– Что тебе, Тилли?

– Пойдемте ко мне, – предложила она. – В закусочной сейчас никого нет.

– Пойдем, Рома? – спросил Смирнов.

– Пойдем, – глухо согласился Казарян, не отрывая лица от смирновского плеча.

Толстуха Любка страшно обрадовалась раннему – на десять минут раньше – приходу Матильды, подхватила подготовленную тяжеленную сумку и уже от двери успокоила:

– У меня на кухне – полный порядок, и в зале прибрано! – и, не дожидаясь проверки собственных заверений, скрылась с глаз долой. Только каблуки стучали по лестнице, как в чечетке, – лишь бы не вернули.

Матильда брезгливо осмотрела зал, зашла за стойку, налила из крана воды в таз и с тряпкой пошла по столам замывать любкину приборку. Первым вымыла стол, за которым всегда сидел Олег Торопов и взглядом распорядилась, чтобы Смирнов и Казарян сели за него. Истерический накат отхлынул от Казаряна. Они сели за тороповский стол, положили руки с локтями на столешницу и одновременно на мгновенье глянули друг другу в глаза. Глянули и развели взгляды.

* * *

Немецкая работа – настоящая работа. Влажный пол, чистые столы, белоснежные бумажные салфетки в опрятных стаканчиках. Матильда вынесла ведро с грязной водой и половую тряпку за дверь, таз вымыла под краном, тряпку для столов постирала и, ополоснув и вытерев руки, прошла к их столу и села, как равноправная. Сказала, догадавшись, но в виде вопроса для приличия:

– Сегодня много пить будете? – и до робости удивилась, услышав четкое смирновское:

– Мы будем много работать. А много пить – завтра.

– Хорошо, – приняла заказ Матильда и удалилась за перегородку.

– Что будем делать, Саня? – впервые услыхав про общую работу, спросил Казарян.

– Арефьева ловить.

– Ты думаешь, и Олега он?..

– Я пока об Олеге не думаю.

– Почему, почему, Саня?

– Боюсь раскваситься и погнаться за двумя зайцами.

– А как собираешься Арефьева ловить?

– Нам тактично подскажут, как.

С подносом подошла Матильда, поставила на стол обширную сковородку с яичницей, тарелки, вилки-ножи и три раза по сто. Разложила яичницу по двум тарелкам, а себе рядом со стаканом поставила блюдце с соленым огурцом.

– Я хочу вместе с вами выпить. Можно? – присев, спросила она.

– О чем ты спрашиваешь, Тилли? – укорил ее Смирнов и правой ладонью безжалостно и сильно помял свое лицо. Потом этой же правой поднял стакан.

– Я знаю, по русскому обычаю в таком случае не чокаются. Но я очень прошу вас сказать про него хорошие слова.

– Рома, – попросил Смирнов.

Слегка болтая водку в стакане и глядя в него, Казарян начал:

– Он раздражал всех, а злил, доводил до бешенства очень многих. Если ты, Матильда, спросишь: любил ли его Саня? И он, и я ответим: нет. Если ты спросишь меня, любил ли я его, я тебе честно отвечу: все время пытался любить. Иногда получалось, чаще – нет. Да и как можно по-настоящему любить укор и напоминание? В таких случаях говорят: он был нашей совестью. Смотри, как удобно, как хорошо. Его не стало, и совести нашей как не бывало. Он не был нашей совестью. Знаешь, как в цирке? Подходит к клетке с тигром дрессировщик с палкой и начинает дразнить, злить, бить дикого зверя. Но цирк – игра. Олег подходил к клетке, в которой мирно спала, положив на лапы благополучия пустую голову, наша сговорчивая совесть. А он ее острой палкой и пребольно: не спи, не спи, тебе не должно быть удобно, тебе должно быть больно, если ты – истинно совесть. Помянем, братцы, человека, который мешал нам существовать, помянем человека, без которого очень будет трудно жить по-человечески. Лети к ангелам, Олег. Там тебе, наверняка, уготовано место.

Все трое медленно-медленно выпили.

– Я не все поняла из того, что вы сказали, Роман Суренович, – вдруг заговорила Матильда, – но одно поняла до конца: такие, как Олег, нужны людям, чтобы тыкать их носом, как обделавшихся котят, в собственное говно, говно, которое они наделали, делают и будут делать.

– Ты все правильно поняла, Тилли, – сказал Смирнов. – Иногда Олег доводил меня до бешенства: какое право он имел бить меня по самому больному месту, которое я старательно прикрывал словами о том, что иначе нельзя, что все так делают, что без компромиссов и малозначительных уступок чужой бессовестности не проживешь. А жить надо хотя бы для того, чтобы делать дело, нужное людям. Но ведь и ежу понятно, что на компромиссах, на уступках настоящего дела до конца не сделаешь. Вот и топчемся у полудела, объясняя это полуправдой.

– Еще? – спросила Матильда, кивнув на стаканы, после того как Смирнов умолк.

– Нет, – злобно решил Смирнов и сразу успокоился: – Чаю покрепче, по-московски, Тилли!

Матильда опять ушла за перегородку.

– Я буду ликвидировать экспедицию. Все. Отснимались здесь, – решил Казарян.

– Делай, что хочешь, но сегодня ты мне нужен.

– Но пойми, Саня, наваливается сразу такое! И главное – объяснение с генеральной дирекцией.

– У меня будет открытая спина, Рома, и в нее могут стрелять безбоязненно и безнаказанно.

– Такая уж твоя милицейская судьба.

Матильда принесла чай в двух чайниках и стаканы в подстаканниках. Разлили и сразу же стали хлебать, почти обжигаясь. Истинный московский чаевник не пьет чай очень горячим: температура должна быть такой, чтобы язык и слизистая ощущали бы букет. Но надо было вздернуть вялые после пьянки внутренности. Зато второму стакану дали слегка остыть, и уже смаковали почти чифирь.

* * *

В закусочную ворвался лихорадочно возбужденный лейтенант Виктор Чекунов. Увидев Смирнова и ни на кого больше не обращая внимания, он охрипшим от азарта голосом просипел-прокричал:

– Александр Иванович, сегодня, через час, ну прямо сейчас мы его можем взять!

– Кого, Витя? – нарочно лениво поинтересовался Смирнов.

– Да Арефьева же! – почти проплакал Чекунов. – Жабко раскололся и указал место, где у Арефьева тайная берлога в тайге. Шестеро наших уже перекрыли тропы, по которым он может уйти. А нам с вами брать его придется, людей в отделении – никого.

– А ты – один на один.

– По инструкции не положено. Да и подготовлен этот Арефьев – будь здоров. Лучше мной не рисковать, Александр Иванович! – Чекунов весело рассмеялся.

– А мной?

– Вы – в полной безопасности. Вы – резерв главного командования, прикрытие. Ну, решайтесь, Александр Иванович. Работы-то часа на полтора-два!

– А Олег? – спросил Казарян.

– Пока медицинского заключения не будет, нам по этому преступлению делать нечего, – быстро ответил Чекунов. – Мы вернемся как раз вовремя.

Они вышли из закусочной и направились к гостинице. У подъезда Казарян пожелал им:

– Ни пуха, ни пера!

– К черту! – бодро откликнулся Чекунов.

Казарян ушел.

– Поехали? – нетерпеливо предложил Чекунов.

– Хорош же я! – несказанно удивился Смирнов. – Прямо-таки голеньким собрался опасного преступника ловить. Обожди меня, Витя, я за машинкой сбегаю.

Возвратился Смирнов минут через десять.

– Что же вы так долго? – укорил Чекунов и вдруг заметил на плече у Смирнова автомат. – Что это?

– Это? – Смирнов покосился на чуть выглядывавший из-за его плеча вороненый ствол и дал разъяснения: – Автомат системы Калашникова.

– Откуда он у вас?

– Достал, – исчерпывающе ответил Смирнов и глянул на мотоцикл, прислоненный к палисаднику. – Учти, в таком снаряжении я на твоем примусе не поеду.

– А я и не предлагаю, – срезал его Чекунов. – У отдела нас «газик» дожидается.

До райотдела доехали-таки на примусе. Дурной пример заразителен: Чекунов сходил к дежурному и тоже обзавелся автоматом.

Придирчиво осмотрели и проверили «газик». Машина была в полном ажуре. Уселись. Чекунов за руль, Смирнов – пассажиром. Чекунов включил зажигание.

– Подожди, – приказал Смирнов и, потянувшись, вернул ключ в исходное. – Во время гонки не разговор. Что показал Жабко? Конкретнее.

– Километрах в двадцати пяти-тридцати по трассе, а потом по берегу Дурного ручья…

– Он что – и впрямь дурной? – перебил Смирнов.

– Это из-за его течения. Так иногда течет, что диву даешься: иногда, ей-богу, навстречу сам себе. Но на этом участке он почти прямой. Так вот, по его берегу еще километра три-четыре можно на машине проехать, а потом километра полтора пешком. Как сказал Жабко, Арефьев туда от своей змеи с молодками убегал развлекаться.

– Пешком из Нахты? – оживленно поинтересовался Смирнов.

– У него «Москвич» старенький есть.

– Значит, если «Москвич» на берегу ручья, то Арефьев у себя в берлоге?

– Именно так, Александр Иванович. В берлоге мы его и возьмем.

– Берлога на то и берлога, что мимо нее в двух шагах пройдешь – не заметишь. Какие-нибудь точные ориентиры тебе Жабко дал?

– Кое-что имеется, – хитро подмигнув, ответил Чекунов.

– Тогда поедем, Сусанин, – вздохнул Смирнов.

Чекунов взял с места, как на ралли. Мотор ненужно мощно взревел и помчал слегка дребезжащее корыто «газика» по незабвенным банам Нахтинского района. Смирнов глянул в зеркальце заднего обзора и увидел противоестественное: «газик» мчался изо всех лошадиных сил, а пыль за ними неподвижно стояла безобъемной стеной.

Дурной ручей оказался мирной, метра в полтора ширина, прозрачной струей, которая небурно текла себе к Чане, промывая и без того чистые белые, серые, зеленые, бордовые камешки. Смирнов спустился к воде, сполоснул руки и напился из ладони. Вода была свежа и пахла детскими приключениями.

Здесь кончалась тропа, по которой мог проехать «газик». Далее шла тропка исключительно пешеходная. Стоя у «газика», Чекунов сверху, с крутого бережка снисходительно наблюдал, как баловался с водой подполковник Смирнов, который, забравшись зигзагом на обрывистый берег, сказал сожалеючи:

– Здесь очень хорошо.

– А там будет еще лучше, – пообещал Чекунов. – Пошагали, Александр Иванович.

– Но ты говорил, что где-то здесь поблизости должен быть арефьевский «Москвич». Где он? – ничего не забывал въедливый подполковник.

Поискали и нашли. С трудом, правда. «Москвич» стоял в кустах, которые были умело переплетены и являли собой некий замаскированный гараж.

– А он – ловкач! – оценил выдумку Арефьева Смирнов и полез в «Москвич». Машина была закрыта, но не для милиционера с двадцатипятилетним стажем. Достал Смирнов связку своих ключей, выбрал даже не ключ, а пластинку, козырнул ей в рукояточной замочной скважине, и – вуаля – подполковник в салоне. Затем, раскрыв все четыре дверцы и багажник, Смирнов произвел стремительный, но тщательный шмон.

– Нашли что-нибудь? – поинтересовался сидевший на траве Чекунов.

– Ничего, – ответил Смирнов, по очереди с треском захлопывая дверцы. – Что на самом деле и удивительно!

– К чему вы это? – осторожно спросил Чекунов.

Вдали, видимо, на трассе, пропиликал автомобильный гудок.

– Чего это он? – на этот раз удивился Смирнов. – В тайге пешехода нашел?

– Знаете, сколько зверья здесь дорогу перебегает? – твердо понимая, что Смирнов не знает, вопросил Чекунов. – Чаще их нарочно сбивают, но иногда и сердобольные водители попадаются.

– Помолился про себя? – спросил Смирнов. Чекунов серьезно кивнул. – Тогда пошли. Первым иду я. Ты – в десяти метрах сзади, стараясь попадать в мой шаг. При подходе к первому твоему ориентиру чуть присвистни. Это самый нейтральный звук, на который никто не обращает внимания. Автомат пока на шею не вешай, а пистолет, уж будь так добр, за ремень заткни. Тронулись.

За три военных года разведочно-десантной фронтовой судьбы находил таким вот манером Смирнов несчитанное количество километров. Чекунов не слышал, как он передвигается в пространстве, а когда дерево, куст или поворот прятали Смирнова от его глаз, он вдруг ощущал себя в полном одиночестве среди девственной тайги. Так шли минут пятнадцать. В очередной раз потеряв Смирнова, Чекунов, как бы в награду, заметил первый ориентир – сломанную ураганом сосну, которая представляла собой прописную букву «А» из азбуки великанов. Сломанная как раз по середине, она самой крупной ветвью делала перекладину в треугольнике ствола. Чекунов тихо свистнул.

– Вижу, – негромко сказал за его спиной Смирнов.

– Шутки у вас, – шепотом обиделся Чекунов.

– Это не шутки, паренек. Это всесторонняя проверка маршрута следования. Дальше что будем делать, молодой?

– Через сто-сто двадцать метров второй ориентир – идеальный треугольник из трех муравьиных куч, посреди которого единственная здесь береза. Строго на север от нее на расстоянии двадцати метров – поваленный бурей громадный кедр, в яме от корневища которого и сделал себе берлогу Арефьев. Жабко говорит, очень мило у него.

– Предложения, предложения, Витя, – поторопил Смирнов.

– Я пойду по прямой, залягу у входа – метрах в десяти и буду ждать его выхода. Если не выйдет, буду провоцировать выход каким-нибудь звуком.

– Каким? – серьезно спросил Смирнов.

– Я ход кабана умею изображать. Не отличишь от настоящего.

– А если он не выйдет?

– Обязательно выйдет. Он – охотник.

– А как представляешь мою задачу?

– Я считаю, Александр Иванович, что вы с гарантийным прихватом должны обойти берлогу и залечь метрах в ста от нее строго с юга. Мой знак вам – одиночный автоматный выстрел.

– Ты – с севера, я – с юга. По прямой, в запарке, не перестреляем друг друга?

– Давайте постараемся сегодня вообще не стрелять, Александр Иванович.

– Ну-ну, – посомневался Смирнов. – Конечно, если бы ты поопытней был…

– Вы уж поверьте мне: все будет в полном порядке.

– Ну-ну, – повторил Смирнов и двинулся по обговоренному маршруту. Он не ушел, он растворился, его просто не стало.

Чекунов поначалу пытался заметить хотя бы движение в кустарнике и мельканье, услышать отзвук шелеста шага, по изменению птичьего гама понять путь, которым двигался Смирнов. Глухая и потому беззаботная тишина. Чекунов вздохнул и присел на толстый сук сломанной сосны.