-- Женить бы его следовало! -- заметил Банерман. -- Всё бы рукой сняло.

-- Ну, я пойду! -- сказал Веревцов, поднимаясь.

-- Так скоро? -- возразила хозяйка.

-- К Головинским зайти надо, -- сказал Веревцов. -- Младенца посмотреть.

Двухлетний Витька, истинный хозяин второго семейного дома, был в настоящее время единственным отпрыском молодого поколения колонии. Он был известен в просторечии под именем "младенца" или, распространённее -- "государственного младенца".

На дворе давно было темно. Небо затянулось тучами. Внезапная метель разыгрывалась всё сильнее. Струйки снежной пыли уже неслись вдоль улицы, затемняя воздух и мешая находить тропу, протоптанную пешеходами. С реки, которая расстилалась вдоль всего города как широкая ледяная пустыня, уже доносился пронзительный свист вихря.

Дорога к Головинским шла по единственной улице городка, потом спускалась по крутому и скользкому откосу, обратно через утлый мост, перекинутый над рекой Сосновкой. Веревцов шёл среди улицы, то и дело спотыкаясь на горках снежной пыли, наметённых поперёк дороги как неожиданные ступеньки. Ветер дул ему в лицо, и он невольно отворачивался и двигался вперёд боком, осторожно выбирая шаги. На спуске стало ещё хуже. Ветер намёл сугробы во всех ложбинах и извилинах покатой тропы, особенно с левой подгорной стороны. Сделав неосторожный шаг, Веревцов провалился до колен и набрал полные валенки снега.

Кое-как выбравшись на более твёрдое место, он полуинстинктивно стал забирать вправо, где на выпуклом ребре откоса снег проносило мимо. Благополучно спустившись на несколько десятков саженей, он опять попытался свернуть влево к мосту и снова попал в сугроб. Поневоле пришлось держаться правой стороны, где всё время была твердая дорога. Было совершенно темно. Ветер продолжал дуть Веревцову в лицо, и он был, поэтому, уверен, что идёт, куда нужно.

Но дорога вдруг перестала спускаться, стала ниже, неожиданно свернула влево. Ветер стал дуть Веревцову с правой стороны. Сбитый с толку, Василий Андреич попробовал по инерции отклониться вправо и попал в сугроб, ещё более глубокий, чем несколько минут назад. Приходилось не мудрствовать и слепо покоряться колее, благо, она ещё ощупывалась под ногами. Саженей тридцать прошли без приключений, потом дорога ещё свернула влево и стала круто подниматься в гору. Сделав несколько шагов, Василий Андреич почувствовал, что это был тот же выпуклый откос, по которому он только что спустился вниз, и внезапно сообразил, в чём дело. Он сбился на одну из встречных дорожек и поднимался назад в город. Ветер кстати дул ему в спину, он поднимался вверх довольно бодро и решал в уме, попытаться ли снова отыскать мост или лучше вернуться к Горским и переждать метель.

Однако, дорога, вместо того, чтобы вернуться на улицу, превратилась в узкую тропинку. Пройдя ещё несколько шагов, Василий Андреич с размаху наткнулся на дерево. Это его очень смутило, ибо на этой стороне Сосновки не было никакого леса, и он напрасно старался понять, откуда взялось дерево. Тропинка углубилась в лес. Здесь ветер был легче, но на каждом шагу он натыкался на деревья. Через несколько минут все следы тропинки исчезли, и ему пришлось пробираться вперёд уже в глубоком снегу сквозь густые тальничные заросли. Теперь он был в полном недоумении, ибо такого густого тальника вообще не было в окрестностях Пропадинска. Он как будто попал в незнакомую лесную глушь и уже исцарапал себе руки и лицо в борьбе с упрямыми ветвями, хлеставшими ему в глаза.

Однако, через десять или пятнадцать минут эта фантастическая тайга исчезла так же быстро, как и появилась, и Веревцов опять вышел на тропинку. Она была узко протоптана и уходила вправо, и влево. Теперь он положительно не понимал, где находится, но, подумав с минуту, свернул наудалую влево.

Он шёл чрезвычайно осторожно, постоянно ощупывая землю ногами, чтобы не сбиться с колеи. Но через несколько минут тропинка опять исчезла, он очутился в ложбине, наполненной доверху снегом, и опять стал на каждом шагу проваливаться по пояс; наконец, неловко ступив, попал в какую-то яму и провалился уже по шею. Мокрый снег набился ему комьями в рукава и за воротник. Ему стало очень холодно, несмотря на усиленное движение. Он стал карабкаться из ямы, но везде кругом был такой же мягкий и глубокий снег. Он обмял вокруг себя возможно более широкое пространство и стал очищать одежду от снега. Сюда в ложбину, под защитой леса, ветер совсем не долетал, и совершенно сбитый с толку Веревцов стал подумывать, чтобы дождаться здесь утра. Снег, однако, валил такими густыми и мокрыми хлопьями, что ежеминутно нужно было отряхиваться, чтобы сохранить сухость одежды. Вдруг прямо перед собой он увидел какой-то странный свет, смутный и мелькающий, похожий на луч, падающий из освещённого окна на дорогу. Свет был, однако, совсем вверху, так высоко, что, если бы не тучи, покрывавшие небо, его можно было бы принять за звезду.

-- Го-го! -- вдруг закричал Веревцов во всю силу голоса, вытягивая голову по направлению к свету.

-- Го! -- донеслось через минуту совершенно явственно.

Там был, очевидно, не только свет, но и живой человек. Веревцов с неожиданной лёгкостью вскарабкался вверх по направлению к призыву и очутился на пригорке. Под ногами его в третий раз оказалась тропинка. Через минуту он наткнулся грудью на изгородь, за которой белела неясная четырёхугольная масса человеческого жилища. Вся эта местность показалась Веревцову до чрезвычайности знакомой. Сделав ещё два шага, он окончательно узнал свою собственную юрту. Недоумение его, конечно, не уменьшилось, ибо он не мог понять даже, каким образом он попал на эту сторону реки. Во всяком случае тёплое жильё было перед ним, и это было лучше всего.

Алексеев стоял на крыше в косматой кабардинской бурке, которую привёз с собою пять лет тому назад. Свет оказался большим фонарём, укреплённым на длинной палке, которую он прислонил к высокой трубе, выведенной над камином. Импровизированный маяк и его сторож были совсем под стать сумасшедшему ненастью, бушевавшему на дворе.

-- Славная ночь! -- со смехом сказал Алексеев, соскакивая с крыши и торопливо открывая дверь перед Веревцовым. -- Отличная ночь!..

Лицо его сияло дикой радостью. Косматая голова, торчавшая из такой же косматой бурки и полузанесённая снегом, давала ему вид какого-то фантастического лешего, которому место в глубине тайги, а не в человеческом доме.

-- Они не пришли сюда! -- продолжал он с торжеством в голосе, помогая озябшему Веревцову перебраться через порог. -- У вас славный дом... Далеко, глухо!.. Кругом лес... Я думаю, они совсем не будут сюда ходить... Как вы думаете?..

Веревцов с изумлением смотрел вокруг себя; он не узнавал своего жилища. Его новый товарищ успел за несколько часов переделать невероятное множество дела. Пол был чисто выскоблен и вымыт. Все окна освобождены из-под травяной покрышки, и оконные льдины оскоблены от инея. Даже кровать Веревцова была тщательно выскоблена и вытерта тряпкой.

Вместо верстака стояло другое ложе, сбитое из деревянных плах, но живописно задрапированное одеялом. Стол был застлан скатертью, и на нём горели две стеариновые свечи. Даже камин был выбелен мелом. В глубине его перед огромной загнетой горячих углей стоял готовый чайник с чаем и три горшка с различными снедями.

-- Каково? -- спросил Алексеев с наивным торжеством. -- Видите, какой я проворный!?. Уже домой сбегал и вещи привёз, да и салазки вместе, пускай тут стоят!..

Он проворно разгрёб загнету и затопил камин.

-- И фонарь я тоже склеил, -- продолжал он, -- из рыбьей кожи. Думаю, нужно маяк устроить, а то Василий Андреевич дорогу не найдёт.

-- А дров у меня много, -- прибавил он, помешивая в камине, -- мы их перевезём на салазках. Во всю зиму не истопишь.

-- Теперь садитесь, угощайтесь!..

Он стащил с Веревцова куртку и усадил его на место с такой осторожностью, как будто Василий Андреич был расслабленный.

-- Видите, я ужин сварил! -- указал он на горшки. -- Суп с грибами, каша. На обоих хватит... Я тоже не буду есть мясо как вы. Я хочу жить, как вы живёте.

Василий Андреич слушал с удивлением, не совсем доверяя превращению своего гостя, но Алексеев тотчас же угадал его мысли.

-- Мы с вами всё так жить будем, -- сказал он, -- вы не думайте. Лишь бы они не ходили... Будем жить как в браке. Я буду муж, а вы будете жена, или, если хотите, вы будете муж, а я буду жена. Или будем два мужа, или две жены, как вам угодно.

Настроение его было несколько шумно, но он весь сиял от радости.

-- Лишь бы они не ходили сюда! -- повторял он. -- Вот увидите, что мы наделаем. Лишь бы в покое нас оставили!..

Он был так возбуждён своими новыми надеждами, что после того, как свечи были погашены, и они улеглись спать, ещё неоднократно окликал Веревцова.

-- Видите, видите!? -- повторял он. -- Их нет. Вы запретили им ходить... Пускай же они не ходят! Увидите, как мы будем жить!..

Утомлённый Веревцов не слушал и заснул; но и во сне ему мерещилась оригинальная фигура, полузанесённая снегом и похожая на лешего, стоявшая на крыше с фонарём на длинной палке и бормотавшая как заклинание:

-- Пускай они не ходят! Не надо их! Пускай они не ходят!

Снег в этом году сошёл довольно рано, но река всё не могла вскрыться. Днём солнце пригревало, мёрзлая земля оттаивала и раскисала на припёке, но к полуночи опять становилась твёрдою как камень. Трёхаршинный лёд так крепко примёрз закраинами к тинистому берегу, что даже неустанная сила бегущей воды всё ещё не могла оторвать его долой и унести с собою. Веревцов и Алексеев возились с утра до вечера, обстраивая будущие огороды. Длинные рамы парника уже стояли на южной стороне юрты, поблёскивая на солнце новыми стёклами. Многие стёкла разбились, но Алексеев искусно склеил их замазкой собственного изобретения из творогу, смешанного с песком и рыбьим жиром, и они действовали, как ни в чём не бывало. За парником тянулись гряды, окружённые забором; некоторые были даже вскопаны, несмотря на ночные заморозки. Семена были высажены в горшки и деревянные латки. К полудню их выносили на двор и расставляли на крыше длинными рядами, а к вечеру убирали в юрту.

Теперь юрта имела более весёлый вид. Сталактиты давно оттаяли, и несколько времени тому назад Алексеев дошёл до такой предприимчивости, что заново оклеил все стены газетной бумагой к великому ущербу куля с мукой, стоявшего за печкой, из которого он брал муку для клейстера. С самого своего переселения к Веревцову, он тоже стал вегетарианцем, и перемена пищи, по-видимому, благотворно повлияла на его здоровье. Кошмары почти совершенно исчезли, особенно с наступлением весны, и в настоящее время он равнодушно относился к тому, ходят или не ходят гости в юрту. Заинтересоваться опять общением с другими он не мог, ибо его общественные интересы были убиты зимними невзгодами.

Однако, он ревностно участвовал в приготовлениях к праздникам и особенно тщательно очищал косяки и полы, желая, чтобы старое жилище выглядело попривлекательнее. Но в последние недели ему пришлось забросить чистоту. Горшки и фляги с рассадой к вечеру до такой степени наполняли юрту, что негде было пройти. Приятели убрали столы и кровати и спали в тёмном углу, где раньше стоял ушат с водой, и хранилась грязная посуда. Колоды и стойка для водопровода тоже были готовы, но всё ещё лежали на крыше, так как можно было опасаться, что половодье затопит всё место, кроме холма, на котором стояла юрта. Наконец, в одно утро товарищи, выйдя на двор, неожиданно увидали воду речки у самой своей двери. Ночью начался ледоход, и все протоки Пропады мгновенно переполнились и вышли из берегов. Лёд шёл по реке густой массой, спираясь и громоздясь вверх огромными глыбами, и, надвигаясь на берег, прорывал глубокие борозды в прибрежной гальке и срывал целые куски яров с растущими на них деревьями. К полудню пониже города ледоход совсем остановился; вода стала подниматься и затопила город. Наступила обычная весенняя картина. Все низкие места обратились в озёра. Амбары и лодки, стоявшие пониже, были унесены или изломаны в щепки. В половине домов было наводнение; жители переселились на крыши или перебрались в лодки, привязанные к столбам полузатопленных оград. Многие спаслись в церковь, стоявшую на высоком холме среди города.

Юрта, построенная в стороне, составляла уединённый остров, и обитатели её были совершенно отрезаны.

К счастью, вода не добралась до парника, устроенного на склоне холма: гряды были затоплены, но это не могло принести им вреда. К вечеру затор разорвался, и вода спала. В течение следующих дней было ещё два или три затора, хотя и не таких больших. Наконец, главную массу льда пронесло вниз, река очистилась, и настало лето. На другой день земля как по волшебству покрылась зелёным ковром, на всех деревьях развернулись почки.

Ещё через два дня в траве появились головки ландышей, и на ветвях тальника стали завиваться барашки. Всевозможные птицы с непрерывным гамом и стрекотанием летели вдоль реки на север. Воздух наполнился приятным смолистым запахом лиственницы и ползучего кедра. Природа торопилась, ибо ей нужно было начать и окончить целую вереницу мелких и крупных дел за два коротких месяца праздничного летнего приволья.

Цветоводство и огородничество Веревцова и Алексеева было в полном разгаре работ, как свидетельствовала даже вывеска, тайно нарисованная художником Джемауэром и повешенная ночью на дереве, чтобы сделать Василию Андреичу сюрприз. На вывеске была изображена чудовищная телега, нагруженная доверху различными произведениями сельской природы, а Веревцов в позе Цинцинната стоял возле, опираясь ногою на заступ, и безмолвно предлагал прохожим свои дары.

Картофель, капуста и брюква были пересажены в грядки, а огурцы -- в парник. Обыватели каждый день приходили к юрте полюбоваться на невиданное зрелище, так как парника и водопровода никогда ещё не было в Пропадинске. Лужайка перед юртой сделалась любимым местом собрания для городских мальчишек, которые в особенности любили наблюдать, как длинный очеп спускается и подымается над рекой точно долговязая шея огромной птицы, пьющей воду. Мальчишки, впрочем, держались на почтительном расстоянии. Длинные ноги Веревцова и косматая голова Алексеева внушали им робость. В городе к тому же ходили смутные слухи, что в невиданной затее пришлых людей не обошлось без лешего, который именно и перетаскал из лесу все эти огромные колоды.