Сердце колотилось в груди, страх разрывал легкие, не позволяя дышать полной грудью. Чак шагал по приемному покою.

Он хотел позвонить своей семье, но не мог найти в себе силы сказать эти слова вслух, слова, которые положили бы конец периоду надежд для него и для Шаны.

Пронзительный крик жены все еще звучал в его ушах. Чак бросил трубку после разговора о работе и помчался наверх. Он обнаружил ее в ванной — Шана лежала на полу, согнувшись от боли.

Ей не обязательно было рассказывать ему, что происходит. Они уже проходили через это.

Боль. Потеря. Горе.

Шана молчала всю дорогу, и ему не хотелось разговаривать. Страх за нее сжигал его, он вел внедорожник по обледенелой дороге на бешеной скорости. «Скорая» ехала бы дольше, и он не мог заставить себя думать о том, чтобы ее потерять.

Дверь в смотровую открылась. Сердце дрогнуло. Медсестра сочувственно улыбнулась ему и помахала рукой.

— Теперь вы можете ее увидеть, мистер Миккельсон.

Шана лежала на кушетке, ее лицо было бледным, как простыня.

— Я потеряла ребенка.

Голос у нее был ровный, измученный, усталый.

Ее слезы он мог бы вытереть. Но сейчас он понятия не имел, как ей помочь.

— Я знаю. Мне очень жаль.

— Не надо пытаться меня утешить. — Ее пальцы сжали простыню. — Знаю, тебе тоже больно.

Чак опустился на стул, каждый вдох обжигал его легкие антисептическим запахом поражения.

— Я знал, что у нас мало шансов. Если бы в современной медицине осталось что‑то, что мы еще не пробовали. Но нет.

Он был ей нужен, чтобы справиться с болью потери. Он знал, что Шане хуже, чем ему. Она чувствовала большую утрату из‑за того, что носила ребенка в себе.

— Доктор сказал то же самое, — проговорила жена ровным голосом, отказываясь смотреть ему в глаза, — ничего больше нельзя сделать.

— Шана. — Чак потянулся к ее руке.

Она отстранилась.

— Тебе не нужно этого делать.

Почему она не смотрит на него? Он не мог избавиться от ощущения, что с ней происходит что‑то еще.

— Что ты имеешь в виду?

Она откинулась на подушку и пристально посмотрела на него, затем быстро проскользнула взглядом мимо.

— После того, как мы… Когда я была в душе, часть моей памяти вернулась.

Чак тяжело сглотнул.

Худший сценарий пронесся у него в голове, как сирена. Он догадался, что она не вспомнила что‑то мрачное, что он и сам хотел бы забыть.

— Какая часть?

Ее глаза впервые встретились с его глазами. Он увидел в них боль и злость.

— Та часть, где мы решили расстаться.

Что угодно, только не это.

— Не знаю, что и сказать.

— Ничего. Сейчас ты ничего не можешь сказать. Время говорить правду прошло.

Чак хотел успокоить ее, обнял за плечи. Его первоочередной задачей было сохранять спокойствие.

— Я не хотел тебя расстраивать. Мы можем обсудить это позже.

— Позже? — Шана повела плечами, сбрасывая его руки. — Больше не о чем говорить. Совсем. Теперь я понимаю, что ты остался со мной из чувства долга, потому что я была беременна. Но сейчас тебе не о чем беспокоиться. Можешь идти.

— Я тебя не оставлю.

— Доктор сказал, что я должна провести ночь в клинике. Тебе не обязательно оставаться.

— Я не уйду, — повторил Чак.

Синий огонь вспыхнул в глазах Шаны, ее нежные мягкие губы превратились в бескомпромиссную линию.

— У тебя больше нет передо мной никаких обязательств.

Шана была расстроена. Тем, что она вспомнила, тем, о чем он не сказал.

— Сейчас не время принимать серьезные решения. Тебе плохо. — Чак замолчал, проведя рукой по щетине. — По правде говоря, мне тоже.

Прекрасное лицо Шаны исказил гнев.

— Мы уже это обсуждали. Больше никаких разговоров не будет. Извини. Пришло время покончить с этим.

Конец всему. Во второй раз их брак был объявлен недействительным.

Он искал слова, чтобы… Чтобы между ними не было этого холодного молчания.

Дверь смотровой открылась, впустив двух сотрудников, готовых перевести ее в палату на ночь.

Шана откинулась назад.

— Чак, тебе пора уходить. Всего хорошего.

Надлом в ее голосе удержал его от спора с ней. Но он никак не мог покинуть клинику. Чак не знал, что их ждет в будущем. Но сегодня он будет с женой.

После беспокойной ночи на неудобной больничной койке Шане не стало легче. Ее сердце было разбито.

Как она могла так быстро привязаться к Чаку, ведь она едва знала его? Она тосковала по всему, что потеряла и что могло бы быть.

Их отношения были построены на лжи. Этого Шана принять не могла.

Дверь палаты открылась. Это был не Чак. И не медсестра.

— Мама, — проговорила Шана дрожащим голосом.

Мать прошла через комнату и крепко обняла Шану, обдав ароматом сирени и флердоранжа. Она не всегда предпочитала цветочный парфюм. Узнав о тайной семье своего мужа, Луиза, по понятным причинам, потерялась, но в тот день, когда встала на ноги, она приобрела эти духи. Для мамы аромат сирени и флердоранжа означал надежду, новые начинания.

Знакомый запах успокаивал Шану. Она с восхищением смотрела на свою элегантно одетую мать, на ее длинные серо‑стальные волосы, собранные в гладкий хвост. Луизе удалось заново выстроить свою жизнь. Как только Шана обручилась с Чаком, ее мама занялась своей личной жизнью.

Горло сдавило от слез. Шана сглотнула.

— Мама, почему ты здесь? Как ты так быстро приехала?

Луиза пожала плечами.

— Чак позвонил мне вчера вечером и рассказал о ребенке. Он беспокоится о тебе. И я села в самолет.

— Но твой отпуск…

— Не беспокойся обо мне. — Мать пригладила волосы Шаны. — Я здесь ради тебя. Я прилетела бы раньше, но подумала, что для вас с Чаком будет лучше… Я подумала, может быть… — Она покачала головой. — Не важно. Давай сосредоточимся на настоящем.

— Спасибо. Ты, должно быть, устала после ночного перелета.

От улыбки морщинки на лице матери углубились. Она сжала руку Шаны, будто не обращая внимания на ее слова.

— Мы можем отдохнуть, как только доставим тебя домой.

— Со мной все будет в порядке.

Ее сердце было разбито, но тело должно было восстановиться.

На мгновение ясные, полные жизни глаза матери погасли.

— Я прошла через то, что ты сейчас переживаешь, — проговорила она с грустной улыбкой.

Шана удивленно подняла глаза.

— У тебя был выкидыш? Ты никогда не говорила мне. Я имею в виду, ты не сказала мне, когда я росла. Может, ты говорила об этом в последние пять лет, а я не помню?

Она восстановила лишь небольшую часть своих воспоминаний. И ей определенно не нравилось то, что она видела. Свежая боль сдавила сердце.

— Я рассказала тебе, когда это впервые случилось с тобой. — Мать печально вздохнула, прижимая руку к груди и расправляя ворот оранжевого свитера. — Когда ты была ребенком, не было ни времени, ни повода. Потом, когда ты была подростком, было так много всего другого…

С ее отцом.

Последствия его поступков отравили ей жизнь. Его предательство сделало ложью все хорошее, что он сделал в прошлом.

Шана прижала руку к сердцу. Как Чак мог солгать ей, зная, как много для нее значит правда?

Она моргнула, сдерживая слезы, опасаясь, что потеряет контроль над эмоциями. Ей ужасно захотелось домой, в постель.

На мгновение она забыла, что ее дом был домом Чака. Их домом.

У нее было несколько вариантов действий. Но сначала нужно восстановиться.

— Неудивительно, что мой мозг поразила амнезия. Наша семья умеет хранить секреты.

— Понимаю, милая. Когда‑нибудь боль уйдет, и ты почувствуешь себя лучше.

— Или сделаю вид, что это так. — Шана помотала головой. — Пожалуй, сегодня не стоит заниматься самокопанием.

— Конечно. Давай я помогу тебе одеться, доктор сказал, что сегодня ты можешь поехать домой. Чак на посту медсестер подписывает бумаги на выписку.

Он все еще здесь?

— Чак? Я сказала ему, что он может идти.

На красивом лице матери отразилось удивление.

— Зачем тебе так говорить?

Чак не рассказал матери о разрыве. И он никуда не уходил.

Она должна была знать, что он не послушает ее. Прошлой ночью он слишком легко сдался. То же чувство долга, которое заставило его остаться с ней после потери памяти, заставляло его остаться и теперь.

Но находиться рядом с ним было слишком больно. Шана согласилась поехать домой, чтобы сохранить мир, но после этого им нужно будет поговорить о том, как разорвать отношения навсегда.

Следующий день не принес облегчения, но Чак почувствовал себя спокойнее, выполняя какие‑то автоматические действия, чтобы восстановить хоть какой‑то порядок в своем хаотичном мире.

К тому времени, когда доктор осмотрел Шану и подписал документы о выписке, уже стемнело. Зимние дни на Аляске короткие, приближалось Рождество. Но в этом году для них не будет праздничных торжеств.

Чак поверил ей, когда она сказала, что между ними все кончено. Она вспомнила достаточно, и теперь его обман был раскрыт.

Он бросил кости и проиграл.

Вернувшись домой, Чак провел тещу в гостевую комнату, предложил вместе поужинать. Шана пошла в их спальню, не сказав ни слова. Он, конечно, не думал, что она будет рада принять его поддержку, как в прошлые разы, но ей нужно было поесть. И он не собирался принимать отрицательный ответ.

Чак поставил на поднос тарелку с едой — тефтели из лосятины с соусом песто, поджаренной моцареллой, помидорами черри и шпинатом. Горячий чай с душистыми травами довершал трапезу.

Шана сидела на маленьком белом диване у камина. Лунный свет, льющийся через окна, серебристым сиянием ложился на ее медовые волосы. Ему очень хотелось усадить ее к себе на колени и прижать голову к груди.

Они так упорно трудились, чтобы спасти свой брак, и все это сгорело, не оставив и пепла.

Чак поставил поднос на кофейный столик перед ней.

— Тебе нужно поесть.

Шана посмотрела на него, ее глаза затуманились.

— Спасибо за еду и за то, что пригласил маму.

— Я рад, что Луиза здесь с тобой.

Чак не сообщал своей семье, не желая мучить Шану бесконечными визитами его родных. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя подавленной.

— Принести тебе что‑нибудь еще?

— Нет, спасибо. — Ее голос был хриплым от сдерживаемых слез.

— Шана, — сказал он. — Как бы то ни было, мне чертовски жаль.

Она изучала его лицо в течение пяти тяжелых ударов сердца, прежде чем устало сказать:

— Я хотела бы верить, что между нами все будет по‑другому. Но так трудно доверять кому‑либо после того, что мой отец сделал с моей матерью.

Не зная, что она сейчас помнит, он позволил ей продолжить. Любопытно, к чему приведет этот разговор, сможет ли он принести мир.

Шана покачала головой.

— Не важно. Уверена, мы уже говорили об этом раньше.

— Ты не помнишь тех разговоров? — подтолкнул он, садясь в кресло по другую сторону камина. Пламя потрескивало в вечерней тишине. — Может, это поможет освежить память, если мы поговорим.

— Глупо повторять то, что ты и так уже знаешь.

— Мне жаль, что отец причинил тебе такую боль. — Хотел бы он предложить ей больше, чем слова. — У нас обоих есть свой багаж.

— Какой у тебя? Только не лги.

Чак поморщился. Он не мог отрицать того, что сделал, и это чертовски больно, потому что он считал себя человеком безупречной чести, профессиональной и личной. Теперь он понял, какую совершил ошибку, желая получить второй шанс на брак.

— Я перфекционист и трудоголик. — Чак взял тарелку, не испытывая особого желания есть, но желая побудить Шану к этому. Ей нужно было восстановить силы. — Я слишком много ожидал от нас обоих и от нашего брака. Теперь, пожалуй, я хочу услышать, что ты думаешь о своем отце.

— Хорошо… Мой отец любил дарить подарки. Когда он был в командировках — а это было часто, — он посылал подарки на пропущенные дни рождения и праздники. Я притворялась, что они мне нравятся, но я просто хотела, чтобы он был дома.

— Было больно узнать правду о том, где он был во время своего отсутствия?

— Еще бы. — Шана задумчиво смотрела вдаль. — После разрыва он продолжал посылать мне подарки, будто ничего не изменилось. Думаю, это расстраивало меня больше всего. Отец надеялся, что мы притворимся, что жизнь осталась прежней… Будто то, что он сделал, было чем‑то оправдано. Я выбрасывала его подарки нераспечатанными.

Чак наклонился вперед, отставив нетронутую тарелку.

— Ты никогда не рассказывала мне об этом раньше. — Что бы случилось, если бы он терпеливо выслушал ее раньше, а не просто злился из‑за ее недоверия? — Мне жаль, если мои подарки были для тебя напоминанием о прошлом.

— Ты всегда тщательно подбираешь то, что даришь. Это не какой‑то дежурный подарок… — Шана покрутила шпажку с сыром. — Надо было отдавать подарки на благотворительность. Было расточительно выбрасывать их.

Чак понимал, что Шана все еще не простила его за подарки, которыми он пытался откупиться от нее, зная, что не уделяет ей достаточно внимания. Это не говорило ни о чем хорошем. Подарки не заменяли сердечных поступков.

— Знаю, я слишком погружаюсь в свою боль, в прошлое и настоящее.

Чак считал ее сильной настолько, что не всегда знал, какую помощь может ей предложить.

— У тебя есть причины горевать. Мы оба знаем. Ты потеряла отца. Мы потеряли детей… и мы потеряли наш брак.

Шана поставила тарелку на столик — аппетит так и не появился.

— Жаль, что я не помню большего.

— Не жалей.

— Все настолько плохо? — Слеза скатилась по ее щеке.

— Отчасти, — честно сказал Чак. Он сжал кулаки, чтобы не дотронуться до нее, зная, что Шана оттолкнет его, как делала это в прошлом.

— Тогда ладно. — Она мрачно посмотрела на него. — Что мы будем делать дальше?

— Если ты хочешь уйти от меня, я просто прошу не сообщать об этом до большого гала‑вечера акционеров на следующей неделе. — Не то чтобы ему было так важно празднование. Ему нужен был предлог, чтобы удержать ее здесь, прежде чем они примут окончательное решение. — Ты можешь обещать мне это ради моей семьи?

Шана устало кивнула:

— Обещаю.

Одно слово. Всего одно слово, означавшее второй и последний финал их брака.