данам даст возможность подойти близко, прикрываясь отрядом разведки руян.
Но ждать пришлось не долго. Металлический звук снова пришел с дороги. И князь-воевода сделал вывод, что король Готфрид присутствует в отряде. По крайней мере, если не лично, то в виде страха, который он внушает даже своим бесстрашным военачальникам.
Даны двинулись в атаку, прикрывшись, видимо, сомкнутыми щитами…
Темнело стремительно. И в темноте, когда князь Войномир рассчитывал увидеть впереди на фоне неба высокие стены Кореницы, в темноте около самого подъема к привратному барбикану, неожиданно для себя увидел задние ряды достаточно большой рати. Что-то в городе было не в порядке. Возможно, какой-то новый враг подступил к столице острова. В принципе, сделать это было не слишком сложно. Следовало только высадиться на берег не в людных местах, а там, где это было бы незаметно, и быстрым маршем добраться до города. Тогда на острове не успеют поднять тревогу, и собрать силы самозащиты. Но для такого смелого действия требовалось знать, что князь с войсками город покинул. Это тоже возможно, благодаря предательству бояр.
Первой мыслью Войномира была естественная – даны грозили нашествием, и это нашествие состоялось. И войска свои они сконцентрировали только около ворот, поскольку штурмовать крутые стены холма, а потом еще и высокие городские стены было бесполезным занятием. Но в город противник не вошел. Иначе город сейчас горел бы. Значит, стража бдит внимательно. Хотя войска в городе не много.
Князь уже думал объявить тревогу, и послать свои полки в атаку, но его смутили некоторые обстоятельства. Он не видел лагеря этого войска. Если город не горит, значит, взять его «извозом» не смогли. Тогда чужая рать должна была бы лагерь устроить в поле у дороги. Может быть, рать только-только подошла? И вообще, противник ли это? Перед атакой следовало бы разобраться, чтобы не перебить своих. Те же мысли, видимо, посетили и воеводу Славера.
– Надо разведку послать… – решил воевода.
– Распорядись…
Оказалось, Славер, хорошо знающий свое дело, пока Войномир раздумывал и соображал, уже распорядился. Разведчики выехали четырьмя маленькими группами, чтобы с разных сторон рассмотреть непонятное войско. Войномир жестом показал своему передовому отряду, чтобы тот отошел назад, пока его не заметили.
Но ждать пришлось не долго. Одна из групп вскоре примчалась вскачь, причем, вместе с разведчиками скакало несколько незнакомых воев. Один из них, внешне очень большой и молодой, на несколько лет моложе самого князя Войномира, о чем говорила только-только пробивающаяся борода, спешился, подошел к князю, которого сразу выделил по багряному плащу, приложил руку к медвежьей шкуре, покрывающей его доспехи, и представился сильным и весомым, хотя и ломким баском:
– Здрав будь, княже. Я – кормчий Кьярваль, сын боярина Пламена, прислан из Арконы в помощь тебе и своему отцу князем-воеводой Дражко и верховным волхвом Вандалом.
– Мне нужна помощь? – удивился Войномир, но тут же все понял.
Дражко хорошо знал, что Войномир уже должен быть в походе. И не послал бы полк из Арконы, понимая, что он князя догнать не сможет. Кроме того, боярин Пламен уехал из Коренице вместе с Дражко. Но до Арконы, судя по словам Кьярваля, не доехал. Иначе, зачем бы посылать боярину помощь. Но, если помощь Пламену понадобилась, значит, в Коренице не все в порядке.
– Что случилось в Коренице? – спросил Славер.
– Видимо, боярский мятеж, – объяснил кормчий. Мой отец выехал из Кореницы вместе с кня-ем-воеводой, но около переправы их догнал гонец. Сказал, что отца обвиняют в том, что он продал Духославу отравленное вино. Отец решил вернуться, а Дражко продолжил путь. Около Арконы их догнал десятник из отцовского полка, и сообщил, что отцовский полк под стенами Кореницы угодил в засаду, почти все вои перебиты, а самого его захватили в плен. Отец успел послать десятника. Тот был ранен несколькими стрелами, но от погони ушел, доскакал до Арконы, сообщил. А уже здесь, княже, мы встретили твоего гонца, он сообщил нам о твоей победе и скором возвращении. Мы послали в город десяток воев на разведку, а сами тебя ждать стали. Тебе решать, как быть.
– Послали в город разведку? – переспросил бургграф Славер. – А как они прошли в город? Ворота закрыты…
– В привратной страже служит одноглазый сотник Магнус Бычья Кость. Сводный брат стрельца Квашни. Князь-воевода отпустил стрельца с нами, чтобы он договорился с братом, и пропустил наших людей к тысяцкому Волынцу. Магнус пропустил и нашу разведку, и сотника Журавля, которого ты послал, княже… Он тоже поехал к тысяцкому.
– А что, меня, стало быть, этот сотник стражи не пропустит? – усмехнулся Войномир.
– Думаю, пропустит…
– Только сначала в город войду я, – решил Славер, – и расставлю вдоль твоего пути, княже, своих стрельцов. Ты уже недавно убедился, что это не лишнее.
– Поехали… – князь сделал знак рукой, показывая направление.
Но, не успели они доехать до барбикана, как за воротами послышался шум, ворота распахнулись настежь, и оттуда с радостным шумом выехала большая группа всадников. Впереди всех ехали боярин Пламен и тысяцкий Волынец на своем знаменитом Ветре. Позади Волынца, на другом коне с таким же именем, ехал сотник стрельцов Журавль, посланный Войномиром в Кореницу гонцом. Следом ехали вперемежку и викинги полка Арконы, и вои городской стражи, и вои привратной стражи. Шумели все.
– Здрав будь, княже-победитель! – провозгласил боярин.
– Здрав будь и ты, пленник заговорщиков.
– Я, княже, в плену не долго был. Едва в город въехали, тысяцкий приказал городской страже перебить мою охрану, а потом мы вместе с ним повесили заговорщиков. Их, кстати, не все бояре поддержали. Большинство было на твоей стороне. А сейчас, после твоей победы, вообще никто против тебя слова сказать не посмеет.
– Принимай, княже, свою столицу в целостности и порядке, – сказал тысяцкий Волынец.
За спиной Волынца, сидя в седле высокой костлявой лошади, невозмутимо смотрел на князя волхв Ставр. Войномир догадался, что командир княжеских разведчиков тоже приложил руку к тому, чтобы порядок в городе был восстановлен так быстро…
Князь-посадник Гостомысл въехал в «Красные ворота»[99] Ростова во главе всего вооружившегося и экипировавшегося, севшего на хороших боевых коней войска народа меря. Недавние спутники Гостомысла – свеи и мурома – обогнали его, и быстрым маршем отправились на стены Мурома, защищать город от возможной атаки появившихся поблизости хозар. Навстречу войску победителей недавно попался гонец князя Вячерада, сообщивший, что хозары сконцентрировались на главное дороге. Их уже около полутора тысяч, но такое же по силе войско во главе со смоленским воеводой Франкошней уже прибыло в Муром, и там ждут только возвращения воеводы Зайца, чтобы совместными силами атаковать и уничтожить хозар. Сил у муромского войска теперь хватало. Князю-посаднику можно было пока и не вмешиваться. Даже лучше было, если он останется в стороне. Муромчанам пора учиться самим взаимодействовать с ближайшими соседями, со смолянами. Тем более, в Смоленске такой толковый воевода. Из этих соображений сам Гостомысл не спешил, и передвигался медленно. Перед этим он собрал старост всех поселений меря, что оказались в его войске. По пути к ним добавилось еще несколько старост, и все вместе они уехали в Ростов раньше князя-посадника, чтобы успеть сделать то, что следовало сделать, и чему научил их Гостомысл. И вот теперь его встречали торжественно и радостно. Сразу за воротами, на бревенчатом настиле улицы стояла группа пеших бояр и видных жителей Ростова рядом с которыми сидел на коне в окружении десятка своих воев воевода русов Далята. Далята, как уже знал Гостомысл, поступил очень ловко, запустив в ворота князя Изявлада, и ворота закрыв. Дружина не захотела за князя драться. Ее просто разоружили, а самого Изявлада схватили. И это тоже было праздником для Ростова.
Все улицы, ведущие от ворот к центру города, были запружены народом – и горожанами, и селянами. Две сотни стрельцов, что Далята выслал в помощь Гостомыслу, вернулись вместе с князем-посадником в распоряжение воеводы, и готовы были выполнять команды своего прежнего командира, но пока остались за стенами, чтобы не создавать лишнюю толчею на узких улицах. А дружина народа меря входила в город. А как иначе – это же их родная столица. Дружина не просто входила, она входила победительницей, и ощущая свой авторитет.
Гостомысл остановил коня перед встречающими. Но седла не покинул, выслушивая их. Так он показывал разницу между собой и ростовцами. Необходимая вещь, которой его учил еще отец. Люди шагнули князю навстречу. Немолодой и весьма объемный боярин с кудрявой и неровной, слово бы клочками выщипанной бородой выступил было вперед, и пытался что-то сказать, сильно заикаясь, да, к тому же, кажется, на своем языке. Его отодвинул в сторону стоящий тут же староста Зоря. Весьма невежливо, без почтения взял двумя руками за плечи со спины, и отодвинул. Кисть руки у старосты была обмотана тряпкой, как при ушибе – это не боевое ранение, и после сечи с булгарами и с князем Изявладом рука у Зори была не повреждена. А у боярина, как только что заметил Гостомысл, на челюсти сбоку, не прикрытая полностью бородой, присутствовала синяя шишка величиной с пару крупных лесных орехов. Видимо, потому боярин и не мог говорить членораздельно. Догадаться было не трудно: обсуждение дальнейшей судьбы города было достаточно горячим, и обсуждены были разные варианты. Но, судя по встрече, победила со своим однозначным и выгодным княжеству мнением нужная сторона.
– Дозволь, княже, слово молвить, – внятно, на славянском языке произнес староста Зоря.
– Слушаю тебя, Зоря, – показал Гостомысл, что знает старосту по имени, что всегда вызывает восторг у простых жителей. Просиял лицом и Зоря. И даже плечи расправил шире. Его авторитет только что был всенародно подкреплен.
– Обращаемся к тебе, княже, как к представителю князя Бравлина с просьбой.
Зоря остановился, и осмотрелся, словно желал увидеть всеобщую поддержку своим словам. Ростовцы вокруг него стояли плотной толпой, и ждали, когда староста произнесет такие важные для них слова.
– Слушаю-слушаю, продолжай… – поторопил князь-посадник.
Он знал, какие слова произнесет Зоря. И приготовил на них ответ.
Но эти же слова должны были услышать еще и ростовцы, потому что ответ напрямую касался их. И даже больше, чем старосту поселения, которое уже отложилось к Новгороду.
Ради именно этих слов, произнесенных прилюдно, Зоря вместе с другими старостами и был послан Гостомыслом в Ростов заранее. Старосты должны были на своем примере показать, чего стоит дружба с новгородцами, а на примере князя Изявлада, к чему приводит дружба с булгарами, и предательство собственного народа. Новгород не просто защитил отложившиеся к нему поселения меря, он еще и уничтожил с помощью союзников и княжескую дружину Ростова, и булгарскую дружину. Пусть Новгород и не близко, но близко Торжок, близко союзники Новгорода – Муром и Смоленск. Помощь оттуда всегда может подойти. Видимо, все в Ростове уже знали, что произошло в Муроме. И это только лишний раз подтверждало, насколько важно держаться за новгородскую дружбу.
– Прими княже, наш народ вместе с градом Ростовом в свое княжество. Будь нам и отцом, и матерью, и защитником, и спасителем. И мы будем по первому твоему зову вставать на защиту новгородских земель. В сем клятву кладем всенародно, и принимаем главенство над собой новгородских князей.
Гостомысл нечаянно посмотрел на воеводу Даляту. Тот не шевелился в седле, но лицо его выражало явное недовольство. Далята, как помнил Гостомысл, не приезжал из Бьярмии на вече в Русу. Там Бьярмию представлял старый князь Астарата. Но и Далята должен хорошо знать, что Руса не захотела объединения с Новгородом. Однако Новгород нашел, с кем объединиться. И тем значительно усилился в дополнение к тому, что усилился после переселения в земли словен вагров. Кроме того, Здесь имело значение еще одно событие. Как знал Гостомысл, именно Далята привел из Бьярмии полки, которые под командованием воеводы Славера сожгли Славен. Значит, считал себя причастным к этому действу. Наверное, и в самой Бьярмии Далята под командованием князя Войномира участвовал в каких-то сражениях, когда словене во главе с Буривоем терпели поражение. И Далята продолжал чувствовать силу Русы большей, чем сила Новгорода, хотя Новгород при Бравлине, если быть объективным, становился несравненно сильнее Славена при Буривое. А Руса без князя Войномира и без воеводы Славера стала намного слабее, чем была еще совсем недавно. И дальнейшее усиление Новгорода было Даляте откровенно не по душе. Это было написано в его хмуром взгляде. Но, чтобы прочитать этот взгляд, следовало обладать знанием, которым обладал Гостомысл. Однако ростовцы этими знаниями не обладали, и не могли узнать ничего, что помешало бы им уважительно и с надеждой относиться к Новгороду.
Однако, ростовцы ждали, что ответит Гостомысл старосте Зоре.
– Я, к сожалению, не уполномочен официально давать вам согласие князя Бравлина. Я специально приехал сюда, чтобы попытаться договориться с Ростовом и народом меря о возможности союза в той или иной форме. К сожалению, даже поговорить с князем Изявладом не удалось, но я надеюсь что союз с народом и с городом у нас получится прочный. В поддержку вашей безопасности я оставлю на время в городе воеводу Даляту с полком. Если булгары пожелают вмешаться в вашу жизнь, то Далята, как человек опытный, сумеет дать им отпор. Но князь Бравлин, когда получит известие о вашем желании, я думаю, выразит свое согласие, и пришлет к вам в город если не князя, то своего наместника или воеводу, который будет вам всем, надеюсь, по душе, и будет соблюдать интересы народа меря и жителей Ростова. Я сам попрошу князя Бравлина, чтобы он прислал человека заботливого, на которого вы всегда сможете положиться. И договорюсь с князем, что, в случае возникновения непонимания между народом меря и наместником князя за горожанами и другими меря остается право обратиться к князю с просьбой или наместника сменить, или утвердить вашу собственную кандидатуру. Может, вы сможете сами выбрать себе человека, которого все уважаете и цените, которому все доверяете…
Гостомысл сразу заметил, как зашевелились, и стали переглядываться вышедшие встречать его бояре. И понял, что любому наместнику придется бороться не только с внешним врагом, но и с внутренними интригами. И потому добавил, желая остудить боярский пыл:
– При этом я считаю, что выбрать вы вправе не по благородству происхождения, а по человеческим качествам. Того, кого особенно уважаете, даже самого простого по происхождению человека. Из практики я сам знаю, что бояре лишь изредка могут быть неплохими советчиками, но в правители их допускать нельзя, иначе жди беды. Но, каким ни будь ваш выбор, князь Бравлин будет его уважать, это я вам могу обещать…
Гостомысл приложил руку к груди, и наклонил голову, словно народу Ростова поклонился.
– Проезжай, княже, вперед. Терем Изявлада в твоем распоряжении. Там и договорим, – за народ ответил староста Зоря.
– Вы письмо князю Бравлину подготовили?
– Конечно. На буковой дощечке вырезали. Эй, там… Освободите князю Гостомыслу дорогу… Он в княжеском тереме остановится.
– А куда самого князя дели?
– Сидит, в цепи закованный, в самом сыром подвале, где раньше несогласных держал. А караулить его взялись родственники убиенных князем людей. Посадили его на хлеб и воду, даже меда не дают. Пусть, говорят, поймет, как сам людей держал…
– Долго ли так выдержит?
– Долго в том подвале у князя ни один человек не выдерживал. Не выдержит и он сам…
– Смотрите, не упустите его. Иначе наберет наемников, придет город назад забирать…
– Чтобы наемников набрать, деньги нужны. А откуда они у беглеца найдутся!
– В долг наймет. Пообещает рабами из своего народа расплатиться. Обычное дело.
– Тогда, тем более, не выпустим…
Сомкнутые щиты пешего войска – вовсе не спасение от славянских стрел. Пора бы уже данам это понять давно. Тем не менее, они привыкли к своим большим щитам, и считали их надежной защитой. Большой круглый щит в плотном строю четвертью своей площади прикрывает щит соседа справа, а сосед слева прикрывает срединный щит четвертью своего. Однако стрела сложного лука пробивает эти щиты даже там, где они сдвоены, хотя иногда там и застревают. И князь-воевода сам был свидетелем сечи, когда стрельцы специально посылали первую стрелу в сдвоенные участки щитов, стреляя не в полный натяг тетивы. Сковывали их попарно, а то и по три. А второй стрелой, пущенной прицельно ближе к центру, щит пробивали, и убивали воя, что за этим щитом прятался. В итоге сосед не мог удержать на одной руке два тяжелых скованных краями щита, и ронял их. Так открывали целый ряд пехоты, и уничтожали.
Рассвет только грозился осветлить небо, но на самой дороге было еще темно. И вести в темноте такую прицельную стрельбу было сложно. Поэтому били наугад, и по шуму и стонам понимали, что ломали строй данов. Однако, на место убитого тут же вставал кто-то из задних рядов, Задние ряды при этом прикрывали поднятыми щитами головы и плечи, и даны неуклонно приближались. Видимо, обыкновенной сечи избежать не удалось бы ни при каких обстоятельствах. Колонна данов была слишком длинной. Стрельцы со скал тоже стреляли не переставая, но и они не могли остановить эту черную реку. Реку остановить может только встречная скала. И князь-воевода Дражко такую скалу готов был выставить поперек дороги. Скала эта называлась вои-руяне…
Когда приближающуюся колонну свеев стало видно, Дражко перевесил меч за плечо, сам забрался на каменную баррикаду, и кивнул сотнику Осколу:
– Давай сюда первую сотню…
Передвижение колонны данов замедлилось. Они вышли на участок дороги, усеянный трупами людей и лошадей. И спотыкались в темноте. Стрельцы продолжали посылать стрелы в эту темную массу, но поток не становился менее мощным. Наверное, будь над дорогой больше света, даны ужаснулись бы своим потерям. И от этого могли бы отступить. Но пока они ничего не видели, перешагивали через трупы, наступали на них, и шли дальше. А скоро и побежали, продолжая спотыкаться, а иногда и падать, разрушая свой плотный строй, и открывая проломы, в которые тут же влетали стрелы.
– Стрельцы! Отступили! – спокойно и громко крикнул Дражко.
Его слова тут же повторил на своем языке березовый рожок, и только после этого стрельцы стремительно сдвинулись назад, уступая место на камнях уже готовым к схватке арконским викингам, большинство из которых, презрев щиты, пользовалось двуручными топорами – бродаксами, хотя встречались вои и с мечами, и с пиками, и с боевыми молотами-кистенями. Позицию викинги заняли на самом гребне. Даны подошли вплотную, и, поднимая щиты, полезли, спотыкаясь, на камни. Первый удар провели одновременно, по команду. Викинги с Руяна обрушили свое оружие на противника, сразу свалив весь первый ряд. Пока вперед выдвигался ряд второй, защитники баррикады успели снова поднять оружие. И так, удар следовал за ударом, а под каменной баррикадой с внешней ее стороны уже скопилась куча тел убитых и раненых данов. Идти по телам было мягче и легче, чем по камням, беда была только в том, что при ударе по щиту тем же самым бродаксом наступающий дан лишался и щита, и руки, которая оказывалась, в лучшем случае, разрубленной. Раненый падал. На него пытались наступить, он начинал шевелиться, и ронял своих товарищей. Товарищи падали на него, и образовывалась многоэтажная куча тел, которая самим данам сильно мешала. А тут еще стрельцы с верхних скал сообразили, что березовый рожок отозвал только нижних стрельцов, и начали осыпать наступающих стрелами. Таким образом, каменная баррикада за счет человеческих тел расширилась втрое. Но стала иметь более пологий спуск. С одной стороны, стрельцы сверху здорово помогали защитникам, с другой стороны, стрелы сразу убивали, тогда как рукопашное оружие оставляло больше раненых, которые мешали своим же прорвать оборону баррикады. А по убитым даны смело шли вперед, ничуть не стесняясь того, что ступают по телам своих товарищей. А сзади передовых подпирали новые и новые ряды. После нескольких идущих волнами атак викинги сменились следующим рядом. Просто отошли на отдых. Узость дороги позволяла производить смены часто, и отбиваться успешно даже теми малыми силами, что были в наличии у Дражко. Тем не менее, после рукопашного боя первая смена защитников потеряла одного убитым, и троих ранеными. Во второй смене уже было трое убитых, и один раненый. Вместе с третьей сменой на камни забрался и сам князь-воевода. Он имел настолько быстрые руки, что ни один дан не успевал закрыться щитом, если Дражко наносил удар не по нему, а, например, по шлему. При этом князь-воевода пользовался тем, что у него были очень сильные кисти рук. Это позволяло показывать сначала одно направление удара, а потом, без остановки, менять направление движения лезвия длинного меча, и наносить удар в незащищенное место. При этом князь-воевода удачно орудовал и щитом, не только отбивая чужие удары, но и нанося свои удары средством защиты. Он легко убирал своим щитом щит противника, просто надавив на него, и бил мечом. У Дражко не было такого же меча, как у князя Годослава, заказавшего себе настоящий клинок из харлужной[100] стали, и он пользовался обыкновенным, хотя и очень длинным мечом каролингского типа, правда, сделанным в знаменитой германской мастерской кузнеца Ульфберта[101]. Но этот меч, в отличии от меча князя Годослава, не позволял наносить колющие удары. Впрочем, князь-воевода и не был обучен такие удары наносить. Но его быстрые, не знающие усталости руки, наносили такое количество ударов рубящих, что перед ним быстро образовалось пустое пространство. К тому же даны, возможно, узнали князя-воеводу по знаменитым усам, и не находилось желающих помериться силами со знаменитым славянским воем и полководцем. А если и находился такой смельчак, то быстро падал. В итоге Дражко даже перелез за верхнюю кромку каменной баррикады, чтобы продолжить бой перед ней. Викинги не оставили своего предводителя, и даны начали отступать. Но сзади их подпирали, подталкивали, а на такой неустойчивой поверхности, как человеческие тела, залитые кровью, трудно бывает удержаться на ногах, в результате чего в данской колонне образовалась свалка, а свалка всегда бывает первопричиной паники. И паника на колонну напала. Колонна побежала. И тут же сотник Оскол, занявший место наблюдателя на гребне баррикады, дал команду стрельцам. Стрельцы вернулись, и принялись посылать стрелы над головами князя-воеводы и других викингов, прогоняющих данскую колонну. Однако тут что-то произошло вверху, там, откуда река данов вытекала. Там послышались крики, колонна встала, и опять сдвинулась в сторону баррикады, но на незначительное расстояние. Князь-воевода остановился, и прислушался. И сквозь крики и вопли отчетливо разобрал звук боевого рыцарского рога, который многажды слышал в то время, когда по приказанию князя Годослава участвовал со своим полком в войне против баварского герцога Тассилона и поддерживающих его аваров. А это значило, что данская колонна наверху атакована подоспевшим князем Годославом и графом Оливье.
– Отходим. За камни… Сейчас попрут…
Дражко с викингами вернулся, а стрельцы продолжали стрелять. Уже начало активно светать. И стало видно дорогу, устланную телами в несколько слоев…
К удивлению князя-воеводы, колонна данов не попыталась прорваться через баррикаду, посчитав, что здесь ее ждет смерть. Но смерть шла и с другой стороны. Утро позволило увидеть, что какое-то движение происходит в другом конце колонны. И это движение плавно перетекает все ниже и ниже.
Князь-воевода с удивлением увидел, как прославленные воины короля Готфрида бросают оружие, снимают с головы рогатые шлемы, и становятся на колени вдоль всей дороги.
Даны сдались на милость победителя…
Князь Годослав потрепал за плечи, приветствуя своего двоюродного брата князя-воеводу Дражко. И, казалось, насмотреться не может на него.
– Я боялся, что у тебя мало сил, чтобы удержать дорогу.
– Сил хватило, княже. Дорога не широка.
– Сразу хочу спросить, что там на Руяне делается? Как мой племянник? Я за него чувствую ответственность.
– Справляется. У него трезвый ум и жесткая рука. Думаю, он сможет навести такой порядок, что купеческие корабли начнут ходить новым курсом – на Руян.
– Да, ко мне, как мне передали, прибыл гонец от Ставра с Руяна. Я гонца еще не видел. Но мне передали, что Ставр сам прибудет завтра к вечеру.
– Если Ставр может себе позволить оставить князя Войномира, значит, там все в порядке. Иначе Ставр не уехал бы. Здесь много его помощников, и они справляются. Даже мне помогли. А где сам Готфрид, княже?
– Мы с графом на удивление легко выбили его с позиции. Он отступил, и у крепости вместе с остатками войска свернул с дороги. Не захотел с тобой встречаться. Ту часть войска, что атаковала твою позицию, Готфрид попросту бросил. Потому они и сдались. И правильно, что он не полез сюда. Здесь бы мы его додавили. Сразу с двух сторон.
– Я бы только держал его, а давили бы вы с графом… – Дражко проявил скромность.
– Граф Оливье, кстати, тоже сильно за тебя беспокоился…
Благородный пэр королевства франков сидел в седле, сняв шлем. Он не знал славянского языка, только отдельные слова понимал. Но слово «беспокойство», видимо, накануне звучало так часто, что граф его запомнил. А теперь оно прозвучало вместе с его именем. Оливье снял латную перчатку, наклонился, и протянул Дражко руку для рукопожатия.
– Да, принц[102], я беспокоился за тебя, как за друга… – сказал он на языке франков, которым Дражко слегка владел.
– Дорога очень узкая, с двух сторон скалы. Это не Ронсеваль[103]… Нам было легче, чем вам когда-то с маркграфом Хроутландом…