– Твердо считаешь, что Ратничкин?

– Теперь – стопроцентно. Почерк в обоих случаях – один. А отпечатки на штырях – его.

– Прокурора-то за что?

– Как за что? Он же ему полную катушку отмотал.

– Ну ладно, Ратничкин – придурок, психопат, потенциальный убийца, жаждущий мести. А напарник? Ему-то зачем на себя такую кровь брать?

– Не знаете вы нашего народца, Александр Иванович, – пожурил Поземкин Смирнова. – Поймаем, и такое может выясниться!

– Ну, ни пуха тебе, ни пера, Поземкин, – пожелал Смирнов.

– К черту, к черту! – протараторил Поземкин и двинулся было к «Москвичу», как вспомнил, что он-то сделал свое дело, ради которого спешил на свидание со Смирновым – похвастался, а подполковник своих просьб и требований не предъявил. – Ну, а я чем могу быть вам полезен?

– Мне бы до поздней ночи Чекунова с мотоциклом, – без объяснения причин изложил свою просьбу Смирнов.

Очень хотелось Поземкину узнать, зачем понадобились московскому менту на ночь Чекунов и мотоцикл. Смирнов видел, ощущал, как тому хотелось об этом спросить, но Поземкин громаднейшим усилием воли подавил в себе это желание. Сказал только:

– Чекунов по моему заданию в леспромхозе. Будет через полтора часа. Сейчас сколько? – сам себе задал вопрос Поземкин и глянул на часы. – В половине восьмого, в девятнадцать тридцать Чекунов в вашем распоряжении.

– И мотоцикл, – добавил Смирнов.

15

Кинематографический караван и мотоцикл, ведомый Чекуновым, подъехали к гостинице одновременно. У подъезда остановились «Рафик» с богоизбранными творцами, автобус со вторым, более многолюдным составом полутворцов и мотоцикл с Чекуновым. А лихтваген, камерваген, тонваген, грузовая с осветительными приборами, пиротехнический фургон отправились на стоянку, находившуюся на приличном отдалении от привилегированного прямоугольника.

Смирнов с крыльца гостиницы принимал парад.

Первым, как и традицией положено, вылупился из «Рафика» режиссер-постановщик фильма Роман Суренович Казарян. Потом выпорхнули героиня, герой, автор сценария, оператор, художник.

Из двух дверей автобуса вываливалась, не думая о табели о рангах, усталая и от усталости беспорядочно шумная пестрая толпа. Вывалилась из автобуса и тут же ввалилась в гостиницу, бесцеремонно оттеснив важного милиционера. Важный милиционер не важничал: отошел в сторону, умильно рассматривая любимую свою раскрепощенную московскую публику. Одна из девиц, певшая ему величальную, на ходу поцеловала его в щеку, по-сестрински, поздоровалась:

– Добрый вечер, Александр Иванович.

Участницы псевдоцыганского хора шли одна за другой, так что Смирнов получил четыре положенных ему поцелуя.

Элита из «Рафика» ждала у машины, когда схлынет толпа автобусных. Дождавшись, неторопливо направилась к Смирнову. Героиню Наталью, войдя во вкус, он уже сам поцеловал в округлую твердую щечку, остальным серьезно и крепко жал руки. Семен Саморуков, уходя, грустно спросил, не ожидая ответа:

– Когда же мы теперь, Иваныч, рыбку-то половим!

На крыльце остались Казарян и Фурсов.

– Как Олег? – был первый казаряновский вопрос.

– Думаю, сейчас спит, – ответил Смирнов.

– Пойдем, посмотрим, – предложил Роман.

– Минуточку подождите, – попросил Смирнов и направился к Чекунову, дисциплинированно стоявшему у машины.

– Пойдем ко мне, Витя! – позвал Смирнов. – Приляжешь на часок, отдохнешь. Намаялся, небось, за день?

– Намаялся, – честно признался Чекунов.

– А ночью еще маяться придется. Так что давай, пошли.

Чекунов покорно, как бобик на поводке, поплелся за Смирновым. В номере хозяин предложил, жалея Чекунова, чистую постель: – Разденься догола, душ прими и в постель. Даю тебе два с половиной часа.

И заторопился: не хотел, чтобы с Олегом разбирались горячий Казарян и злобный Фурсов. Он вошел в номер Торопова, когда того Роман тряс за плечо, приговаривая:

– Олежек, Олежек, Олежек.

А Фурсов издевательски насвистывал мелодию «Деревянного самовара».

– Какого черта ты его будишь? – рассердился Смирнов.

– Если сейчас дать ему спать, то он часа в три ночи проснется, начнет колобродить и надерется так, что с утра и краном не поднимешь.

– Он что – тебе нужен с утра?

– Он сам просил: утром похороны прокурора, и он хотел быть на них в пристойном виде.

– Не знаю, – сказал Смирнов. – Тогда, конечно, поднять надо и в порядке дезинфекции граммов двести пятьдесят – триста влить, чтобы до утра отключился.

Фурсов прервал свой художественный свист и, искусственно зевнув, лениво спросил:

– А, собственно, что вы няньчитесь о ним? Будет он на похоронах или не будет, я твердо знаю только одно: будет очередная его пакость и подлое безобразие.

Торопов так резко и неожиданно открыл глаза, что все трое, стоявшие у его кровати, непроизвольно вздрогнули. Олег о хитрой полуулыбкой осмотрел всех троих и, замерев взглядом на Фурсове, высказался вопросом:

– Это ты, гэбистская гнида, только что здесь распространялся?..

– Если ты еще хоть раз скажешь о том, что я работаю на ГБ, я тебя задушу, пьяная скотина.

– Но я же не сказал: гэбистская вошь, я сказал гэбистская гнида. Так сказать, ты еще в зародыше, как бы еще не в штате…

Фурсов повернулся к Казаряну и заявил:

– Все, Роман. Завтра утренним рейсом я улетаю. И прошу меня не беспокоить до конца съемок.

– Не будем беспокоить, – вяло пообещал Казарян.

Не прощаясь ни с кем, Фурсов покинул номер, гостиницу, Нахту…

– Сейчас в садик пойдет, на скамейку сядет и плакать будет, – предсказал Олег.

– Плачу пока я, – сказал Казарян. – Долго еще мне плакать?

– Дня два. А потом два на выход, – поведал Олег.

– Было бы у меня время, – с сожалением сказал Смирнов, – я бы тебя за сутки вылечил.

– Чеховским методом? – поинтересовался Торопов.

– Смирновским, – поправил его Смирнов и посоветовал Казаряну: – Ты сейчас ужинать будешь, возьми его с собой. Может, поклюет по малости…

– А выпить? – перебил Олег.

– По началу не более сотки, – продолжал инструктировать Смирнов: – Чтобы не сразу свалился, а потом с интервалами в полчаса – минут сорок по пятьдесят граммов. Как лекарство. После сотки пусть попоет, на гитаре поиграет…

– А я не хочу, – опять перебил Торопов.

– Тогда и водки не получишь, – перебил дискуссию Смирнов. – Вставай и одевайся. Сможешь?

Торопов лежал под одеялом абсолютно голый. Когда одеяло скинул, сам удивился:

– Сначала ты, Санек, здесь был. Потом комсомольские бляди набежали. Затем одна эта блондинка, Вероника, осталась. Отлично помню: я одетый был. Вот когда выпили еще, тут уж полная форточка. Я ее трахнул… или не трахнул? – глядя на свои голые колени, он горестно и громко вопросил: – Я тебя трахнул, Вероника?!

– Пытался, но не смог, – за Веронику ответил Казарян.

– Откуда знаешь? – подозрительно поинтересовался Олег.

– По собственному опыту, – признался Казарян.

– Девушка, наверное, обиделась, – огорчился Олег. Смирнову сильно все это надоело, и он с бестактной милицейской прямотой потребовал ответа:

– Так ты хочешь водки или нет?

– Все в порядке, шеф, – успокоил Смирнова сам обеспокоенный тем, что водки могут и не дать, голый менестрель. И лихорадочно натягивая майку, трусы, носки, рубашку, штаны, продолжал успокаивать: – Все в порядке шеф, все по делу.

Одевался он ловко и споро, только когда стал шнуровать башмаки, в склоненной вниз голове что-то произошло с вестибулярным аппаратом и его стало валить в сторону и на пол. Казарян подхватил его, усадил на кровать и сам зашнуровал эти проклятые ботинки.

– Я – король Людовик Четырнадцатый! – радостно объявил Олег.

– Ты – говно собачье, – слегка поправил его Казарян и, ухватившись за ворот джинсовой рубашки, поставил на ноги.

– А Людовик Четырнадцатый по сути и был говном собачьим, – умело отпарировал хамский выпад менестрель, вскинул гитару, как ружье, на плечо, объявил: – Я готов.

* * *

В казаряновском люксе уже все было готово к традиционному суарэ. Стол, достойно накрытый Жанной – тарелками, вилками, ножами, без консервных банок, нарезанного ломтями на газете сала, нечищенной жареной на костре рыбы. Все по блюдам, все по салатницам, все, как в лучших домах. Даже цветная водичка в двух больших стеклянных кувшинах – самодельный, из запасов варенья для чая, морс. Ну, и, естественно, три первых откупоренных пол-литра.

Уселись. Сидевший рядом с Тороповым Смирнов тихо поинтересовался:

– Первые сто – разом? Или растягивать будешь?

– Разом, – без колебаний решил Олег.

Смирнов налил ему самолично, спец был по дозировкам. Остальные были на самообслуживании. Ни с того, ни с сего, вдруг, со стаканом в руках поднялась испуганная до смерти своей решимостью дурында – героиня Наташка:

– Я, наверное, еще не имею права называть вас всех своими друзьями, но так хочется сказать: друзья. Друзья! Это всего вторая моя роль в кино, а в длительной экспедиции я вообще в первый раз. И только здесь почувствовала, что такое кинематографическое братство. Я хочу стать полноправным членом этого братства и долго-долго состоять в нем. Примите меня в свое братство, друзья!

– Это значит, что если мы выпьем, то ты будешь принятой в наше братство? – хитро ввинтил вдруг Сеня Саморуков. – Ушлая ты девка, Наташка! Ведь не выпить – никак нельзя! Принимаем в братство! То есть выпиваем.

Все дружно выпили и зааплодировали Наташе. Смирнов формально отхлебнул и ждал, что произойдет с Олегом после сотки. Тот сидел тихо, ощущал и прослеживал происходившие в нем процессы. Наконец, в нем все стало как надо, и он взялся за гитару. Запел нелюбимое Смирновым бойко разливанное блатное.

– Рома, можно тебя на пару слов? – попросил сидящего напротив Казаряна Смирнов. Тот кивнул и поднялся.

В люксе, в спальне, как известно, две кровати. На одну сел Казарян, на другую Смирнов, который, попрыгав задницей на кроватных пружинах, сообщил:

– У тебя станок мягче.

– По делу говори, – хмуро распорядился Роман, уверенно ожидая подлянки.

– Ты мне можешь понадобиться как мент, Рома.

– Я необходим на съемочной площадке как режиссер.

– Мне надо было предупредить тебя, на всякий случай. Если произойдет нечто из ряда вон…

– «Придется отстреливаться, – перебив, начал цитировать „Двенадцать стульев“ Казарян. – Я вам дам парабеллум. „Не надо“, – твердо ответил Кислярский». Не надо, Саня.

– Во-первых, свой парабеллум я тебе не дам. А во-вторых, спорить бесполезно. Я тебе завтра такое покажу и расскажу – ахнешь.

– Вечер испортил, старый хрен, – огорчился Казарян и поднялся. – Пойдем, от огорченья выпить хочется.

– Я у тебя здесь в спаленке часок-другой соньку подавлю. Не возражаешь? В отличие от тебя у меня еще ночная смена. А у меня в номере лейтенант отдыхает.

– Спи, – разрешил Казарян и удалился, тихо и плотно прикрыв дверь.

Смирнов снял кроссовки, куртку, взбил подушку мячиком – любил, чтобы голова высоко, прилег и сразу же исчез в ином мире.

…Проснулся ровно в двадцать два ноль-ноль и услышал громкий пьяный гул в соседней комнате. А когда спал, ни хрена не слышал. Голова терпимо чумная после сна, в мышцах сладкая ломота недосыпа, в суставчиках – легкое можжение. Он обулся, сделал несколько резких приседаний, десять раз отжался от пола, безжалостно покрутил головой сначала в одну сторону, потом в другую, до боли размял предшейные мускулы и вновь уселся на кровать – в статике проверить, что и как.

Понял, что в полном порядке, и открыл дверь в столовую.

Гуляли, в принципе, пристойно. Беседы беседовали и по отдельности, парами и часто объединялись в общую вполне допустимой громкости перекличку. Олег не пел, сидел курил самоуглубленно. Смирнов пристроился рядом, заглянул в глаза. Без сумасшедшинки. Тогда спросил:

– Сколько в целом принял?

– Двести, – ответил ему Олег и уже всем: – Оно проснулось. Включаемся на полную мощность. Для начала – «Солдаты в ночи».

Это была странная песня. Ночью, в кромешной тьме, до зубов вооруженные солдаты, рассыпавшись в цепь, идут в наступление, не зная куда и не ведая, на кого. Уже не видно ни зги, уже не видно соседа, и ужас охватывает солдат, каждого по одиночке. Приказ – стрелять в любого, кто попадется на пути. Теперь одна задача – не попадаться на пути друг другу. Но раздается выстрел и раздается дикий крик. И неизвестно откуда звучит приказ-ободрение: «Молчи, молчи! Мы – солдаты в ночи!»

Публика, ничего не поняв, уважительно помолчала для приличия. Смирнов, найдя чистый прибор, молниеносно подзаправился по-солдатски и спросил у Жанны:

– Чистая тарелка побольше имеется? Мне лейтенанта подхарчить.

Жанна все поняла и быстренько спроворила все, что надо. Даже подносик раздобыла, на котором культурно разместила тарелки с едой. Спросила:

– Может, ему сто пятьдесят для бодрости?

– А что ж! Валяй! – подумав, решил Смирнов.

Голый, как приказано, Чекунов еще спал: не обзавелся пока внутренним милицейским будильником. Но как только Смирнов дотронулся до его голого плеча, он сей момент бешено растопырил ничего не соображавшие глаза и вскочил с кровати, гулко шлепнув о пол голыми ступнями. За секунду сориентировался и доложил:

– Я готов, Александр Иванович.

– К чему? – ворчливо поинтересовался Смирнов.

– Ко всему, – гордо ответил Чекунов, по-курсантски быстро одеваясь.

– Пожри сначала.

Чекунов сел за стол и увидел на две трети наполненный стакан.

– А можно? – по-детски спросил он.

– Это уж тебе самому решать. Сегодня ночью ты будешь самый главный милиционер в районе.

– А делу не повредит?

– А когда это вредило делу, если без перебора?

– Тогда я выпью? – на всякий случай перепроверился Чекунов.

Смирнов прикрыл глаза и разрешающе покивал головой. Подождав, чтобы Чекунов выпил и приступил к еде, он спросил: