Из-под земли, из норы метрах в пяти – семи от места, где разговаривали Чекунов со Смирновым, вылез Петр Арефьев, подошел к Чекунову, сел рядом. Чекунов предупредительно приложил палец к губам. Арефьев согласно кивнул: понял, молчок! Тихо-тихо и не шевелясь сидели минут десять. Наконец, Арефьев показал Чекунову пачку папирос и спички: можно, мол? Чекунов кивком разрешил. Боец ВОХРа, стараясь не греметь спичечным коробком, прикурил и страстно затянулся. Чекунов дождался, когда он докурил папиросу, и заговорил нормально:

– Где Ванька?

– Здесь.

– Его на всякий случай надо послать, чтобы перекрыл тропу вдоль ручья к автомобилям. Вдруг чудом каким уйдет.

– Такой волчище всякое может выкинуть, – согласился Арефьев и позвал: – Иван!

Иван Фролович, увлеченный руководитель-энтузиаст лагерной самодеятельности, явился из той же дырки. Отряхнулся, будто лихое па с похлопыванием в переплясе сделал, улыбнулся, артист, на все тридцать два, доложился:

– К твоим услугам, Витенька.

– Что при тебе? – строго спросил Чекунов. Он здесь был командир.

– Карабин мой, еще лагерный, и «Стечкин».

– Про карабин – забудь. Я шел с ним, я знаю, как он ходит. Пока ты с этой палкой развернешься, от тебя на составные части разберет. Бери пистолет и при. Заляжешь у тропы, не доходя до «газика» метров тридцать. Если, не дай-то Бог, он уйдет от нас, то, почувствовав близость спасительного автомобиля, утратит бдительность и побежит в открытую. Тогда пали из пистолета, Иван, в упор пали в него!

Иван не полез в нору, пошарил рукой у лаза, вытянул пистолет, засунул его за ремень и сообщил, по-прежнему улыбаясь:

– Я пошел. А вам исполнения желаний.

Он – не Смирнов. Его слышно было, когда давно и не видно было.

– Сколько ждем, Виктор? – спросил Арефьев. Чекунов глянул на часы.

– Сейчас девять четырнадцать. Подождем до без двадцати десять.

– Долго, Витя.

– Пусть потомится, подождет. Азартнее будет, менее осторожным.

– Это мы томимся, – понял Арефьев и признался: – Я его сильно боюсь, этого крокодила с прикрытыми глазами. То ли спит, то ли сейчас проглотит…

– Не боись!

– Так и ты его побаиваешься, Витенька, если честно.

– Если честно – побаиваюсь. Но не его – ситуации. А он… Я же чувствую, что ему нравлюсь, и поэтому он слегка теряет бдительность. Вот это-то «слегка» – мой выигрыш.

– Ну-ну, – повторил смирновские междометия Арефьев.

Говорить было не о чем: все в подробностях было оговорено заранее. Сидели молчали. Чекунов старался не глядеть на часы. В большой таежной траве беспорядочно, с человеческой точки зрения, перемещались мелкие черные муравьи, противно перекрикивались непевчие здешние птицы, изредка набегал верхний ветер, обнаруживавший себя только тем, что ронял вниз редкие истлевшие сучки и слабые листья.

– Сколько? – не выдержал Арефьев. Сколько времени, сколько ждать, сколько находиться во все возраставшем напряжении. Чекунов, наконец, посмотрел на часы.

– Еще шесть минут.

– Как раз покурю, – решил Арефьев. Он прикурил и стал неторопливо, с большими интервалами слабо попыхивать папиросой. Чтобы на шесть минут растянуть. Чекунов наблюдал, как продвигался к бумажному мундштуку круглый красненький набалдашник. Вот он почти и у фабрики. Арефьев плебейски пустил слюну в мундштук, набалдашник зашипел и превратился в черный комочек.

– Пора, – сказал Чекунов, поднялся и снял с плеча автомат. – Доставай свой антиквариат, Петя.

Арефьев вытянул из-за пояса «ТТ», с брезгливостью посмотрел на него, спросил:

– Только из него?

– Только из него, – твердо сказал Чекунов. – Я подведу его к тебе на пять шагов. Промахнуться будет просто невозможно.

– Я и с десяти не промахнусь, – заверил Арефьев.

– Что ж, тогда начнем, – решил Чекунов и поднял автомат.

Короткая очередь прострочила грудь Арефьева. От выстрелов в упор дымились нагрудные карманы гимнастерки, а на спине клочья хаки стали дыбом. Арефьев постоял секунду и упал лицом вниз. Труп Арефьева на земле, раскинувший руки. Пошла кровь. С начала нехотя появилась из-под тела, а потом потекла разливом. Стараясь не ступить в кровавую лужу, Чекунов обошел труп и остановился у правой руки, недалеко выронившей пистолет. Достал из кармана чистейший носовой платок, тщательно обмотал им рукоятку «ТТ» и только тогда взял его в правую руку. Выпрямился и, не глядя на мертвого Арефьева, быстро зашагал ко второму ориентиру – трем муравьиным кучам и березке. Остановился, осмотрел себя, взял в левую руку автомат навскидку (в правой был пистолет Арефьева) и вдруг пронзительно и страшно закричал:

– Александр Иванович! Александр Иванович!

Он кричал беспрерывно, очень медленно отходя к первому ориентиру, чтобы как можно более сократить расстояние между двумя трупами: уже существовавшим в мертвом своем естестве и будущим. И полянку искал – не хотел со Смирновым сразу сталкиваться вплотную. Вот он просвет и круглое пространство диаметром метров в тридцать. Что доктор прописал. Чекунов остановился посредине поляны, оценил позицию, внутренне одобрил и опять закричал.

– Александр Иванович! Александр Иванович!

Смирнов явился с ожидаемой стороны и спросил:

– Арефьева убил, что ли?

И вдруг в пятнадцати метрах от себя увидел в левой руке Чекунова автомат навскидку, а в правой – пистолет «ТТ».

– Подойди ко мне ближе, – приказал Чекунов.

– Это чтобы ты из «ТТ» не промахнулся? – спросил, не двигаясь Смирнов. Он не ожидал ответа, он размышлял вслух: – Так. Патологический убийца Арефьев убил подполковника Смирнова из всем известного «ТТ», а не по своей вине чуть опоздавший доблестный лейтенант Чекунов автоматной очередью срезал убийцу. И труп Арефьева уже готов, и его отпечатки на рукояти «ТТ» имеются, вон их ты платочком сохраняешь. Есть, правда, некоторая перемена мест во времени и пространстве, но от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Верно, так задумали, Витя, да?

Автомат у Смирнова висел на ремешке через плечо, знаменитый парабеллум явственно проглядывался объемом в сбруе под курткой. Он был безоружен, он был в его, Чекунова, власти, и он, Чекунов, может сделать с этим ментом все, что захочет. Радостно чуть кружилась голова, от диафрагмы к лицу, веселя, пошла теплая волна, захотелось дышать, вольно и глубоко, и он задышал. Счастье?!

– Говори, говори, развлекай меня, москвич сраный. Тебе лишние полминуты жизни, а мне удовольствие, как в театре.

– Ты – сявка, Чекунов, – единственное, что сказал после этого Смирнов.

– Все, поговорили, – обозлился Чекунов. – Иди ко мне.

Смирнов медленно-медленно сделал первый шаг навстречу Чекунову.

– Быстрее! – завизжал тот. Второй шаг, третий, четвертый. Чекунов считал смирновские шаги. На пятом он начал поднимать «ТТ» на уровень глаз. Шестой. Пора целить в лоб.

И вдруг чекуновское сердце оборвалось и безостановочно понеслось вниз: в солнечное сплетение, в желудок, в мочевой пузырь, в пятки… Холодный металл коснулся его шейных позвонков, и одновременно голос человека, привыкшего повелевать, спокойно приказал:

– Я в любом случае выстрелю раньше. Роняй цацки на землю и – руки на голову.

Чекунов узнал голос Казаряна – кинорежиссера и бывшего лучшего оперативника Москвы. Сам не зная как и почему, он, не оборачиваясь, послушно уронил автомат и пистолет.

Сей момент Казарян, правой рукой развернув его, левым крюком в полную боксерскую ученую силу нанес удар в печень. Чекунова скрутило, и он боком упал на землю.

– Стоило ли? – спросил подошедший Смирнов.

– Нет, ты больной или дурак!? – почти с акцентом вскричал Казарян. – Стоило, еще как стоило! Ты бы себя на мушке посмотрел!

– Ну, и каков видок был? – ернически поинтересовался Смирнов.

– Неважный был видок, Саня, – не обрадовал его Казарян. – Сильно страшно вот так под пулей стоять?

– Страшно? Вроде бы и не страшно… но ужасно боязно.

– Да нет, ты вроде уже и ничего, – успокоился Роман. – Уже и шуткуешь. Что с ним делать? – И он брезгливо носком туристского ботинка потрогал Чекунова. От прикосновения тот застонал. Оклемывался.

– Здесь допросить, пока тепленький, и расколоть до жопы. Он, по сути, знает про это дело больше всех местных.

– А ты спрашиваешь, стоило мне ему врезать или не стоило! Очень даже полезно для предваряющей хороший допрос подготовки.

Делать нечего: Чекунов открыл глаза. Казарян присел рядом на корточки:

– Проснулся, поганец, выспался? А то еще разок усыплю?

Чекунов, насколько мог энергично, поводил свою голову щекой по земле: не хочу, мол, таким образом засыпать.

Казарян быстро, осторожно и умело обыскал его. Из-за пояса вытащил «ПМ», отстегнул бебут в ножнах, из голенища вытянул запасной нож-финку, в карманах нашарил две пары наручников. И по мелочам: запасные обоймы, ключи от «газика», связку отмычек, милицейское удостоверение.

Чекунов лежал, как колода.

– Куда это барахло? – спросил Казарян.

– Потом в их нору сложим, – решил Смирнов и приказал Чекунову: – Вставай, поганец.

Казарян повесил чекуновский автомат себе на плечо, «Макарова» сунул в карман куртки, а остальное ногой брезгливо отшвырнул в сторону. Чекунов лежал, в безнадежности не решаясь двигаться.

– Кому сказано? – угрожающе напомнил Смирнов. Их терпение испытывать уже было невозможно. Чекунов сначала сел, а потом неуверенно поднялся. – Пойдем на твоего Арефьева посмотрим. Проводи его, Рома.

Чекунов, а за ним Казарян со своим «Вальтером» нешибко побрели. Смирнов взял две пары наручников и «ТТ» с обвернутой носовым платком рукояткой. «ТТ» он упрятал тщательно во внутренний карман и последовал за неторопливой парочкой.

На кровь неизвестно откуда налетели здоровенные золотисто-синие мухи. Они кружили над Арефьевым, издавая победительный гул, потому что подошли мешавшие им люди. А мухам жадно желалось присесть на слегка затвердевшую кровь и сосать ее, сосать…

– Здоровый, лось, тренированный и дурак, – подумал вслух подошедший к трупу Смирнов. – Это я не об Арефьеве, это я о тебе, Чекунов, – пояснил он. – Может, ему наручники надеть, Рома, чтобы без лишнего пригляда и хлопот?

– Есть смысл, – согласился Казарян. – Спереди, сзади?

– Спереди. Пожалеем, – решил Смирнов, протягивая пару наручников Роману. – Просто пусть руками по сторонам не размахивает.

Чекунов безропотно дал надеть на себя наручники.

– Куда посадить засранца? – поинтересовался Казарян.

– Вот на этот сук, где они вместе с живым Арефьевым сидели, – сказал Смирнов и вспомнил: – Он ему еще последнюю папиросу дал выкурить… Курить хочется, Рома.

Чекунов в ужасе глядел на Смирнова. Казарян без звука протянул пачку сигарет Смирнову и, ожидая, когда тот достанет сигарету, зажег спичку, умело закрывая огонек ладонями. Смирнов склонился, прикурил, сделал первую целебную затяжку.

– Эх ты, волевик, – в который раз упрекнул Казарян. Получавший несказанное удовольствие от сигареты, Смирнов не желал портить его и разговор перевел на другое.

– Артист где, Рома? Художественный руководитель?

– Упаковал его при помощи подручных средств. В моем «газике» лежит.

– Не сбежит?

– Думаю, нет. Руки назад моими ремнями скручены. Портки и подштанники ему спустил и у щиколоток узлом связал.

– Значит, с голой жопой лежит, которую комары жрут нещадно?

– Угу.

– Приятная картинка, – Смирнов сделал последнюю затяжку, бросил окурок и носком кроссовки тщательно растер его. – Поговорим, лейтенант?

Чекунов сидел на суку и незаметно для себя мелко раскачивался взад-вперед. Прежде чем заговорить, кашлем опробовал голосовые связки. И все-таки голос сорвался, выйдя в букве «ч» на жалкий звук:

– О чем?

– Кто у тебя главный?

– Начальник райотдела милиции капитан Поземкин, – уже бодрее – вопрос так себе, не по сути, – заговорил Чекунов.

– Рома, займись им, – попросил Смирнов.

Казарян схватил Чекунова за волосы, закинул ему голову и, сверху посмотрев в глаза неистовым армянским взглядом, предупредил:

– Я без погон, сучонок, с меня – взятки гладки. Сейчас я тебя, палача из подворотни, мордой в кровь убитого тобой человека ткну, если по существу отвечать на вопросы подполковника Смирнова не будешь. Кто главный?

– Где? – попросил уточнения охрипший вдруг Чекунов. – Здесь или там?

– И здесь, и там, – уточнил Смирнов. Казарян откинул от себя голову Чекунова и брезгливо вытер правую руку, что бралась за лейтенантские волосы, сначала о редкую траву, а потом о собственные штаны.

– Здесь – все концы у Лузавина, – начал колоться Чекунов. – Он управделами райкома, все в его руках.

– И Георгий Федотович? – спросил Смирнов.

– Или наоборот? – добавил Казарян.

– Не знаю, – вяло ответил Чекунов.

– Рома, – томно попросил Смирнов. Казарян ребром ладони с жестокой силой ударил Чекунова по тому месту, где плечо переходит в шею, в нервные соединения. Лейтенант запоздало втянул голову с плечи и завыл, заныл от нестерпимой боли. – Значит, не в курсе дел своего зятька?

– Какого еще зятька? – проплакал Чекунов.

– Муж сестры в российских семействах именуется зятем. Следовательно, Георгий Федорович приходится тебе зятем.

– Откуда знаете? – не по делу слезливо удивился Чекунов.

– Я и еще кое-что знаю, – сообщил Смирнов. – Чьи вы с секретарской женой любимые детки.

– Тогда поосторожней со мной, подполковник, раз знаете, – вдруг угрозил Чекунов четким голосом. Можно сказать, восстала из пепла небольшая птичка Феникс. Смирнов засмеялся. И смех его был нехороший. Смирнов смеялся, а Казарян смотрел на лейтенанта презрительно жалеючи, как на муху, которая безнадежно билась о стекло, стараясь пробиться сквозь него к солнцу и помойной яме. Теряя огненные перышки, волшебная птичка превращалась в собственных ощущениях в эту муху, единственный шанс которой ждать что кто-то откроет окно, и она долетит-таки к такой милой, такой сытной животворящей помойной яме. Эти двое не откроют. Эти двое, если им понадобится, раздавят муху на стекле. Все отдать для того, чтобы к двоим присоединились другие – знавшие его, боявшиеся его отца, сумеющие, если не оправдать, то отодвинуть его в сторонку и сделать щелку в окне. И Чекунов внес поправки и уточнения в свое несколько неосторожное заявление: – Я просто хотел сказать, что отец абсолютно не в курсе всех этих лесных дел. Мне предложил крупно заработать по окончании училища начальник краевого управления лесного хозяйства Константин Владимирович Белых.