В зал Смирнов явился лихорадочно бодрым и виноватым. Сказал:

– Доброе утро, Тилли. Если можно, чайку покрепче, почти чифирь.

– Уже заварила, – обрадовала его Матильда. – А поесть?

– Не хочется что-то.

– Пару бутербродов с икрой все равно придется съесть. А то какой вы работник. Вы ведь работать собираетесь?

Крепчайший хорошего сорта чай согрел желудок и освободил его от хваткой похмельной спазмы. После третьего стакана и бутерброды на тарелке приобрели привлекательный вид. Без особой охоты, но и без отвращения Смирнов методично сжевал их.

– Вот теперь все в порядке, – от стойки оценила его состояние Матильда.

– Скоро они появятся? – спросил Смирнов.

– Вот-вот, – пообещала она. – А мне собираться пора, через двадцать минут Люба придет на смену.

Пусто было в зале. Совсем никого. Кроме Матильды и Смирнова. Он встал из-за стола, подошел к ней, через стойку поцеловал ее в щеку.

– Колючий какой! – со смехом удивилась она.

– Моя утренняя щетина – это мягкая травка на лужайке. Вот у Ромки Казаряна щетина, так щетина, ржавчину с железа счищать можно, – он взял ее руки в свои и тоже поцеловал. По очереди. – Спасибо тебе за все, Тилли.

– Прощаетесь навсегда? – тихо спросила она.

Он не ответил, потому что в зал шумно вошли двое, типичная шоферня. А они и шума моторов не слышали.

– Смирнов тут есть? – спросил один из них грубым голосом.

Хоть и сердчишко подпрыгнуло от наслаждения удачей, Смирнов не торопился отвечать: он рассматривал материал, с которым работать. Амбал в расцвете мужских сил, упрям, вздорен, высокого о себе мнения, неглуп. Как это там Ромка так быстро его укротил?

– Смирнов – это я, – назвался Смирнов, но речь не продолжил, все пареньком любовался.

– Прибыл я, а вы ничего не спрашиваете, – обиделся амбал.

– Как тебя звать?

– Михаил. Что это вы меня все рассматриваете?

– Хочу понять, как тебя Роман уговорил.

– Уговорил, – Михаил вдруг помрачнел: – Матильда, гладкий стакан. Полный.

– Не слишком, Миша? – спросила Матильда.

– В самый раз. С похмелья и не за рулем. Меня Жека привез.

Удовлетворившись ответом, Матильда щедрой рукой налила стакан с выпуклым мениском. На проверку:

– Получай полный.

Михаил испуганно осмотрел наполненный сосуд и признался:

– Руки после вчерашнего ходят. Боюсь разолью.

– Заказывал – пей, – потребовала Матильда.

Михаил посмотрел на нее, посмотрел на Смирнова, посмотрел на уже жевавшего котлеты Жеку, присел на корточки и схлебнул со стакана, стоявшего на прилавке, проклятый этот выпуклый мениск. Выпрямился, подождал секунд двадцать, затем уверенной недрожащей рукой поднял стакан и выпил до дна. Закусил мануфактурой: понюхал собственный рукав. Смирнов положил на стойку пятерку и объяснил Матильде:

– За мой счет, Тилли. В порядке поощрения законопослушного гражданина.

Законопослушный Михаил, приходя после опохмелки в обычное свое хамское состояние, потребовал:

– Казарян вручил мне двести. И обещал, что столько же я получу с вас. Деньги на бочку, Лимонадный Джо.

– После того, как ты все расскажешь и покажешь, – Смирнов извлек из кармана пачечку двадцатипятирублевок и с шулерским шиком сделал из не цветик-восьмицветик. Дал полюбоваться и вернул на место.

– Чего же тогда время терять? – заспешил Михаил. – Пошли.

На улице был рассвет. Почти полный, с явно обещанным дивным солнцем. Михаил вдохнул глубоко, широко зевнул, передернулся и сообщил Смирнову:

– Хорошо!

Ему после двухсот пятидесяти, действительно, было совсем неплохо.

– Но все-таки как тебя Казарян уговорил? – мучил Смирнова этот вопрос.

– Как, как! – сначала даже рассерженно начал Михаил, но разливающаяся по жилочкам радость бытия привела его в благодушное настроение, и он с удовольствием стал рассказывать: – Ну, у меня вчера после шестнадцати часов ездки туда-сюда впереди два свободных дня было. С утра то да се, суета, а к вечеру, часа так в четыре, решили с двумя приятелями немного отдохнуть. Благоверная моя, слава Богу, в деревне у родителей. Так что устроились у меня основательно, без опаски. Ну, только-только как начали отдыхать, является этот ваш армян. Вызывает меня из-за стола во двор и картинки какие-то смотреть приказывает. Ну, я ему сказал, чтобы он шел. А он тихо так говорит: «Если ты, пьяная морда, не сделаешь того, что я прошу, разделаю, как Бог черепаху». Обидно мне за черепаху стало, мочи нет. Ну, я ему и врезал…

– Попал? – удивляясь, спросил Смирнов.

– Вроде нет. Потом уж я ничего не понял. Оказывается вдруг, что я у крыльца лежу, а армян дождевой водичкой из бочки мне на лицо брызжет. Печень болит страшно, челюсти вроде как нет. А армян опять мне картинки показывает. Так и разговорились.

Смирнов победительно ржал. Отсмеявшись, сообщил Михаилу:

– Ты на бывшего чемпиона Москвы по боксу в полутяжелом весе нарвался, Миша.

– А он мне ничего не сказал потом, подлюга! – страшно обиделся Михаил. Одно дело быть битым обыкновенным толстым армянином, а другое – чемпионом Москвы. Но самолюбие было удовлетворено, и он сам задал вопрос, мучивший его:

– А как вы меня так быстро разыскали?

За чужую разговорчивость на твой вопрос надо платить разговорчивостью на его вопрос.

– Все очень просто, Миша… Если этот человек собирался приехать в Нахту в сумерки, но не очень поздно, он мог воспользоваться десятью скотовозками, не более. Казарян обратился к вашему диспетчеру, и тот назвал ему эту десятку. А то, что почти сразу на тебя вышел, – маленькая удача.

– Это потому, что я недалеко от базы живу.

Бренча пустым кузовом, проехал мимо них на малой скорости дружочек Михаила, Жека, сделал из кабины ручкой и растворился в пыли.

– Ну, где? – служебным уже тоном спросил Смирнов.

* * *

Ровно в семь Смирнов вошел в свой номер. Но генерала будить не пришлось: из ванной доносились журчание душа и хриплое, но бодрое пение:

– Она тебя вчера раскачала! – подойдя к двери ванной, крикнул Смирнов. Сквозь шум воды генерал все-таки услышал подначку, выключил душ и, уже растираясь жестким полотенцем, откликнулся:

– Теперь пусть мою печаль о причал раскалывает!

– А палуба – кто? – спросил Смирнов. – Иносказательно – начальство?

Расстроил генерала Смирнов упоминанием о начальстве. Обмотав чресла полотенцем, он, подобный рабу с египетских фресок, явил себя пред веселыми очами Смирнова.

– Начальство не печаль мне раскалывает, начальство при удобном случае готово расколоть мне башку!

– Ой ли, товарищ начальник! – засомневался Смирнов. – Прямо как у Чуковского: волки от испуга скушали друг друга! – и деловито, без всякого перехода поинтересовался: – Опохмеляться будешь?

– Неплохо бы, конечно… – в раздумчивости заметил генерал, надев трусы и майку. – Но ведь скоро прилетят…

– Не самогоном же я тебя опохмелять буду, – успокоил его Смирнов и вытащил из заднего кармана штанов разлюбезную бутылку «Греми».

– Чайку бы еще покрепче, – попросил генерал, влезая в галифе.

– Сейчас Жанка принесет, – пообещал Смирнов.

– Я бы тебя к себе начальником ХОЗУ с удовольствием взял, – сделал непонятный комплимент генерал, натягивая сапоги.

Постучав ногой в дверь, Жанна ногой же открыла ее. Руки были заняты подносом с двумя чайниками и большой тарелкой с мелкой и сладкой закусью.

– Привет, – сказала она, поставив поднос. – От нашего стола – вашему столу.

И спокойно так похиляла на выход. Генерал обиделся, как мальчик:

– А почему не с нами?

– Мне еще с десяток похмельных оглоедов в себя приводить надо. Конец экспедиции. Сегодня улетаем и уезжаем, – объяснила уже из коридора Жанна.

Смирнов налил в один стакан сто пятьдесят граммов. Генерал, затягивал шикарную портупею, поинтересовался:

– Это кому же?

– Тебе, Петрович.

– Один – не буду, – обиделся генерал, уселся за стол и демонстративно налил себе чашку чая. Хлебнул, обжегся, обиделся еще больше.

– Мне весь день, как наскипидаренному коту, бегать надо, – объяснил свое воздержание Смирнов. – Ну да черт с тобой!

И налил себе сотку. Чокнулись, выпили и захрустели печеньем.

– Петя, твой козырь – руководитель лагерной самодеятельности Бармин Иван Фролович, – не выдержал, заговорил о деле Смирнов. – Он единственный из информированных, кто не участвовал в последнем сговоре. Он должен быть только твой, никому его на исповедь не отдавай.

– А как мне лучше этим козырем пользоваться? – не счел зазорным попросить совета у низшего по чину генерал.

– Постарайся присутствовать на допросах основных фигурантов. Они известны: Эрнест Семенович Лузавин и Роберт Евангелиевич Воронов. Отдай их только одному, важняку, допустим. А сам начальственным наблюдателем сиди и слушай все от начала до конца. Потом, по тем же вопросам, которые задавал этим двоим важняк, передопроси Ивана Фроловича. И будь уверен, сразу появятся противоречия и такие зазоры в показаниях двоих, что колоть их до задницы будет не сложнее, чем кедровые орешки щелкать.

– Втягиваешь меня в крупное дело, да, Саня? – догадался генерал.

– Угу, – пространно Смирнов ответить не мог: чай медленно пил.

– А мне это надо?

– Не знаю.

– А тебе это надо?

– Не знаю.

– Что же ты знаешь? – рассердился генерал.

– То, что знаешь и ты. То, о чем ты вчера пьяный говорил. Что ты – профессионал, что тебе нравится твое дело и ты умеешь делать его хорошо. Так делай же свое дело, Петя!

– Налей еще грамм сто, – попросил генерал.

– Думаешь, храбрее станешь? – осведомился, наливая ему, Смирнов.

– Ох, и недобрый ты, Александр, – в который раз повторил генерал, наблюдая за разливом. – А ты в связи с чем сегодня, как наскипидаренный кот, носиться будешь?

– У тебя же еще одно дело висит, Петрович. Олег Торопов. Ты лесным делом, пожалуйста, вплотную займись, а это я раскручу.

– Один раскрутишь?

– Не один. С Казаряном.

– И когда?

Смирнов помолчал, рассчитывая в уме. Рассчитал и точно сказал:

– Послезавтра вечером материалы с доказательной версией будут у тебя.

В дверь мягко, будто кошка лапкой без когтей, постучали.

– Поземкин, Петр Петрович, – предупредил Смирнов.

– А если нет?

– Пари? – Смирнов взял со стола бутылку, показал на нее – и, глядя на генерала вопросительно, спрятал ее за кресло. Генерал согласно кивнул и пригласил:

– Войдите!

– Лучше бы – «введите», – пробормотал себе под нос Смирнов.

Капитан Поземкин открыл дверь, сделал шаг, встал навытяжку и прогавкал:

– Здравия желаю, товарищ генерал! – и перейдя на стойку «вольно» поприветствовал Смирнова: – Доброе утро, Александр Иванович!

– Что надо? – грубо спросил генерал.

– От вас звонили…

– От вас – это от меня, – прервал Поземкина генерал и ткнул себя указательным пальцем в грудь. – А я – вот он, здесь. Так откуда звонили?

– Звонил дежурный краевого управления внутренних дел, – Поземкин напрягся, чтобы говорить точно и по форме. – Приказал мне срочно доложить вам, что вертолет с оперативно-следственной бригадой будет в Нахте в восемь сорок пять.

Генерал глянул на свой «Ролекс» и в недоуменном недовольстве сказал:

– А сейчас семь тридцать. Какого черта ты нас беспокоишь?

– Думал обрадовать, что скоро…

– Обрадовать ты меня можешь одним, Поземкин, – опять перебил генерал, – тем, что преступления в твоем районе раскрыты все без исключения.

– Будем стараться, товарищ генерал!

– Гриша, – неожиданно вступил в разговор Смирнов, – ты у них на жалованье был?

– У кого? – испуганно спросил Поземкин.

– А ты что – у многих жалованье получаешь? – рявкнул генерал.

– Зарплата, да и вот по случаю… – промямлил испуганный до поноса капитан.

– Не по случаю, а ежемесячно, – холодно поправил его Смирнов.

– Я премию имею в виду…

– И я имею в виду премию, Гриша. За закрытые глаза.

Генерал встал, допил чашку чая, надел фуражку и сказал после длинной паузы:

– Хватит его терзать, Александр. Он же никогда не признается, а они никогда такого нужного человечка на сдадут. Пошли, Поземкин, в твою контору.

Генерал подзадержался, а Поземкин был уже в дверях.

– Гриша, – позвал его Смирнов.

– Слушаю вас, товарищ подполковник, – Поземкин резко остановился и повернулся.

– Гриша, тебя хоть иногда совесть мучает?

– Можешь не отвечать, Поземкин, – вмешался генерал. – Это чисто риторический вопрос. Подполковник Смирнов твердо знает, что совесть тебя не мучает. Пошли.

* * *

Они ушли. Смирнов в одиночестве с удовольствием попил уже не горячего, но еще с букетом чаю, прибрался в номере и отправился по своим делам.

Двадцать лет не мучила подполковника Смирнова маята – рутинная работа рядового оперативника. Там спроси, вон там послушай, где-нибудь поговори, здесь разговори, всюду посмотри и во все подозрительное сунь нос. И все на ножках, на ножках. Старушечьи лица, невнятный лепет алкоголиков, недоуменные глаза незнающих, сжатые рты знающих, и разговоры, разговоры, разговоры. Чтобы пробиться сквозь страх, засевший в каждом.

Последней достал комсомольскую деятельницу Веронику. Успокоил улыбкой, заманил задушевностью, закрутил, раскрутил, расколол до задницы. Когда Смирнов удалился из комнаты заведующей отделом школьной работы, заведующая отделом Вероника рыдала навзрыд.

Он уселся в центре прямоугольника, у клумбы на ближней скамейке. Раскинул руки по спинке извилистого деревянного дивана, вписал туловище и ноги в эти извивы, поднял лицо к солнцу и удивился, что оно уже совсем низко висело в небе. Но все равно лучи, хоть и вечерние, приятно грели.

– Александр Иванович! – в изумлении произнес мужской голос. Смирнов открыл глаза и увидел перед собой Толю Никитского. – Обыскались вас. Жанна, Семен с ног сбились, проститься хотели.