"Дома, должно быть!" -- подумал Василий Андреич и постучался сперва деликатно, потом довольно громко, но так же безрезультатно. Он постоял ещё несколько секунд, поглядел на струйку тепла, трепетавшую над трубой, и, внезапно схватившись за ручку двери, изо всех сил потянул её к себе. Члены пропадинской колонии сторожили друг друга и недоверчиво относились к запертым дверям, не подававшим голоса.

Дверь щёлкнула как из пистолета и распахнулась настежь. В глубине избушки обрисовалась крупная фигура Ястребова, сидевшая поперёк кровати. Опасаясь окончательно остудить избу, Веревцов протиснулся внутрь и закрыл за собою дверь.

Внутри было темно как в погребе. Свет проходил только сверху, сквозь отверстие трубы, ибо тряпичное окно совершенно заросло инеем. Ястребов сидел, опустив ноги на пол и опираясь руками в колени, так как кровать была слишком низка; глаза его были устремлены на противоположную стену. При входе Веревцова он даже не пошевельнулся.

-- Что вы делаете? -- сказал Веревцов не совсем уверенным тоном.

Никогда нельзя было знать, чего можно ожидать от Ястребова даже в его лучшие минуты.

Ответа, однако, не было. Только широкая седая борода Ястребова внезапно дрогнула и как-то ещё больше расширилась.

-- Пойдёмте в гости! -- настаивал Веревцов, не желая отступить.

Ястребов опять не ответил. Время от времени на него находило странное состояние, похожее на столбняк, и он просиживал целые дни на одном и том же месте, не делая движений и не говоря ни слова. Сознание, однако, его не покидало, и в сущности это был не столбняк, а скорее преддверие нирваны, в виде непобедимого равнодушия ко всем внешним и внутренним проявлениям жизни.

-- Ну же, вставайте! -- не унимался Веревцов.

Он даже взял Ястребова за руку и сделал попытку стащить его с места.

Седобородый охотник вдруг поднялся на ноги и, отодвинув Веревцова в сторону, вышел из избы. Василий Андреевич с удивлением заметил, что на поясе его ещё болтаются вчерашние куропатки. Несколько штук было разбросано по постели, и одна оказалась совершенно сплющенной. Столбняк, очевидно, нашёл на Ястребова ещё вчера, тотчас же по возвращении из лесу, и он просидел на кровати целые сутки.

-- Съешьте что-нибудь! -- воскликнул Веревцов, выскакивая вслед за приятелем.

Он соображал, что Ястребов не принимал пищи со вчерашнего дня, и в то же время опасался, что он опять уйдёт в лес.

Ястребов даже не обернулся. Он уходил крупными шагами по дороге, которая вела на другую сторону речки в лучшую часть города. Веревцову ничего не оставалось, как последовать сзади.

Охотник перешёл через мост и, пройдя несколько десятков шагов, свернул к большой избе, в окнах которой, несмотря на ранний час, уже светился огонь.

К новому удивлению Веревцова, это был именно тот дом, который и он собирался посетить. Однако, вместо того, чтобы тотчас же зайти, он медленно прошёл до самого конца улицы и так же медленно вернулся, как будто делая прогулку. Ему почему-то хотелось, чтобы Ястребов прежде обсиделся и пришёл в более нормальное состояние.

Обширная изба выглядела сравнительно с жалкими логовищами Веревцова или Ястребова как настоящий дворец. Гладко оструганные стены были даже украшены олеографиями "Нивы" в простых деревянных рамках. В левом углу стоял верстак, и весь угол был обвешан столярными инструментами. Посредине стоял большой деревянный стол, на котором кипел самовар, и горели две сальные свечи.

Огромные льдины окон весело играли, отражая лучи этого света. Широкая кровать скрывалась за ситцевой занавесью, а в глубине комнаты, в красном углу, стоял ещё стол. У этого стола сидел Ястребов и, как ни в чём не бывало, пил чай. За столом хозяйничала молодая и очень миловидная женщина, с быстрыми и чёрными глазами и нежным румянцем на смуглых щеках цвета дозревающей сливы. Тонкие брови её были слегка приподняты наружным углом. Руки были малы и красивы, просторная ситцевая блуза не скрывала крепких и стройных форм. Когда она разливала чай и разносила его гостям, каждое движение её было исполнено свободы и грации.

Рядом с ней сидел ещё молодой человек с меланхолически задумчивым лицом и каштановыми кудрями, ниспадавшими до плеч. Он сидел, несколько пригнувшись к столу, и с сосредоточенным вниманием пилил большим подпилком какую-то железную штучку, закреплённую в столовой доске. Подпилок оглушительно визжал; но никто не обращал на это внимания, и гости так непринуждённо разговаривали, как будто в комнате царила полная тишина.

Молодой человек с подпилком некогда изучал филологические науки в специальном заведении и даже избрал было своей специальностью латинский язык. Быть может, поэтому, в настоящее время в силу закона противоположностей он был лучшим и, можно сказать, универсальным ремесленником в Пропадинске. Разнообразие его занятий совершенно не поддавалось описанию; он обжигал кирпичи и чистил стенные часы, запаивал старые чайники и делал выкройки для дамских платьев. Спрос на его работу был неслыханный, местные обыватели считали его всезнающим и не давали ему покоя, да он и сам не хотел иметь покоя и даже за обедом не выпускал из рук подпилка или стамески. Плату он получал по преимуществу продуктами, и в его квартире было нечто вроде постоянного бесплатного табльдота для всех желающих.

Он женился почти тотчас же по приезде на Пропаду, во время случайной поездки по округу, и необыкновенно счастливо, хотя его будущая жена знала только тайгу и тундру и до замужества даже никогда не была в Пропадинске. Но молодая якутка так быстро научилась говорить по-русски и освоилась со своим новым положением, что уже через шесть месяцев могла сделать свой дом притягательным пунктом для всех членов колонии. Из неё, между прочим, вышла хорошая хозяйка, и она научилась даже удачно приготовлять невиданные русские блюда, насколько хватало припасов на Пропаде.

Рядом с нею с обеих сторон стола сидели две пары гостей, так что два человека, сидевшие друг против друга, составляли пару. Эти пары, видимо, обособились и даже раздвинулись, насколько позволяло место. Первая пара играла в дураки, перебрасывая через стол ужасные карты, закруглённые как эллипс. Справа сидел Полозов, огромный человек, с волосатыми руками и большой круглой головой, крепкой как голова тарана. Верхняя часть его фигуры, возвышавшаяся над столом, имела в себе что-то слоновье. Когда, увлекаясь игрой, он перемещался на стуле и, чтобы сделать свою позу удобнее, поднимал и ставил ногу на новое место, из-под стола раздавался стук каблука, подбитого железной подковой, широкого и крепкого как копыто.

Партнёр, сидевший слева, был, напротив, так мал, что голова его насилу поднималась над столом. Это была тоже большая голова с растрёпанными чёрными волосами, маленькими чёрными глазами, подозрительно глядевшими из-под косматых бровей, и длинной бородой, конец которой уходил под стол. Она заслужила своему обладателю имя Черномора, которое пристало так крепко, что многие приятели совсем забыли его настоящее имя. Туземцы сделали из этого имени фамилию и называли маленького человека с большой бородой Черноморов. Ему не везло, и он горячился и с азартом бросал карты на стол, каждый раз высоко приподнимая руки, чтобы не стукнуться локтем.

-- Ходи, ходи, Семён! -- нетерпеливо покрикивал он на своего огромного противника, который, действительно, как-то мешковато справлялся с картами.

По-видимому, для того, чтобы приводить в действие такую тяжёлую машину, каждый раз требовалось несколько лишних секунд против обыкновенного.

Вторая пара гостей вела теоретический спор и так погрузилась в него, что не обращала никакого внимания не только на присутствующих, но даже и на совершенно остывший чай, стоявший перед ними на столе. Они судили умирающий девятнадцатый век и тщательно разбирали его подвиги и преступления, чтобы произнести окончательное решение. Банерман, маленький, бойкий, с задорными серыми глазками и клочковатой мочальной бородкой, был обвинителем и перечислял завоевательные войны и междоусобные распри. При каждом новом факте он весь подскакивал на скамье и размахивал рукой, как будто бросая в противника метательное оружие.

Калнышевский, с красивым, но усталым лицом, большими бледно-голубыми глазами и окладистой русой бородой, защищал обвиняемый век на статистической почве. Статистика была его страстью. Он запоминал целые груды цифр, даже самых ненужных, по преимуществу из календарей, так как другие статистические издания не доходили до Пропадинска. Спорить с ним было трудно, так как он быстро переводил вопрос на почву подсчётов и забрасывал противника числовыми данными. Он мог сообщить точные размеры земледелия и промышленных производств даже в вассальных княжествах Индии и в мелких султанствах Борнео. Он заставил Банермана перебрать государство за государством и уже успел оттеснить его в Испанию на крайний юго-запад Европы, но Банерман ни за что не хотел сдаваться.

-- Что такое Испания?.. -- настаивал он. -- У неё даже колоний почти не осталось, -- только Куба и Филиппинские калачи!..

-- Какие калачи? -- с любопытством спросил Черномор, сдававший карты. -- Филипповские?

Он не слушал спора, но долетевшие слова невольно привлекли его внимание.

-- Филиппинские острова! -- поправился Банерман со сконфуженным лицом.

Он страдал припадками афазии, в особенности неожиданные ассоциации идей заставляли его произносить совсем не те слова.

-- Го-го-го! -- пустил Полозов густо и громко. -- Опять банерманизм!.. Это ещё лучше сегодняшней бороны!..

Полозов жил в одной избе с Банерманом, и не дальше как сегодня утром Банерман, желая попросить гребёнку, чтобы расчесать бороду, попросил у него кратко "борону".

-- Молчи, дурило! -- огрызнулся Банерман. -- Сапожник, знай свои колодки! -- прибавил он не без язвительности, указывая на карты, разбросанные по столу.

-- Ах ты, образина! -- возразил Полозов, протягивая мохнатую десницу и делая вид, что хочет схватить сожителя за шиворот. -- Нахалище ты этакий!

Даже от слов он любил употреблять увеличительные формы.

Банерман схватил вилку и без дальних церемоний ткнул ею в протянутую руку.

-- Не лезь! -- угрожающе предупредил он. -- Ты -- Мишанька!

-- Дурилище ты этакий! -- прибавил он в тон Полозову. -- Отвяжись без греха.

Черномор сразу пошёл пятью картами.

-- Ты -- дурак! -- воскликнул он торжествующим голосом. -- Я выиграл!..

Это была первая игра, выигранная им за этот вечер.

Полозов нахмурился и зевнул.

-- Ну, довольно! -- сказал он, отодвигая скамью и вытягивая свои длинные ноги из-под стола. -- Сколько за тобой конов, Черноморище?

-- 1.720! -- полумашинально вставил Калнышевский в самую средину испанских статистических цифр.

-- 1.720 игр! -- повторил он, видя, что собеседники не понимают и принимают эту новую цифру тоже за испанскую.

Игроки, по его предложению, вели точный счёт выигранным и проигранным партиям, но и здесь он помнил итоги лучше всех.

Маленький человек сделал кислое лицо.

-- Одну отыграл! -- сказал он не без задора. -- Потом ещё отыграю...

-- Никогда ты не отыграешь! -- смеялся Полозов. -- Помни, хоть по пятаку за штуку -- это сто рублей.

-- Меньше ста рублей, -- поправил Калнышевский.

-- 85 рублей 95 копеек, -- прибавил он, подумав с минуту.

Игра была безденежная, но, чтобы уязвить Черномора, требовалось так или иначе перевести проигрыш на деньги.

Хозяйка усадила Веревцова на лучшее место у самовара и тщетно старалась заставить его что-нибудь съесть. Но Василий Андреич был непоколебим.

-- Я пообедал дома! -- повторял он на все соблазны. -- Дайте лучше Полозову!..

Огромный Мишанька на скудной пропадинской пище вечно чувствовал себя впроголодь, но он скрывал свою прожорливость как порок и никогда не позволял себе переходить общую норму.

Он посмотрел на Веревцова с упрёком и, отрицательно мотнув головою, отошёл к камину и принялся греть руки у огня.

-- Отчего так поздно? -- сказал Калнышевский.

Посещения Веревцова ценились, и, если его долго не было в урочное воскресенье, всей компании как будто не хватало чего-то...

-- У меня Алексеев! -- кратко объяснил Василий Андреич. -- В юрте остался, не хочет в гости идти...

Наступило непродолжительное молчание.

-- Он мне сегодня чуть голову не разбил! -- объяснил хозяин так спокойно, как будто ценил свою голову не дороже яичной скорлупы. -- Миской швырнул...

-- Хорошо, что я отскочил, -- прибавил он, принимаясь опять за подпилок. -- Миска-то медная, край такой острый, на косяк налетела, дерево как ножом разрезала.

-- Я его покормить хотела! -- пояснила хозяйка. -- А он всеё миску, да и с супом, Николаю Ивановичу в голову бросил... Так ничего и не поел! -- прибавила она со вздохом.

По-видимому, она больше всего жалела о том, что Алексеев остался без супу.

-- Всё от безделья! -- сказал Банерман сентенциозно. -- Живёт один, занятий нету... Вот и отыскивает себе что-нибудь, чтобы внимание занять.

-- Пускай он у меня поживёт! -- кротко сказал Веревцов. -- Может, научится и в обществе жить!..

-- Бедняжка! -- сказала хозяйка. -- Пускай хоть отдохнёт! Совсем измаялся.

-- Только знаете, -- сказал Веревцов, застенчиво улыбаясь. -- Он просит, чтобы гости не ходили. В воскресенье, значит, у меня нельзя!..

-- Это жаль! -- сказал Банерман. -- Мы привыкли уже у вас!..

-- Ну что ж делать! -- задумчиво возразил Калнышевский. -- Нельзя, так и нельзя!..

-- Мне дьяконица говорила, -- сказала вдруг хозяйка, -- "найдите шамана, пусть отколдует его, -- напущено на него по злобе!" Пустое это! -- поспешно прибавила она, видя неудовольствие на лице мужа.

-- При чём тут дьяконица? -- неохотно проворчал Николай Иванович.

-- Он ведь у них сегодня ночевал, -- сказала хозяйка. -- Ночью стук поднял. -- "У меня, -- говорит, -- дома нехорошо"...