— Серафима Петровна? Приветствую вас. Щетинин докладывает. Побывал я у этих ваших поборников… Ах, не ваших — общих? Не хотите, значит, принимать на себя ответственность? И правильно делаете. Посмотрел я на все это дело своими глазами, послушал — и, знаете, скажу вам, ситуация там гораздо серьезнее, чем мы предполагали. Впечатления свои я обобщу, суммирую; завтра к концу дня, вероятно, вам их доставлю. А пока, в двух словах если, то все, что там происходит, граничит, на мой взгляд, с политической провокацией. Да-да, я ничего не преувеличиваю. Причем товарищ этот, нам с вами небезызвестный, так прямо свое кредо и декларирует: общество, дескать, у нас больное, аморальное, ну и рекомендации тоже даются соответствующие… Какое все это имеет отношение к трезвости? А вы об этом Устинова спросите. Так что, думаю, выводы нам придется делать крайне серьезные. Иначе с нашей мягкотелостью мы можем черт знает до чего докатиться. Вы меня простите, но я еще под впечатлением тамошней демагогии нахожусь. Два дня от нее отойти не мог. Словно в болоте выкупался. Я уж не говорю о том, что эти поборники позволяют себе явиться в клуб вдрызг пьяными… Да, конечно, я сам видел, своими глазами. Возмутительно, но факт. Я бы тоже не поверил, если бы сам не видел… Вот-вот, я и говорю: за что они там борются — это еще большой вопрос. Райком очень верно поступил, решив поинтересоваться их деятельностью… Да, я изложу свои предложения, конечно… Не за что. Я ведь, как пионер, Серафима Петровна, всегда готов. Вы меня знаете… Хорошо, завтра буду у вас. До свидания.

Щетинин положил трубку и потер затылок. Голова болела отчаянно. Что за жизнь собачья! Вчера он опять вдрызг разругался со своей благоверной. Опять двадцать пять. Шагу нельзя ступить без ее указаний. Все не по ней, все не так.

Вчера, в воскресенье, ездил Щетинин на спортбазу проводить осенний кросс. Мог он, спрашивается, не поехать? Не мог. Такая уж у него работа — быть в массах. И нет у партийного работника выходных, нет, — сколько раз он пытался ей втолковать это! Все как об стену горох. У других жены как жены, а у него… Ходячая мораль в юбке.

Можно же понять, кажется, что промерзли они на этой спортбазе до мозга костей, что скинулись на обратном пути — что тут такого? Чисто в профилактических целях. Все свои люди — и председатель завкома, и физорг, и зам по быту. Не мог же он один белой вороной от компании отбиться. Это уже вроде демонстрации получилось бы. Будто он, Щетинин, специально себя остальным противопоставляет. По ее женской логике ему так и следовало поступить. А то, что ему потом с этими людьми жить, работать, ее не касается. Она одно знает: выпил — не выпил. Хуже ГАИ какого. Никак ей не вдолбишь, что иной раз за выпивкой дело легче и проще решить, чем на любом заседании.

Щетинин вздохнул и опять потер затылок. Вот и работай теперь с таким настроением. А ей наплевать, что дел у него невпроворот. И партийно-хозяйственный актив на носу, выступающих готовить надо, и семинар партгрупоргов в среду, и партийное собрание в третьем цехе, выступать придется, и отчет общества книголюбов на парткоме, и обмен опытом, и пленум райкома…

Щетинин придвинул к себе чистый лист бумаги и принялся писать:

«Воодушевленные решениями Пленума ЦК КПСС и личными указаниями Генерального секретаря, товарища…»

И черт его дернул говорить при ней по телефону об этом Ягодкине! Сколько раз давал себе слово: никаких служебных разговоров дома в ее присутствии, она вечно умудряется все вывернуть на свой лад. И вот опять опростоволосился. Она сразу унюхала, о чем идет речь. «Правильно, правильно он требует, нечего покрывать пьяниц! Я еще сама приду, если суд будет, я все выскажу! Рыба с головы гниет!» И началось, и поехало! Прямо домашний террор какой-то! Шантажистка, настоящая шантажистка.

А ведь была когда-то совсем другая. Комсомольская активистка, заводила, плясунья. Познакомились они во время поездки во Францию. Молодежный туризм, всего триста рэ за путевку, да еще завод оплатил половину — жить можно! Ехали, помнил, из Парижа в Марсель поездом, в ужасной тесноте, спали вповалку, так что ни повернуться, ни рукой шевельнуть было невозможно. Она, Лида, оказалась рядом с ним, лицом к лицу, и в темноте, плотно прижатые друг к другу, они целовались едва ли не всю ночь. А поезд гремел по рельсам, и за окном проносилась ночная Франция! Черт побери, подумать только: Париж — Марсель! Как начиналась их любовь! Кто бы мог подумать тогда, что из веселой комсомольской активисточки выйдет такая зануда!..

«…Трудящиеся нашего объединения всемерно поддерживают и одобряют…» — писал Щетинин.

Вошла секретарша.

— Игорь Сергеевич, там из газеты звонят. Что-то насчет Ягодкина. Может быть, вы переговорите?

Щетинин мотнул головой. Ну Ягодкин! Скоро до Организации Объединенных Наций дойдет! Всех готов переполошить.

— Давайте, — сказал Щетинин.

Голос в телефонной трубке объяснил Щетинину, что в редакцию поступило письмо по поводу ситуации, создавшейся вокруг рабочего Ягодкина.

— Да, я в курсе этого дела, — сказал Щетинин. — Мы разбираемся.

Он положил трубку и тут же по внутреннему телефону позвонил в третий цех, начальнику.

— Генрих Степанович, здоро́во. Щетинин тебя приветствует. Что вы там с Ягодкиным решили? Разобрались?

— Да все не доходят руки, Игорь Сергеевич. План, сам знаешь, горит, трубы в цеху прорвало, ремонтники подводят… да еще — почему людей из цеха опять в совхоз забирают? Говорили, в этот раз из шестого поедут, а теперь…

— Погоди, погоди, Генрих Степанович, ты мне зубы не заговаривай, — остановил его Щетинин. — О своих бедах ты после расскажешь. Ты лучше скажи все-таки: разобрались вы с ЧП этим?

— Да что тут особо разбираться, Игорь Сергеевич? Тут шума больше, чем дела.

— Это мы с тобой знаем. А придет ко мне корреспондент, что я ему скажу?

— Скажите, что накажем мы Матрехина, лишим премии.

— Это уже конкретней. Кстати, пришли-ка ты его ко мне. Я тоже хочу с ним побеседовать. И закругляйтесь вы с этим делом. А то тянем резину, сами себе приключений на задницу ищем. Ты, что, на весь город хочешь прославиться? Ну вот и я не хочу.

Щетинин с силой вдавил трубку в телефонный аппарат.

«Работнички! — подумал он. — Всё их подгонять надо!»

Походил по кабинету, стараясь сосредоточиться. По оконным стеклам барабанил дождь. Щетинин раздраженно передернул плечами, вернулся к столу, опять придвинул к себе лист бумаги.

«…Благодаря высокой сознательности и трудовому энтузиазму каждого члена нашего коллектива мы можем сегодня заверить, что с честью…»

В дверь постучали.

— Да! Входите! — крикнул Щетинин.

На пороге возник Федор Матрехин. Был он в грязной спецовке, с замызганной кепочкой без козырька, которую сейчас сжимал в кулаке.

— По вашему приказанию рядовой его величества рабочего класса Матрехин прибыл! — выпалил он. Не мог он, никогда не мог обойтись без паясничанья.

— Да какой ты рабочий класс, Матрехин! — сказал Щетинин. — Посмотри на себя! По тебе тюрьма плачет. Это надо же — драку на производстве затеять! ЧП! Позор на весь завод! Да ты знаешь, что запросто под суд пойти можешь?

— Это еще как посмотреть, Игорь Сергеевич. Я, может, в состоянии аффекта был. В связи с грубым оскорблением личности рабочего человека. За это не судят.

«Ишь ты — аффект! Какие слова знает!» — подумал Щетинин, а вслух сказал:

— Ладно, Матрехин, я тебя позвал не шутки шутить. Садись, давай поговорим серьезно.

Матрехин сел, продолжая все с той же нагловатой ухмылкой в прищуренных глазах смотреть на Щетинина. Щетинин побарабанил пальцами по столу.

— Значит, так, — сказал он. — Давай только начистоту. За что ты ударил Ягодкина?

— Я? Да не собирался я его бить. На что он мне нужен! Слово даю. Я только попугать его малость хотел, чтобы не оскорблял он рабочего человека. А бить его у меня и в мыслях не было. Что я — дурной, что ли? Я только замахнулся. Пошутил, можно сказать. А он сам нарвался. Сам. Это и Гарбузов Витька видел, и Жохов, они подтвердить могут.

— Ладно. Пошутил — не пошутил, а человека чуть на тот свет не отправил.

— Ну уж вы скажете, Игорь Сергеевич! Так, лишь задел самую малость. Царапина-то пустяковая вышла.

— Теперь-то ты, конечно, будешь выкручиваться. И я не я, и лошадь не моя. Только отвечать тебе все равно придется, Матрехин.

— Так я готов, Игорь Сергеевич, если только по справедливости. Что, я не понимаю, что ли? Уж если такой несчастный случай вышел. Накажите как положено.

— И накажем. Чтобы в следующий раз рук не распускал. Ясно?

— Ясно. Мне можно идти, Игорь Сергеевич?

— Ишь ты, торопливый какой! — отозвался Щетинин. — Ты что, всегда на работу так торопишься?

— Это в зависимости от настроения, Игорь Сергеевич. Так я пойду?

— Нет, погоди, — жестко сказал Щетинин. — У меня еще есть вопрос. Водку кто продает в цехе? Ты?

Матрехин возмущенно взметнул руки и кепчонкой своей с размаху хлопнул об стол.

— Я, Игорь Сергеевич, тому, кто про меня такое скажет, пасть порву. Так прямо и заявляю. Я знаю, кто это на меня бочку катит. Только не выйдет. Матрехина на испуг не возьмешь!

— Значит, не торгуешь водкой? И работяг не опохмеляешь?

— Нет, вот тебе крест святой! Раньше был грех, случалось, раздавишь в обед полбанки на двоих, так и то мастер скажет: «Сгинь, Матрехин, чтобы глаза мои тебя больше не видели!» И все в ажуре. Что, я слов не понимаю, что ли? Так то раньше, а сейчас — ни-ни. А чтобы торговать — такого вообще никогда не было. Пусть глаза у того вылезут, кто такую клевету про меня распускает.

— А вот Ягодкин говорит, что торгуешь, — сказал Щетинин.

— Ха! Ягодкин! — воскликнул Матрехин. — Так он же у нас чокнутый, это все знают. Он, с тех пор как пить бросил, сдвинулся по фазе. Он же алкаш был, самый распоследний. Бутылки собирал по помойкам. А потом лечился — принудительно, не принудительно, не знаю, врать не буду. Только закладывать перестал. Медицина же говорит: нельзя так круто завязывать. Вот он и повредился малость по этой части. Что вы, у нас это все знают! Ему теперь везде водка мерещится. Он сам одному парню рассказывал: иду, говорит, и как парад принимаю — шеренгами, говорит, она, родимая, стоит. А что! — Матрехин перегнулся через стол и заговорил тише, словно бы по секрету Щетинину: — Мне один доктор говорил, вполне возможно такое. Выпить-то ему хочется, мочи нет терпеть, а нельзя, вот и начинаются видения — вроде как миражи в пустыне. Миражи ведь тоже от жажды случаются. Я читал: идет человек по пустыне, среди песков, и вдруг слышит — вода вроде бы начинает журчать, ручей, видит, плещется… Так и тут.

Щетинин поймал себя на том, что уже с заинтересованностью слушает все, что плетет ему Матрехин. Что ни говори, а определенная доля убедительности была в его словах. Не сейчас же он все это сочинил. В конце концов, дыма без огня не бывает.

— Так что на этот счет Ягодкин у нас человек известный. Его иной раз даже и подначивают: чего, спрашивают, дядя Саша, тебе сегодня на обед подавали — столичную или коньячок французский? Он, ясное дело, злится, прямо из себя выходит: кому интересно, когда тебя за чокнутого считают? А только факт есть факт. Против факта не попрешь. Он и ко мне однажды подходит: это что, говорит, у тебя? И хвать ветошь из ящика! Я только потом дотумкал — водка ему померещилась. Зациклился человек, одним словом, что с него возьмешь. Вы обратите внимание, Игорь Сергеевич, он и воду, когда пьет, непременно сначала понюхает: не водка ли? — Матрехин рассмеялся, обнажая прокуренные, порченые зубы.

— Ну вот что, Матрехин, наворотил ты мне тут с три короба. Тебе бы сказки для детей сочинять, цены бы тебе не было, — говорил Щетинин, а сам уже прикидывал, что, пожалуй, версию Матрехина не стоит сбрасывать со счетов. — Шагай, работай. И чтобы никаких больше фокусов.

И, оставшись уже в одиночестве, Щетинин продолжал думать о том же. Врал или не врал ему Матрехин — это сейчас было не столь уж существенно. Хотя скорее всего врал, конечно. Его опухшая физиономия и неопрятный вид лучше всяких характеристик, заверенных подписями и печатями, говорили о том, что он из себя представляет. Какие бы клятвы тут ни произносил Матрехин, рассчитывать на его правдивость было бы наивно. Но все-таки не это сейчас важно.

Факт сам по себе ничто. Надо видеть дальше факта. А если глядеть дальше факта, то из всего, что наговорил ему Матрехин, для Щетинина было ясно: начни сейчас разматывать этот клубок — и до истины не докопаешься, и мороки не оберешься. Столько всякой дряни всплывет. Один позор для завода. Так что правильно, очень правильно подсказывало ему чутье с самого начала: не следует раздувать эту историю. Спустить потихоньку на тормозах, и дело с концом.

Что же касается Ягодкина, то чем черт не шутит, мало ли на чем человек может свихнуться. Водочные миражи! Надо же такое придумать!

Щетинин встряхнул головой и засмеялся. Боль в затылке тут же напомнила о себе.

Если честно сказать, было, было в дяди Сашиных глазах что-то маниакальное. Это точно. Он и сам тогда заметил. Жаль человека, ежели это так.

Щетинин вновь попытался сосредоточиться на своем выступлении. Пленум райкома, что ни говори, дело ответственное. Через день уже требуют текст речи в отдел представить, а у него еще конь не валялся. Так на чем, значит, мы остановились?

«…Можем сегодня заверить, что с честью… с честью…»

Он зачеркнул «можем» и написал — «имеем все основания».

Но тут его опять отвлекли. Звонили из проходной: «К вам посетительница, Игорь Сергеевич. Матвеева Людмила Сергеевна. Говорит, что по личному делу. Из клуба…» Было слышно, как вахтер переспрашивает: «Из какого клуба?» — «…из клуба поборников, говорит, трезвости…»

— Ну, пусть пройдет, пропустите, — сказал Щетинин.

Любопытно. «Мою бы благоверную отправить в этот клуб, — подумал он иронически. — Она бы живо сделалась там атаманшей».

Посетительницей оказалась молодая женщина с нервным и то ли очень бледным, то ли сильно напудренным лицом. Та самая, что сидела тогда у входа и первой обернулась, когда Щетинин вошел в гостиную. Почему-то он так и думал, что это будет именно она.

Едва присев, Матвеева заговорила быстро, горячо и сбивчиво:

— Я понимаю, вы человек очень занятой… мне и время отнимать у вас неловко… но я не могла не прийти… Я весь день вчера места себе не находила… Евгений Андреевич, он ведь человек гордый, он ни за что не пойдет себя защищать или оправдываться. А после того, что произошло в пятницу, вы могли подумать… Этот случай для нашего клуба совершенно нехарактерный, поверьте мне, Игорь Сергеевич. Веретенников — он просто человек очень несчастный, я чувствую, я чужое несчастье всегда чувствую…

— Но это все-таки не повод напиваться и в таком виде приходить в общественное место… — попытался вставить Щетинин, но она даже не дала ему закончить фразу.

— Да-да, конечно! Это ужасно, ужасно — то, что произошло тогда! Я две ночи уже не сплю, все об этом только и думаю. Вы не представляете, как это страшно, когда человек снова срывается! Это же гибель! Ведь все у него было хорошо, он же больше двух лет не пил совершенно. Вы понимаете, что это значит для человека, который раньше и дня не мог прожить без спиртного! И вдруг этот срыв!

Щетинин слушал, сочувственно кивая. Он сразу понял, что в данном случае это лучшая тактика — кивать сочувственно.

— Я почему-то верю вам, Игорь Сергеевич. Вы должны понять. Для Евгения Андреевича это и так сильный удар, а еслтяжело. Он, зи еще… Он ведь за каждого из нас переживает. Он только виду не показывает, как ему наете, сколько хорошего для всех нас сделал! Мы же мертвецами, можно сказать, уже были — как это у Толстого, знаете? — «живой труп»… а он нас к жизни вернул, воскресил, не думайте, я нисколько не преувеличиваю. Ладно, хоть и стыдно, а вам я признаюсь: он и меня ведь буквально из грязи вытащил…

«А ничего куколка, — подумал Щетинин. — Еще вполне».

— Евгений Андреевич — человек замечательный. Я таких людей в своей жизни больше не встречала. И знаете, чем он замечательный? Знаете?

— Чем же? — спросил Щетинин.

— А тем, что он  в е р и т  в то, что говорит. И делает то, во что  в е р и т.

— Хм, — не выдержал Щетинин, — вы, что же, хотите сказать…

— Да-да, у нас очень многие не верят в то, что говорят, — произнесла Матвеева с какой-то почти лихорадочной горячностью. — Вы сами это знаете, Игорь Сергеевич. Скажите, вот вы сами… сами всегда верите в то, что говорите?

— Ну… какое это имеет отношение… — несколько опешив от неожиданности, от ее напора, пробормотал Щетинин. Еще не хватало, чтобы эта дамочка ему здесь экзамен устраивала! Глупость какая-то!

— Имеет, Игорь Сергеевич, имеет. Вот вы уклоняетесь от ответа — значит, не верите. А Евгений Андреевич, он  в е р и т. Меня тут как-то мои приятели спрашивали: ну, скажи, что это на твоем Евгении Андреевиче свет клином сошелся? Есть же и другие психотерапевты, так почему все Устинов да Устинов? Да потому, я им ответила, что Устинов внушает нам то, в чем сам убежден до глубины души, до  о д е р ж и м о с т и. Не по обязанности своей, не по должности, не по профессии, не оттого, что занятие себе такое выбрал, а потому, что  у б е ж д е н, потому, что жизни своей без этого не мыслит. Он, знаете, что нам сказал однажды? Вот, говорит, если бы меня поставили перед выбором: или выпей, сказали бы мне, отрекись от своей трезвости, от своих убеждений, или расстрел, я бы ответил: не отрекусь, делайте со мной что хотите, не отрекусь! И это не пустые слова. Он действительно такой. Как протопоп Аввакум. Ой, кажется, я заговорилась! — вдруг испуганно спохватилась Матвеева.

«Да уж действительно», — подумал Щетинин.

— И вообще, Игорь Сергеевич, мне иной раз кажется, что в наше время только одержимым людям и удается сделать что-то существенное. Все остальные запутываются в бюрократической паутине.

— Это вам тоже внушает Евгений Андреевич? — с тонкой улыбкой спросил Щетинин.

— Вы простите меня, Игорь Сергеевич. Я, может, и лишнего чего наговорила, — уже сникшим голосом произнесла Матвеева. — Но мне об одном только хочется просить вас: будьте справедливы к Евгению Андреевичу. Он этого заслуживает.

Щетинин опять кивнул сочувственно.

— Я понял, — сказал он. — Я все понял.

— Спасибо! Спасибо! — с чувством проговорила Матвеева.

Она ушла, а рабочий день Щетинина между тем продолжался.

Он писал свое выступление, проводил совещание с пропагандистами, встречался и беседовал с ветеранами — наставниками молодежи, отчитывал, и весьма сурово, зама по идеологии из шестого цеха за малый процент подписавшихся на партийную печать, однако все это была обыкновенная, привычная его работа, повседневная текучка, необходимая и важная, но не оставлявшая особого следа ни в душе, ни в памяти именно в силу своей привычности, и лишь разговор с Матвеевой все не выходил из головы, сидел, как заноза. Этот тон ее, эти наивные ее вопросы… Веры ей, видишь ли, не хватает! Все это, ясное дело, оттуда, от Устинова тянется. Протопоп Аввакум! Ишь куда хватила! Тоже мне, раскаявшаяся блудница!

«Интересно, — вдруг подумал он, — случись со мной что, найдется ли хоть кто-нибудь, кто защитит меня так же безоглядно?»

И тут же раздраженно отмахнулся от этих пустых мыслей.