– Именно вроде бы, – встрял репликой Казарян.

– Во всяком случае, их пока не ощущаю здесь. Ну, а местная милиция и лагерные исполнители в оперативной розыскной работе по сравнению со мной слепые щенки. И еще – у меня есть временная фора.

– Которая по минуточке утекает, – добавил Казарян и опять: – Что делать будем, командир?

– Перво-наперво убийцу словим.

– Ты знаешь, кто убил Власова и прокурора?

– Знаю, Рома. Петр Арефьев, образцовый боец ВОХРа, мужественно охраняющий сердце этого района – райком партии.

– Доказательства у тебя имеются?

– В громадном количестве. Правда, косвенные.

– А вдруг не прижмешь?

– Тогда доломаю. На очных ставках доломаю.

– Могут не дать, Саня.

– Дадут, куда они денутся!

– Арефьева не дадут. Кончат.

– Не успеют, – беспечно заметил Смирнов, но поднялся резко. – Помчались, армянский ковбой!

18

В Нахте они были к восьми вечера. Припрятали «газон» на заветной полянке и разбрелись: Казарян по съемочным своим делам, а Смирнов на поиски Борьки Марченко, который должен был уже вернуться.

Искать его не пришлось. Суча от нетерпения и ответственности ногами, абсолютно трезвый Марченко нетерпеливо ждал Смирнова в вестибюле гостиницы. От долготерпения начал с претензий:

– Где вы все пропадаете? Я уже полтора часа вас жду!

– Дождался, вот и молодец, – поощряя, ободрил эмоционального артиста Смирнов. – Беседовал с Лидией Сергеевной?

– Трижды, Александр Иванович, трижды! Замечательная у вас жена.

– Сколько я тебе должен за телефонные разговоры?

– За один, Александр Иванович, за первый. Семь девяносто. А дважды Лидия Сергеевна сама звонила на центральный телеграф.

– Ты ей мои вопросы отчетливо зачитал?

– Я же актер, Александр Иванович, – обиделся Борис. – И ее ответы все записал. Слово в слово, – и пошутил: – Без ошибок.

– В наше время грамотный актер – приятная и многообещающая неожиданность, – Смирнов вытащил бумажник, протянул десятку Борису. – На сдачу у Матильды поднесешь. Где твои записи?

Марченко, роясь в карманах, взглянул, наконец, на Смирнова и страшно удивился:

– А чего это вы с автоматом?

– На охоту ездил, – отбрехнулся Смирнов и развернул лист бумаги, исписанный крупным актерским с завитушками почерком.

– Чего-нибудь подстрелили? – не унимался Борис.

– Не чего-нибудь, а кого-нибудь. И не я, а Роман Суренович, – ответил Смирнов, не вдумываясь в смысл произносимого, и вдруг заорал: – Да дашь ты мне почитать или нет!?

Марченко замолк. Но ненадолго. Интуитивно ощущал, что любезность, оказанная им Смирнову, допускала легкую развязность общения.

– Кстати, о Матильде. Она с полчаса назад заходила сюда, вас искала.

Смирнов не разгневался, дочитал телефонограмму, слава Богу.

– Что сказала?

– Просила, как вы объявитесь, сразу же идти в закусочную.

– Она же сегодня в отгуле.

– Меня попросили – я передаю, – попытался стать официальным Марченко, но не сдержался в рамках, любопытен был: – Ну как, помогли вам сведения, Александр Иванович?

– Помогут, – поправил его Смирнов. – Ты уговор помнишь, Боря?

– Нем, как капитан Немо, – заверил Борис.

– А как надерешься?

– Я тогда вообще нечленораздельно говорю, – признался Боря. И был самокритично прав.

– Что ж. Пошли в закусочную. Ты там мне на сдачу поставишь.

Край солнца прилег на седловине меж двумя сопками. Зримо удлинились тени. Отчетливо надвигались короткие здесь сумерки.

А в закусочной уже темная ночь. Интересная получалась картиночка: в дежурство Матильды здесь выпивали, закусывали, беседовали, а у Любки гуляли: кричали, вскакивая, бессмысленно передвигались меж столиков, клялись, рыдали пьяно, матерились бесконечно.

За угловым, привычным уже Смирнову столиком тихо сидели Матильда и Франц. У стула, под правой рукой Франца, стояла знакомая объемистая сумка. Франц увидел Смирнова, встал и спросил:

– Надеюсь, у вас все в порядке?

– Можно сказать, что так, – грустно сказал Смирнов.

– Машина на условленном месте?

– Да.

– Тогда я пойду, – решил было Франц, но Смирнов, прижав его плечо, усадил на стул и объяснил некоторую свою фамильярность:

– Кое-какие нюансы, Франц. В газике сейчас находятся автомат, четыре пистолета и упаковка гранат-лимонок. В бардачке взрыватели к ним. Вы бы не могли, после того как перемените номера, собрать все это хозяйство и припрятать где-нибудь поблизости. Это – просьба, робкая просьба. Да – да. Нет – нет. И никто ни на кого не в обиде.

– Да, Франц, – решила Матильда. – В мою сумку все это влезет. И неси ее сюда, я здесь в закусочной припрячу.

– А Люба? – забеспокоился Смирнов.

– С Любой я разберусь.

– Да, Александр Иванович! – Франц снова встал, посмотрел на Матильду, улыбнулся Смирнову, взял сумку и пошел к двери.

– Франц – замечательный парень, – сказал Смирнов.

– Конечно, – согласилась Матильда и, демонстративно посмотрев на автомат, висевший на плече Смирнова, спросила: – Вы сегодня убили?

– Нет, – ответил он, зная, что говорит полуправду.

Таскал он этот автомат с собой для того, чтобы те, кому надо знать, знали: предупрежден, вооружен и начеку. Но сильно надоела и притомила непривычная машинка. В номере Казаряна он бросил «Калашникова» на свободную кровать (на другой, задрав ноги на спинку, отдыхал Роман), присел на нее же, изучающе осмотрел кинорежиссера на предмет использования. Решил, что вполне трудоспособен, и начальственно позвал: – Роман!

Казарян не откликнулся. Оказалось, он умудрился крепко спать и с высокозадранными ногами. И поза – не повернись, и колпенные сухожилия внатяжку, и прямоугольная спинка врезалась в обе пятки, а армянский богатырь спал. Смирнов грубо потряс богатырское плечо.

– Что тебе? – не открывая глаз, спросил Казарян. Кто его мог беспокоить – знал наверняка.

– Пойдем с душегубом беседовать, – нарисовал радужную перспективу Смирнов.

– Иди один. Я спать буду.

– А если душегуб и меня завалит? Одного-то?

– Типун тебе на язык, идиот! – бодро вскричал Роман и сел в кровати.

– Собирайся, Рома, – попросил Смирнов. – И «Калашникова» куда-нибудь припрячь. У меня-то уж обязательно пороются.

Казарян встал на коврик. С зевом потянул свое мощное тело бывшего известного боксера-полутяжеловеса, резко присел три раза и, поднимаясь в третий раз, взял автомат в руки. Еще раз зевнул и, пройдя к одежному шкафу, повесил его на гвоздик. Рядом со своим.

– Прямо как зонтики! – восхитился Смирнов. – А если к тебе заглянут?

– Не заглянут. Я в номер помрежку посажу монтажные картонки заполнять до моего прихода, – сообщил Казарян и стал обуваться.

* * *

Где жил Арефьев с Жабко, Смирнов знал. Этот полубарак-полуизбу он, по подсказке Матильды, рассмотрел еще вчера, поэтому в темноте шел к нему уверенно. На подходе поинтересовался у Казаряна:

– «Вальтер» твой где?

– Пупок греет.

– Тогда порядок, – Смирнов открыл калитку и по дорожке направился к половине избы, где жил Арефьев.

И вдруг дважды прогрохотало. Ученые жизнью и профессией, Смирнов и Казарян спешно легли на землю. За оградой, на соседнем участке, опять вспыхнуло и прогрохотало. Трижды. Грохот они слышали, а свист пуль – нет.

– Я попробую? – предложил Казарян.

– Не надо, не попадешь в такой тьме. Да и не будет он больше стрелять. Сейчас побежит, – все про все понял Смирнов. И точно: в вернувшейся тиши затрещали кусты и загремели тяжелые шаги бегущего человека. Смирнов поднялся с земли, ловко засунул два пальца в рот и издал душераздирающий изумительной силы унизительный для убегавшего победительный свист. Прекратив его на самой извилистой фиоритуре, Смирнов предложил: – Пошли в дом, Рома. Для порядка с хозяйкой поговорим.

Хозяйка открыла с опаской, только узнав, что видеть ее желает милиция. А открыв, рассмотрела стоящих на пороге и, точно определив, спросила Смирнова:

– Это вы, что ли, важный милиционер из Москвы?

– Я, – подтвердил Смирнов. – Самый важный. Где муж?

Высокая, поджарая, смуглая, лет пять тому назад, вероятно, и красивая женщина ответила исчерпывающе:

– Как с утра на дежурство ушел, так еще и не объявлялся.

– Дом разрешишь осмотреть?

– Смотрите, коли надо, – согласилась хозяйка, повернулась и, не оборачиваясь, пошла в комнаты.

Ничего не собирался искать Смирнов, просто хотел глянуть, как существовал в обыденности бывший вертухай, а ныне боец ВОХРа. Удивился: мебель сдвинута, со стен все снято, кучей – чемоданы и узлы.

– Ремонт? – поинтересовался Смирнов.

– На той неделе переезжаем. Свой дом построили, – равнодушно сообщила хозяйка.

– Ну что ж, – Смирнов в последний раз огляделся. – Вернется Петр, скажите, что им подполковник Смирнов интересовался.

Они вышли на улицу. Темень. Только маяком – фонарь-прожектор у закусочной. Казарян закурил.

– Дай курнуть, а? – жалко попросил Смирнов.

– Эх ты, волевик! – Казарян протянул ему пачку сигарет. – Я все могу, мне от этого говна отказаться – раз плюнуть.

Смирнов не слушал, не слышал, не реагировал: он страстно делал первую затяжку. Затянулся до солнечного сплетения с закрытыми глазами, широко открытым ртом медленно выдохнул теплый дым и только после этого спросил:

– О чем ты там, армянин?

– Так, печки-лавочки, – заметил довольный Казарян. – Теперь куда?

– А никуда. Все ясно: они сдадут мне Арефьева мертвяком.

– И ты ничего сделать не сможешь.

– Не не смогу, а не могу, Рома. Они его уже спрятали.

– Живым?

– Да. Почти наверняка живым. Чтобы потом подставить.

– А попытаться сейчас поискать его?

– И пытаться нечего. Они все – местные, а мы – чужаки, Рома.

– Но что-то надо же делать!

– Конечно, надо. Давай-ка в ментовку смотаемся. Понюхаем, как там у них пахнет, у местных Пинкертонов.

– Портянками, – предположил Казарян.

* * *

…Вечерней безлюдной Нахтой под вой взбиравшихся на длинный подъем за городом скотовозок. Через интервалы. Три скотовозки взобрались, пока они шли к райотделу.

И портянками попахивало, и потом, и ружейным маслом. Это – в дежурке. А в кабинете Поземкина пахло неплохим табаком и портупейной кожей.

– Ушел убийца-то. И от вас, и от меня ушел, – с ходу обрадовал Смирнов Поземкина. Капитан со следователем в перекидку читали какую-то длинную бумагу. Явление Смирнова и Казаряна прервало это милое мирное занятие. И Смирнов добавил еще: – Что в бумажках про это пишут?

– В этих бумажках пишут о том, что следует соблюдать социалистическую законность, Александр Иванович, – нашелся следователь. – И не мешать нормальному ходу следствия.

– Расскажите мне про нормальное следствие, Сергей Сергеевич, кажется? – вспомнил Смирнов и случайно увидел, что Казарян, как столб, стоит в дверях. – Садитесь, Роман Суренович. И я рядом. Будем слушать про ход следствия.

Он увлек Казаряна к стенке, к стоявшим в ряд стульям, и они уселись.

– Я не обязан перед вами отчитываться…

– А обязан отчитываться перед прокурором. Прокурора-то убили, Сергей Сергеевич! Мне чевой-то кажется, что вы с Гришей слегка об этом подзабыли.

– Вас просило начальство нам помочь, – обиженно вступил в разговор Поземкин, – а вы насмешки строите и путаете все.

– Ты знаешь, кто убил Власова и прокурора? – зло спросил Смирнов.

– Пока не знаю. А вы знаете?

– Знаю. Боец ВОХРа Петр Арефьев.

– Доказательства? – тут же влез следователь.

– Косвенных – навалом.

– Хотя бы пару-другую из навала, – потребовал следователь.

– В день убийства прокурора Арефьев никакого Ратничкина не видел в городе. Все его россказни о выпивке с Жабко, хитрое, так ему казалось, утверждение, что они выпили семьсот пятьдесят на двоих, пиджачок в полоску на Ратничкине, расстояние, с которого он узнал Ратничкина, – все это липа, склеенная на соплях, пальцем ткни, и все рассыплется.

– И вы ткнули?

– Ткнул.

– И рассыпалось? – все спрашивал-спрашивал дотошный следователь.

– К чертовой бабушке! Только что мы с Романом Суреновичем попытались навестить Петра Арефьева на дому и были обстреляны при подходе из пистолета «ТТ», судя по бою. Уже не в первый раз в меня постреливают. И все из «ТТ». Сегодня неизвестный, а скорее всего известный всем Петр Арефьев, выпустил в нас пять пуль. Какая-нибудь осталась в стене барака. Есть предложение провести сравнительную баллистическую экспертизу этой пули и пули, которая убила Ратничкина.

– Это уже серьезнее, – решил следователь. – Основная туфта показаний по Ратничкину в чем, Александр Иванович?

– В мелочах, как всегда у хитрых, которые считают себя умными. Вон ведь как про семьсот пятьдесят продумал! Если пол-литра, то зачем компанией с дружком надолго устраиваться? Хряпнули по стакану – и по домам. Если литр, то люди могут и усомниться: не спьяну ли померещилось. Для понта набросал бескозырок, пробок водочных, газету, а про серебряную бумажку из-под плавленых сырков забыл. Бескозырки две, а четвертинка, по утверждению Жабко, разливная, бумагой заткнутая. Да и не покупал нигде Жабко эту водку, проверено людьми, за которых я ручаюсь. Ну, и, конечно, пиджачок. Тут и говорить не надо, все собственными глазами видели. За Жабко всерьез взяться, и из него, как из рога изобилия…

Постучавшись и не дождавшись разрешения, в кабинет Поземкина ворвался в полной милицейской форме и при пистолете лейтенант Чекунов.

– Товарищ капитан, ушел! – закричал он, вытянувшись в струнку.

– Это мы уже знаем, – ворчливо заметил следователь.

– Откуда? – удивился Чекунов и тут увидел Смирнова и Казаряна. – Ну, точно. Мне жена Арефьева сказала, что вы только что были. И что стреляли по вам.

– А откуда она знает, что стреляли по нам? – быстро спросил Смирнов. – Может быть, мы стреляли, она же дома была, ни хрена не видела?