Районные руководящие богатыри все по очереди отстояли в почетном траурном карауле. Клубный стационарный магнитофон, – панихида, естественно, была в клубе, – из двух динамиков извергал заранее записанный и составленный отделом культуры крайкома партии грустный монтаж из Шопена, Чайковского, Вагнера и – чему страшно удивился Казарян – Малера. Есть, есть меломаны в партийных рядах.

Первым выступил следователь. Смирнов, наконец-то, вспомнил, как его зовут: Сергей Сергеевич Трунов. Он отметил высокие деловые качества усопшего.

Второй была женщина из народа, которую прокурор как-то защитил от каверз начальства. Она напирала на душевность покойника.

Милиционер заверил, что убийца будет схвачен.

В заключение Георгий Федотович сожалел о невосполнимой потере.

Посожалев, на кладбище не пошел: отрядил председателя райисполкома. Впереди комсомольцы несли четыре венка от соответствующих организаций, за ними – начальники. Детдомовец были прокурор, не было у него родственников, кроме домохозяйки Эдиты Робертовны, свободной от дежурства буфетчицы Матильды, почти трезвого Олега Торопова, Жанны, подполковника Смирнова и Казаряна. Они и восполнили родственный ряд. В ярком кумаче крышка гроба. И гроб столь же первомайски праздничный. Несли его шестеро дюжих милиционеров без фуражек. А уж далее – процессия страшно любопытных по отношению к смерти (прикидывают, что ли, на себя?) стариков и старух. Человек пятьдесят.

Люди шли вдоль кладбищенской ограды, старательно не замечая, что грязно-желто-белое чудовище в облике козла под двойной кличкой Зевс-Леонид с необычайным утренним энтузиазмом употреблял теленка, привязанного заботливой хозяйкой к столбу, у которого трава была погуще.

Уже у свежевырытой могилы процессию нагнали Поземкин и Чекунов. Пробились к Смирнову, стали рядом, сняли фуражки.

На кладбище, как известно, плоды элеквенции по причине экономии времени превращаются в маленькие ягоды. Чем меньше, тем лучше. А те, кто хотел искренне сказать несколько слов, и не распространялись.

– Он был хороший человек. Очень жаль его. И грустно, что некому плакать над его могилой. Прощай, горький невезучий сирота, – сказала Эдита Робертовна и с трудом отошла по мягкой земле, уступая место Жанне.

– Он, наверное, хотел добра нам всем, добиваясь справедливости. Хотел, очень хотел, но не успел. Мы благодарим тебя за это, Владимир Владимирович. Вот только хотелось бы знать, кто теперь без него будет добиваться справедливости, – Жанна отошла от могилы и возникла пауза.

– Что они говорят? Что они говорят? – воскликнул Поземкин, пробиваясь к месту, определенному как некая импровизированная трибуна. К краю могилы. Пробился-таки.

– Не по делу и не так здесь сейчас говорят. Не устраивают меня подобные выступления, не удовлетворяют. На ответственном, я бы сказал, боевом посту, погиб человек, добросовестно исполнивший свои обязанности. Мы клянемся тебе, дорогой Владимир Владимирович, что продолжим твое дело в беззаветной борьбе за коммунистические идеалы. Прощай, дорогой друг. Память о тебе навсегда сохранится в наших сердцах.

Председатель райисполкома, наконец, словил кайф: скорбно, в такт словам Поземкина, кивал головой и трагическим взором смотрел на алый гроб. Вслед за ним подобным же образом исполняли свой долг подчиненные.

– Завершаем? – как бы ни у кого спросил председатель после речи Поземкина.

– Разрешите мне? – интеллигентно, хорошо поставленным голосом попросил сказать последнее слово Олег Торопов.

Никто не протестовал, да и не было ни у кого такого права – протестовать. Торопов не стал занимать место у края могилы. Он говорил оттуда, где стоял:

– Наши родители, как деды, как прадеды наши во все века, стремились к тому, чтобы нам жилось лучше, чем им. Много лет назад, да нет, в историческом масштабе совсем немного, наши родители, считая, что нашли идеальную полянку, на которой их дети могут счастливо и безбедно существовать, и зная, что детству и юности присущи непоследовательность, любопытство и жажда сравнивать, то есть свойства, способные заставить отпрысков покинуть райскую полянку, вбили посреди нее громадный столб, и всех детей своих привязали к нему, чтобы они не смогли уйти от своего счастья.

Мы грустно щипали травку, одну травку. Но ведь есть что-то еще! Было. Есть. Регулярно появлялся бело-рыжий громадный козел и для порядка употреблял нас всех. Для порядка в наших рядах и для своего собственного удовольствия.

Начальствующие, не совсем понимая опасность, почувствовали ее и недовольно зашелестели. Храбрый Поземкин крикнул:

– Прекратите ваши пошлости!

– Сейчас, – заверил его Олег. – Владимир Владимирович, Володя, взял и отвязался от столба. Его не одурманила зеленая, сладкая вкусная травка. Последуем за ним, друзья! Давайте отвяжемся от столба.

Жанна и Матильда подхватили Олега под руки и повели с кладбища. Прикрывая Тилли, арьергардом следовала Эдита Робертовна.

– Безобразие, – сказал председатель.

– Запойный алкоголик, – объяснил случившееся Поземкин.

– Он сказал то, что хотел сказать, – злобно оборвал их Казарян. – И что подумал о случившемся.

– Но какая-то странная иносказательная форма… И козел почему-то… – растерянно сказал председатель: одновременно соображал, как будет докладывать первому.

– Александр Иванович, вы крайне необходимы, – полушепотом, пользуясь временным своим неучастием в общем диалоге, сообщил Смирнову Поземкин.

– Сейчас я Казаряну пару слов скажу – и в вашем распоряжении.

Смирнов взял Казаряна под руку и повел к выходу с кладбища. Вслед за Тороповым и дамской тройкой. У оставшихся еще было дело: ждать, когда закопают прокурора. Уже ударами по сердцу стучал молоток, заколачивая гроб.

– Я без твоего разрешения Борьку Марченко в крайцентр отправил по кое-каким своим мелким делам, – признался Смирнов, когда они вышли за ограду.

– Ты спятил! – заорал Казарян.

– Не кричи. Кладбище, – устыдил его Смирнов.

– Ты спятил! – уже прошипел Казарян. – Операторская группа с утра снимает пейзажи на всякий случай, а на режим я наметил их сцену с Олегом.

– Олег надерется на поминках до окаменения, – уверенно предсказал Смирнов. – А Борька к вечеру здесь будет. Отменяй режим, Рома, и на поминки. Только не пей, прошу. Я думаю, сегодня и ты мне понадобишься.

– Опять он командир! – взмахнул руками темпераментный кинорежиссер.

– Только не пей, – еще раз напомнил Смирнов и направился на встречу Чекунову и Поземкину, которые под шумок тоже смылись с кладбища.

– А где козел? – огорченно вопросил Чекунов. Теленок был, жевал траву, а козла действительно не было. Видимо, утолил свою неуемную страсть.

– Да подожди ты с козлом! – раздраженно отчитал Чекунова Поземкин. – Александр Иванович, вы сейчас, прямо сейчас можете с нами поехать?

– Форму сниму и готов. Случилось что-то серьезное?

– Ратничкина нашли, – выложил козырь Поземкин.

– Кто нашел?

– Вон, Витя. Он сказал, будто вы считаете, что если где и есть тайная берлога у Ратничкина, так, значит, выкопана в высоком берегу. В четыре утра у одного нашего охотника знаменитую собаку раздобыл и с шести от Жоркиного хутора стал на лодке спускаться. Ну, в одном месте собачка голос и подала.

– Значит, ночь не спал, – сказал Смирнов, глядя на Чекунова. – Значит, очень хотелось поймать преступника самому.

– Простите меня, Александр Иванович. Очень уж хотелось, – признался Чекунов.

…В схроне работали медик и фотограф. Знал эти тайные убежища Смирнов, в Закарпатье видел: пещера в обрыве с замаскированным выходом на воду и с запасным – уже в лес – где-нибудь под пеньком, под поваленным деревом. Кому понадобился партизанский схрон в Нахтинском районе?

Ратничкин лежал на спине, раскинув руки, а ноги были чуть приподняты маленькой скамейкой, на которой он, видимо, сидел перед выстрелом. Пуля вошла ему в правый глаз и вышла у левого уха. Поэтому и голову почти не разворотило: мало на пути пули было твердых тканей.

Фотограф еще раз щелкнул с вспышкой и прекратил съемку. Отряхнувшись от своих электрических молний, увидел, наконец, вновь прибывших. Похвастался:

– Я пулю нашел, – и протянул Поземкину почти не деформированную пулю.

Смирнов взял ее из ладони Поземкина двумя пальцами, осмотрел, погоревал:

– Жену бы мою сейчас сюда.

– Зачем? – бестактно удивился Поземкин.

– Моя жена, полковник Болошева Лидия Сергеевна, – лучший баллистик в советской милиции.

Поземкина потрясло не то, что Болошева – лучший баллистик, а то, что жена старше по званию мужа.

– А вы – подполковник, – уже совсем некультурно констатировал он.

– Она еще и кандидат наук, – добавил Смирнов, продолжая разглядывать пулю. – Но данный случай простой, под силу подполковнику без степени. Пуля выпущена из «ТТ», Григорий Александрович.

– И в нас постреливали из «ТТ», – встрял Чекунов.

– В нас постреливали, а его застрелили, – Смирнов, щурясь огляделся. – После твоих вспышек, мастер светотехники, ни хрена не различишь как следует.

Фотограф тут же бросился расширять вход с реки. Раздвинул как только возможно маскировочные кусты. И, правда, посветлело.

Противны до тошноты были Смирнову эти прибежища уголовных. Нормальные люди строили дома, обживали квартиры, любили их, любили и вещи, которые они сами приносили в дом, стараясь создать уют – неповторимый никем маленький мир его, его жены, его детей. Мир, принадлежащий ему, и он, принадлежащий этому миру. Смирнов, три четверти своих лет проживший в бараке, ценил и уважал людей, умевших создавать свой мир. Тварям, злодеям дом не был нужен: однодневный постой, ночевка, отправление естественных надобностей – пожрать, посрать, помочиться, трахнуть ту, что под руку попалась, – и далее, в еще неизвестную мерзость.

Замасленная бумага, консервные банки, закрытые и варварски вскрытые, ведро с водой, кастрюля с черной картошкой, куча тряпья в углу – постель, так сказать. Полосатенький крестьянский пиджачок был сложен и лежал на второй скамеечке.

– Этот тот пиджак, в котором Ратничкина видел Арефьев? – спросил Смирнов.

– Тот самый – подтвердил Поземкин. – Арефьева уже проводили, опознал.

– Опознал, значит, – Смирнов еще раз посмотрел на труп и попросил Чекунова: – Витя, не в службу, а в дружбу, надень на него пиджачок, пока не закостенел. Он как раз сейчас в подходящей расслабке.

Чекунов с трудом повернул тушу Ратничкина (недаром кликуха была «Кабан») на левый бок и стал засовывать толстенную правую руку в правый рукав опознанного пиджака. Рука вошла в рукав по локоть и дальше никак не пролезала.

– Ладно, – сказал Смирнов. – Верни его в исходную.

Чекунов сдернул с руки Ратничкина пиджак и положил труп, как тот лежал изначально, навзничь. Передохнул малость и поинтересовался:

– А дальше что?

– Застегни пиджачок и прикинь его на труп, – распорядился Смирнов.

Пиджачок смотрелся на Ратничкине, как слюнявчик на младенце.

– Это как же понимать? – даже доктор Иван Герасимович позволил себе изумиться.

– Ну, Поземкин, – подбодрил капитана Смирнов.

– Что – ну? – охолпело спросил Поземкин.

– Будь добр, ответь, пожалуйста, Ивану Герасимовичу, – пояснил Смирнов.

– Сам ничего понять не могу, – наконец нашелся с ответом Поземкин.

– А что тут понимать? – в тихой ярости негромко сказал Смирнов. – Бездарная халтура и нескоординированное вранье. Мне надо в город, Гриша. Давай машину. Вам по инструкции работать и работать, а мне здесь делать нечего.

– Я с вами, Александр Иванович? – попросился Чекунов.

– Капитану помогай. Убийцу-то в любом случав найти надо. А вот если свою таратайку мне доверишь, буду премного благодарен.

Чекунов посмотрел на Поземкина. Тот кивнул.

– Пользуйтесь, Александр Иванович.

Километр до дороги, несмотря на свои сорок пять и неправедную в последние дни пьяную жизнь, сумел преодолеть бегом. Задыхаясь, плюхнулся в мотоциклетное кресло, одновременно показывая ключи караульному милиционеру (говорить – сил не было), и рванул с места. Даже для малой передышки времени не было – цейтнот.

Пусть себе думают, что он помчался передопрашивать Арефьева и Жабко. Пусть себе думают, что он перво-наперво пожелал выявить команду исполнителей. Пусть себе думают, что он бросился по явственным теперь следам двух убийств. Так ему удобнее для того, чтобы без помех и преследования совершить туристический проезд по Нахтинскому району в соответствии со схемами лесных пожаров, как бывших, так и будущих.

Смирнов гнал мотоцикл на пределе. Перл ижевского создания предсмертно трещал, стонал, завывал. Но выжил-таки. У гостиничного крыльца развернулся и, если не в смерти, то в ужасе преодоления ее застыл, противозаконно воняя в заповедном каре выхлопным перегаром, жженой резиной и усталым металлом.

17

Казарян лежал у себя в номере на люксовской кровати и читал «Мертвые души». Смирнов тихонько вытянул книгу из его рук и сказал ласково:

– Собирайся, дружок. Предстоит дальняя дорога. Ты съемку отменил?

– Отменил. А тебе-то что?

– Значит, ваш «газик» свободен?

– Это смотря для чего.

– Для нашей с тобой поездки в верст пятьсот.

– Ты с ума сошел!

– Я должен Матильду искать, а ты «газон» вели подогнать и сам будь готов. Кстати, где Матильда живет, ты не знаешь?

– Они все на поминках, у Эдиты Робертовны, – ответил Казарян, не оборачиваясь: застилал кровать. – Что, сильно тебя развернули?

– Да не очень. Все, как думал. Одно нехорошо: сейчас они раньше положенного мной срока поняли, что я думаю.

– Тогда они шлепнуть тебя должны, Саня, – осознал Казарян и полез в тумбочку за «Вальтером». – Жаль, что машинка без сбруи.

– Приспособишь как-нибудь. Не впервой. Ну, Рома, поиграем с ними в догонялки?

– Куда я денусь, – минорно согласился Казарян.

Развернувшись передним колесом к крыльцу, мотоцикл единственным своим глазом тоскливо глянул на появившегося Смирнова, который в человеческие отношения с ним не вступал: сел в седло, скинул с механического тормоза, лягнул педаль и помчался на поминки.