– Я понимаю, Петя, сговором уже очерчен четкий круг, в котором те, кого сдадут тебе и кто сами согласились сдаваться. Но ведь это маленькая и дешевая цепочка.

– Будь добр, помоги, найди продолжение.

– Кому принадлежит вилла здесь под Нахтой, у целебного источника?

– Она – филиал оздоровительно-восстановительного комплекса крайкома.

– А на какие шиши она возведена?

Пришло время разозлиться и генералу. Он со звоном швырнул вилку на тарелку и, злорадно осклабившись, сам задал вопрос:

– Тебе, матерому московскому менту, за двадцать пять лет службы сыскарем хоть раз удалось сунуть нос в партийную кассу?

– Чего не было, того не было.

– То-то, – назидательно заметил генерал и хотел было расшифровать это глубокомысленное междометие, но помешала яичница, которую принесла Матильда.

Генерал увидел и услышал фырчащее бело-оранжевое чудо о восьми глазах на сковороде и забыл все слова, кроме одного: – Сдавай!

– Последнее разливаю, – предупредил Смирнов.

Генерал взял со стола бутылку и поинтересовался у Матильды:

– Ее можно заменить?

Матильда посмотрела на Смирнова без симпатии. Но тот все равно сказал:

– Да, Тилли, да!

Милиционеры выпили и приступили к яичнице. Матильда, вернувшаяся с непочатой бутылкой «Греми», на этот раз глядела на них с умилением: ели больно хорошо. Поев, Смирнов открыл вторую бутылку и попросил:

– Посиди с нами, Тилли.

– Вы – большие начальники, а я – обслуживающий персонал, – ровным голосом разъяснила Матильда положение дел. – Мне нельзя.

И вернулась за стойку. Смирнов обиделся, а генерал спросил:

– Саня, а почему у нас так начальников не любят?

– А за что их любить?

– Нас, нас любить! Мы же с тобой тоже начальники.

– Мы – не начальники. Мы при начальниках.

– Но ведь, как видишь, и нас не любят.

– Начальнических холуев не любят даже больше, чем начальников.

Генерал напряженно наблюдал, как Смирнов разливал из второй бутылки, вероятно, боялся как бы его не обделили. Он уже был по-настоящему пьян: пришла безудержная жадность на алкоголь. Потом даже стаканы как бы случайно сдвинул, чтобы по уровням налитого в них определить, не налил ли себе Смирнов побольше, а ему поменьше. Решил, что все по справедливости, успокоился и вспомнил, о чем говорили:

– А ты – холуй, Саня?

– Да пока вроде нет, – подумав, ответил Смирнов.

– Ты власти прислуживаешь, значит, холуй.

– Я прислуживаю. Я служу государству, работаю на законную власть, которая с моей помощью должна защищать народные интересы. За что и получаю предусмотренное официальной тарифной сеткой вознаграждение – зарплату. И все.

– А я? – задиристо спросил Петя.

– Давай выпьем.

– Выпьем, выпьем, – охотно согласился генерал, и они выпили еще. Генерал быстро восстановился после приема и вернулся упрямо к ранее заданному вопросу: – А я?

– Ты уже из их рук ешь, Петя. Значит, холуй, – Смирнов в сильном поддатии становился жестоким борцом за истину.

Генерал сделал глубокий вздох, сжал до скрежета челюсти, взял со стула рядом свою фуражку, надел ее и встал. Вид его должен был внушать ужас. Подчиненные, видя такого Есина, скорее всего падали в обморок от страха. Генерал, наконец, выдохнул и умирающе-гневно спросил:

– Кто ты такой есть передо мной, московская тля?

– Сам сказал: московская тля. Снимай свой грандиозный головной убор и садись, – ласково предложил неиспуганный Смирнов.

– Считаешь, так надо? – по-прежнему грозно спросил генерал.

– Надо, надо. Еще выпьем, по-человечески поговорим.

Уставший от гнева и коньяка Петр Петрович вернул фуражку на стул и покорно сел. Помолчал, хотел было пустить слезу, но собрался и сказал, жалеючи презирая себя, Смирнова, устройство мира:

– А что делать, Саня? Отказаться от пайков, не брать лечебных денег, не пользоваться персональной машиной, не жить на бесплатной казенной даче? Да?

– Да, – просто посоветовал Смирнов.

– Эх! – в отчаянии воскликнул генерал и деловито поинтересовался:

– Нолито?

На этот раз Смирнов плеснул по самой малости, объявив:

– Спешим.

Генерал, объятый думой, и не заметил, как свой глоток сделал, только головой помотал:

– Ну, откажусь я от всего, стану жить как рядовой советский служащий. И стану среди них подозрительно чужим, который что-то против них замышляет. И вышвырнут они меня, как приблудного пса, а на мое место посадят партийного функционера. Вместо профессионала – болтуна и неумеху. Кому от этого лучше станет?

– Никому, – согласился Смирнов. – Но и особо хуже – тоже никому. Потому что принципиальные, стратегические вопросы тебе решать все равно не дают, а на уровне каждодневной преступности твои менты и опера будут работать, как и при тебе работали, даже при невежественном руководстве.

– Я без своего дела не могу, – жалобно признался генерал. – Я умею его делать, как немногие, – и вдруг совсем о другом: – У меня женщина есть, Катя, которую я люблю. Уже пять лет люблю. Что мне делать, Саня?

– Жениться.

– А жена?

– Разведись.

– Легко сказать. Сдавай, сдавай, не жмоться!

Смирнов осмотрел бутылку. И эту уже ополовинили.

Прикрыл глаза, резко покрутил головой, недолго посидел в неподвижности: проверил свой вестибулярный аппарат. Вроде пока еще держался. Повторно проверил себя, разливая: получилось точно, надо полагать, по шестьдесят два с половиной грамма. И предложил взгрустнувшему генералу тост:

– За долготерпенье твоей Кати.

– Спасибо, – задушевно поблагодарил Петр Петрович и выпил. А выпив, сразу же запел:

– Ему, наверное, хватит, – во время генеральского пения негромко сказал Смирнову из-за стойки Матильда.

– Сейчас допьем, и я уведу его спать, – пообещал Смирнов.

– Кого – спать? – строго спросил, кончив петь, генерал.

– Тебя. Чтобы завтра утром прокурорский важняк твоего похмелья не заметил. И чтобы Поземкин через Георгия Федотовича по партийной линии на тебя телегу не покатил.

– Да положил я на них с прибором! – гордо заявил генерал. – А Поземкина этого по земле размажу.

– По делу привлекать его будешь?

– Его привлечешь… скользкий, как глиста! Следователя БХСС, положенного по штату – моя же вина! – у него нет, а свои прямые обязанности выполняет вроде бы добросовестно…

– Голову даю на отсеченье, он у них на жалованьи, Петя!

– Поди докажи, – безнадежно и утомленно высказался генерал. – Сдавай последнюю и пойдем спать.

* * *

Посредине прямоугольника у форсистой клумбы под главным фонарем генерал Есин, деликатно ведомый под ручку подполковником Смирновым, вдруг остановился и задал ошеломительный вопрос с ответом:

– А почему у них памятника Ленину нет? Непорядок!

– Не боись, Петя, – успокоил его Смирнов. – Поставят.

– Я им про это скажу. Я им так скажу! – на генерала нисходило геройство.

– Скажешь, скажешь, – соглашался Смирнов и тихонько волок его к гостинице. – Поспишь, выспишься и скажешь.

В номере генерал позволил снять с себя только фуражку и сапоги. Тужурку, галифе, рубашку с галстуком и плотные армейские носки снял сам. Шатало, правда, основательно, но он, поддерживая неустойчивое равновесие хватанием попадавшихся под руки устойчивых предметов, с задачей справился и обессиленно сел на разобранную уже Смирновым кровать.

– Ты не сиди, ты лежи, – посоветовал Смирнов.

– Остался нерешенным один вопрос, – задумчиво заметил генерал, продолжая сидеть.

– Какой еще вопрос? – раздраженно – устал от генерала – спросил Смирнов.

– Кто вашего певца кончил. Как я понял, он по корешам с прокурором был и знал от него кое-что про этих. Ну и хрен с ним, что знал. Как приехал, так и уехал. Может, под конец они все от страха взбесились?

– Может, и взбесились. Спи, Петя.

– Но вопрос-то не решен!

– Даю тебе слово, что я его обязательно решу, – заверил Смирнов.

Успокоенный генерал глянул на свои роскошные часы и приказал:

– Завтра разбудишь меня ровно в семь.

– А сейчас сколько?

– Двадцать три ноль-ноль.

– Молниеносно мы с тобой надрались, Петя! – удивился Смирнов. – Как монголы.

– Они нас в свое время на триста лет завоевали, – вспомнил Петя, лег и мгновенно спрятался в воздушное алкогольное небытие.

Смирнов вздохнул облегченно и занялся изначально неблагодарным делом: подсчетом наличности. Обшарив все свои карманы, он обнаружил всего-навсего двести одиннадцать рублей. А еще жить пару дней, а еще крупная трата, если все получится так, как он рассчитал. Смирнов вздохнул вторично и пошел побираться.

Поминки тихо умирали. В казаряновском номере оставалось человек шесть-семь, не более, истинные бойцы: Жанна, Борька Марченко, Семен Саморуков, звукооператор и двое здоровенных, как кони, замдиректоров съемочной группы.

– Жанна, – позвал Смирнов, – можно тебя на минутку?

Жанна не поднялась, не пошла к нему – сил не было, да и не хотелось.

– В чем проблема, Александр Иванович?

– В деньгах! – обиженно разозлился Смирнов. – Мне деньги нужны!

– Виталька, ему деньги нужны, – сообщила Жанна одному из замов.

– Много? – поинтересовался Виталька.

– Рублей триста-четыреста.

– Так, так, – слегка призадумался Виталька и тут же его осенило. – Вы ведь гонорар за консультацию у нас не получали?

– Какой еще гонорар? – не понял Смирнов.

– Он вам уже как три месяца выписан, – сообщил Виталька и встал. – Мы с Александром Ивановичем к бухгалтеру и кассиру. На десять минут. Если молодые за это время принесут, без меня не пить.

Ошибочное впечатление было у Смирнова о завершении поминок. В коридоре он спросил у Виталика:

– А удобно в такое время бухгалтера беспокоить?

– Удобно, – заверил Виталька и, подойдя к нужной двери, трахнул по ней убедительным кулаком: – Вставай, Сергеевна, никуда не денешься, придется тебе нашему консультанту денежки отдать!

– А попозднее не могли? – спросил не очень сердитый женский голос, и в замке заскрипел поворачиваемый ключ.

* * *

…Он возвращался в закусочную. Спать ему негде было, так уж лучше побыть в обществе хорошей женщины.

Алкаши вернулись, сидели над стаканами. Увидев Смирнова, замолчали, сделали суровые лица, но, не обнаружив прежнего смирновского спутника, вернулись к простому, как мычание, своему разговору. Московский фраер в одиночестве не представлял собой какой-либо опасности.

– Не допили? – сердито осведомилась Матильда.

– Приткнуться негде, Тилли, – признался Смирнов. – На свою кровать генерала уложил, а в номере Романа поминки. У тебя посижу, подремлю. Тем более мне с утра надо первый порожний рейс скотовозок встретить. Когда они обычно подходят?

– От половины шестого до шести, – ответила Матильда. – А зачем они вам?

– Не они. С ними, если все сойдется, один человечек прибыть должен.

– А генерал спит, – заметила Матильда.

– И слава Богу, – Смирнов изобразил на лице маленькое страдание и попросил: – Налей сотку, Тилли. Скучно за пустым столом сидеть.

– Пойдемте со мной, Александр Иванович, – скомандовала Матильда и, не ожидая его согласия или несогласия, проследовала в дверь за стойкой. Смирнов покорным хвостом потащился за ней.

За кухней, складом и конторкой был небольшой закуток, в котором стоял старомодный диван с высокой спинкой, неизвестно откуда. Матильда извлекла плед, кинула на диван и вторично скомандовала:

– Снимайте куртку, снимайте штаны и обувь и ложитесь. Во сколько вас разбудить?

– В пять, – Смирнов сел на диван и стал расшнуровывать кроссовки. Расшнуровал, снял, пошевелил пальцами в носках и напомнил: – А сотка?

– Того же коньяку? – уточнила Матильда. Смирнов кивнул. – Сейчас принесу.

Когда она вернулась, Смирнов уже лежал под пледом. Кроссовки носами строго вперед стояли под табуреткой, а штаны и куртка по-армейски аккуратно были сложены на ней. Единственное сидячее место занято. Матильда присела на край дивана и протянула Смирнову тарелку со стаканом и бутербродом. Перед тем как взять тарелку, Смирнов спиной подтянулся к валику дивана и стал похож на больного Некрасова с известного живописного полотна. Принимать сотку так было значительно удобнее. Он и принял. Потом снял пластинку сыра с куска хлеба и протянул тарелку Матильде. Она взяла тарелку с куском хлеба, отнесла ее на кухню и тотчас вернулась. Смирнов уже съехал с валика в более удобную горизонталь.

– Неужели нельзя не пить? – в отчаянии спросила она.

– Можно, конечно, – признался Смирнов. – Но не хочется.

– Все шутите, Александр Иванович.

Он не ответил. Он еще сдвинулся по горизонтали и щекой прижался к ее бедру. Бедро было упругим и теплым. Матильда погладила его по голове, и он тут же поймал ее руку. Как у нее получалось, что при такой работе руки не пахли кухней? Он не поцеловал, он прижался губами к правой ее ладони.

– Очень жалко, что ты – пьяный, – сказала она, и он почти эхом откликнулся:

– Очень жаль, что я в дымину пьяный.

– Не дыши на меня, – приказала она, и он перестал дышать. Она наклонилась и сильно, требовательно, зло поцеловала его в губы. Сразу же встала, сделала два шага к двери и пожелала:

– Покойной ночи.

– Уж такой теперь покойной, что прямо и не знаю! – обиженно проворчал он. Она хорошо засмеялась и ушла насовсем. Он дважды перевернулся с боку на бок, устроился, наконец, и вскорости впал в тяжелый сон.

21

Матильда не вошла, она постучала в дверь и сказала за дверью:

– Доброе утро, Александр Иванович. Уже пять часов. Умыться и все, что вам надо, – в конце коридора.

И ушла. Он слышал ее шаги. Вставать до того не хотелось, что он мгновенно вскочил. Оделся, обулся и направился в конец коридора.