– Я бы хотел поговорить с тобой, Жабко Роберт Федосеевич, – без предисловий начал Смирнов, присев за столик механика.

– Сейчас доем, – пообещал Роберт Федосеевич.

– А два дела сразу делать не можешь?

– Так я вот уже и доел! – сообщил Жабко радостную новость.

– Каждый день выпиваешь? – указал глазами на пустой стакан.

– Каждый день, – признался Жабко. – По сто граммов для храбрости. А так, совсем трезвый, я при Матильде Мартыновне сильно тушуюсь.

– У меня к тебе несколько вопросов, Роберт Федосеевич.

– Я знаю, знаю, вы – подполковник из Москвы. Спрашивайте.

– Тут еще один Роберт имеется. Роберт Евангелиевич. Ты его знаешь?

– А где он работает?

– На Жоркином хуторе.

– Нет, не знаю. Я там отродясь не бывал. Что мне там делать?

– А в Нахте давно живешь?

– Да уже семнадцать лет, – Жабко поднял глаза вверх – точно подсчитывал. – Так и есть, семнадцать, восемнадцатый. Как зимой пятьдесят первого из техникума распределили, так я и тут, все время тут.

– А армия?

– Не взяли. Левый глаз у меня ничего не видит.

– Вон сколько лет здесь вкалываешь, а собственным домом не обзавелся.

– Собственный больших денег стоит.

– А другие строятся!

– Я за других не ответчик.

– А за кого ты ответчик? За семью, за жену?

– Семьи у меня нет, а с женой я развожусь, – признался Жабко и глянул на Матильду.

– Из-за чего разводишься? Из-за пьянства твоего, небось?

– Я не люблю свою жену, – твердо сказал Жабко.

– Сколько таких, что не любят друг друга, а живут.

– Зачем? – горестно воскликнул Жабко.

– Для порядка. Для общественного спокойствия.

– Какое тут спокойствие? – резонно возразил Жабко. – Ругаются, дерутся.

– И ты со своей?

– Я ухожу, если что. Из дома ухожу.

– Выпивать?

– Почему? Гулять, вот здесь, в закусочной, культурно посидеть.

– А как же вчера? С Арефьевым?

– Петро уговорил.

– Когда же он тебя уговаривал?

– Когда из дома шли. Он на дежурство, я на работу.

– Уговаривают одномоментно, Роберт. Уговорил, и сразу пошли и врезали. А вы вожделенного процесса десять часов ждали.

– Вышло так. Так решили.

– Кто водку покупал?

– Я. Петро попросил, ему в форме неудобно.

– Он что, когда выпить захочет, всегда кого-нибудь за водкой посылает?

– И в форме, и без формы, не стесняясь, берет, – подала насмешливый голос Матильда. – Не один раз сама видела. И сюда в форме заходит, не боится.

– Так зачем же он тебя за водкой посылал? Ему удобнее и ближе, – спросил Смирнов.

– Я знаю? Попросил и попросил. А я купил.

– Доза непонятная. Слегка заземлиться – пол-литра достаточно. Врезать, выпить по-настоящему – и литра не хватит.

– Петро сказал: пол-литра с четвертинкой. Я так и купил.

– Где водку покупал?

– У нас одно место, где ее продают. Первый магазин.

– В нем, Роберт, – назидательно заметил Смирнов, – уже месяц как четвертинок нет. Не завозят.

– А я с одним ханыгой разлил пол-литра на двоих.

– У тебя что, с собой пустая четвертинка была?

– Продавец дал.

– Ладно, проверим. Но ведь четвертинку-то открытую закупорить чем-то надо.

– Я бумажку туго скрутил и как пробкой…

– А откуда на месте вашей пьянки две жестяных бескозырки оказались?

– Не знаю, – испуганно сказал Жабко.

– Закусь в магазине покупал?

– Какая там закусь? Одни сырки «Новость».

– Сырками и закусывали?

– А чем же еще?

– Значит, больше ничем не закусывали?

– Да нечем же было!

– Ну, уговорили вы семьсот пятьдесят на двоих и что? Жабко опять посмотрел на Матильду. Виновато.

– Потом поссорились.

– Из-за чего?

– Он о женщинах стал нехорошо говорить. Я встал и ушел.

– Куда?

– Да к себе в мастерскую.

– Оттуда что-нибудь слышал?

Жабко сжал челюсти, от напряжения до невозможности уменьшил рот – думал, думал, думал. Или версию вспоминал?

– Петро вроде крикнул, – решился наконец.

– Вроде или крикнул?

– Крикнул.

– Что?

– Вроде: «Стой, Ратничкин!»

– Вроде или «Стой, Ратничкин!»?

– Стой, Ратничкин, – упавшим голосом повторил Жабко.

– Все с тобой ясно, Роберт, – решил Смирнов и встал из-за стола. Глянув на него снизу, Жабко в панике поинтересовался:

– А что со мной ясно?

– Я же сказал – все, – Смирнов демонстративно потянулся и зевнул.

– Иди домой, Роберт, – посоветовала Матильда.

– А что ясно, а что ясно? – уже на ходу, как бы рассуждая сам с собой, бормотал Жабко, покорно идя к выходу. Ушел.

– Хорошо, когда у тебя никого нет! – оглядывая пустой зал, выразил удовлетворение Смирнов.

– Вы их нарочно дразните и пугаете, да? – спросила вдруг Матильда.

Смирнов подошел к стройке, серьезно посмотрел на нее и убежденно сказал:

– Ты – умная, Тилли.

Она не услышала комплимент, она предвидела будущее:

– Они захотят вас убить.

– Вот тут-то я их и накрою, Тилли!

– Они жестокие и хитрые!

– На кое-что хитрое есть кое-что с винтом! – весело откликнулся Смирнов.

– Ничего не поняла! – честно призналась Матильда.

– Похабная поговорка это! – признался Смирнов. – Только похабные слова заменены.

Вот только когда прорезалась чистопородная немка. Матильда непримиримо раздула ноздри и сказала возмущенно-короткое:

– Фуй! – не понимая, дурочка, что немецкий звук неприятия в данном случае воспринимался собеседником несколько по-иному. Смирнов захохотал. Матильда обиделась и сообщила холодно: – В подсобке вас Валерий Евсеевич ждет.

– Так что же ты молчала? – азартно закричал Смирнов.

– Вы Жабко пытали, – невинно объяснила чертовка-немка. Пойди пойми – выпытывал он что-то у Жабко или просто пытал. Она торжествующе смотрела на него. Но Смирнов-то знал, как с ней бороться и побеждать: открыв крышку стойки и проходя в подсобку мимо Матильды, он молниеносно поцеловал ее в щеку.

* * *

И столик, накрытый большой салфеткой, в подсобке был, и два выкрашенных белой эмалевой краской табурета, и пол подметен, и мешки с коробками разложены в полном порядке, и не воняло ничем.

Не здороваясь, Валерий Евсеевич Межаков, когда-то, в блатном миру, Коммерция, видимо, после длительных размышлений задал риторический вопрос:

– Вот заезжаю я сюда, Александр, когда дежурит, к примеру, Любка, и перед глазами полный бардак. Все разбросано, все рассыпано, дым валит, потому что котлеты горят, вонища – топор вешай. Заезжаю я, когда Матильда дежурит, не как сейчас, не по вызову, неожиданно заезжаю: чистота, порядок, полная санитария и гигиена. Неужто русского человека к чистоте и порядку нельзя приучить?

– Ну, а у тебя, в твоей столовой, как дела в подсобке обстоят?

– Теперь порядок, как в операционной. Перед Матильдой стыдно.

– Вот и выходит, что русского человека к порядку и чистоте приучить очень даже можно. Если постараться, конечно. И даже к честности. Вот тебя, Коммерция, приучили к честности?

– Приучили, – обреченно согласился Валерий Евсеевич. – Ты из меня сейчас жилы тянуть будешь, Александр?

– По необходимости. Самую малость.

– Тогда поскорей. Чтобы до темноты до дому добраться.

– Коммерция, как на духу, как перед Богом, как на очной ставке – откровенно и с достоинством: ты действительно завязал?

– Век свободы не видать. В лагере еще по полному закону.

– Значит, просто так к тебе не ходят, – слегка огорчился Смирнов. – Ну, а в леспромхозе из моих клиентов-законников никого нет?

– Есть, Александр, есть. Да и ты его должен знать. Правда, он сейчас при отсутствии блатарей под ссученного косит, на лесоповале вкалывает, деньги на дорогу и московское первое обустройство зарабатывает. Не хочет с ходу нырять по пути.

– Ты мне кликуху давай, психолог!

– Ящик.

– Витенька! – умилился Смирнов. – Клиент с младых его ногтей! Что-то давно о нем ничего не слыхал.

– Он, Александр, старался в Москве не работать. Да и жанр поменял: сначала в маршрутники подался, а потом на гостиничные гастроли вышел.

– И больше блатных, кроме Каина на пристани, в леспромхозе никого?

– Никого, Александр. Шелупонь: тунеядцы, проститутки, административно высланные.

– Сегодня, как стемнеет, я должен повидать Витеньку, Евсеевич.

– Ну, а я-то здесь причем?

– Припусти, припусти хвостик, Коммерция, и не забывай, с кем разговариваешь. Ты на чем сюда приехал?

– На грузовом «Москвиче» – пикапе. Водку привез.

– Транспорт, следовательно, у тебя имеется. Сейчас у нас который час?

– Без четверти четыре, – глянув на часы, доложил Межаков.

– Будем считать, что пятнадцать сорок пять, – уточнил Смирнов. – Так вот, к нолю часов и нолю минут ты на своем пикапчике доставишь Витю Ященкова по кличке Ящик к перекрестку вашей дороги и трассы. Если меня еще не будет, пусть там в кустиках справа, если от города, подождет. А ты можешь ехать домой.

– А вдруг Ящик взбрыкнет, заартачится? – Коммерция уже сдался.

– Скажешь ему, что он может пожалеть, если не выполнит моей просьбы.

– Чем же вы его можете достать, когда он по всем законам на свободе?

– Я о тебе лучше думал, Коммерция. Ты что, тупой? Ты же сам мне козырного туза сдал. Будет брыкаться – мне раз плюнуть по лагерям парашу пустить, что он ссучился и втыкает на лесоповале, как бетушный.

– Жестокий ты человек, Александр! – с горечью произнес Коммерция.

– А вы все – добряки! Я-то помню, как ты в сорок пятом дедку, вынесшему на продажу последнее, что было в доме, без душевных переливов куклу втыкал, я-то помню, как Ящик с Сеней-пограничником в пятьдесят третьем с ножами гоп-стоп фронтовику устроили! Я – жестокий! Я добрый и беспринципный, потому что с тобой, дорогой мой Валерий Евсеевич, как с человеком разговариваю.

– У тебя, Александр, за последние годы сильно нервы расшатались. Абстрактная, можно сказать, беседа, а ты сразу в крик. Беречь, беречь себя надо.

– Я уже скоро двадцать пять лет как себя берегу. От вас, мои голубчики.

Вошла Матильда, поставила перед каждым тарелку с пельменями, сказала:

– Поешьте, голодные с утра.

– И верно! – удивился Смирнов.

– Я-то на ходу перекусил, – признался Коммерция, – но твоих пельменей отведаю с удовольствием.

– Вот и хорошо, – решила Матильда и ушла.

– Замечательные пельмени, – отметил Смирнов, по-солдатски вмиг заметав свою порцию, и стал ждать, когда доест неторопливый Межаков. Дождался: – И еще, Коммерция: мне необходим дополнительный ствол, машинка.

– Побойся Бога, Александр! Если бы ружье там, даже карабин, места-то здесь охотничьи, можно было бы и говорить. Но ведь пистолет… Откуда?

– Вот это как раз меня меньше всего интересует. Ящик чтобы прибыл с машинкой. У меня – все. Вопросы имеются?

– Вот сижу и думаю, – элегически начал Коммерция. – Почему я – законопослушный гражданин со всеми правами, дарованными мне Конституцией, должен безоговорочно выполнять противозаконные, если не сказать преступные, распоряжения представителя не местной даже, а московской милиции?

– Не милиции, а милиционера. Почем у вас там машинка приличная ходит? Триста хватит? – спросил Смирнов и вытащил бумажник. – Только учти, чтобы здесь незамазанный и иностранного производства.

– Думаю, Ящик спроворит. Только ему за суету подбросить неплохо бы, – пряча деньги, посоветовал Коммерция.

– Скажешь, что при встрече подброшу, – дал указание Смирнов и продолжил: – Подброшу и не поймаю. Только это ты ему пока не говори.

– Все шутки, шутки, шутки, – покивал осуждающе Коммерция. Вдруг вскинулся, ухмыльнулся, подмигнул: – Достал я тебе карты – схема лесных пожаров с печатями, с подписями, все чин чинарем.

– Как тебе удалось, фармазон ты мой ненаглядный?! – восхитился Смирнов.

Не стал темнить Коммерция и гордиться особо не стал:

– За два пол-литра мне их сторож районного архива отдал. А за четвертинку и секретную, под крестами, карту района присовокупил.

– Коммерция, ты – гений преступного мира! Ты – профессор Мариарти! Я бы норы рыл, клинья подбивал, обольщал, запугивал, а ты – два пол-литра с четвертинкой на кон, и дело в шляпе.

– В России живем, Александр, и об этом надо помнить всегда, – нравоучительно заметил Коммерция, расстегнул портфель, стоявший у него в ногах, достал из него папочку с тесемками и протянул ее Смирнову. – Ты даже не можешь представить, если здесь по-нашему сходится, какие это деньги! Они – арабские шейхи, Александр!

Смирнов взял папку, растроганно посмотрел на Коммерцию, через столик поднял его за подмышки и душевно сказал:

– Дай я тебя поцелую, – поцеловал и сплюнул в сторону.

– Без цирка не можешь? – обиженно заметил Коммерция.

– От чистого сердца, Коммерция, от чистого сердца!

– А сплюнул?

– Деталь, – отмахнулся Смирнов. – Теперь бы нам разбежаться как можно незаметнее.

* * *

Огородами, огородами и к Котовскому. Вроде никто не заметил, как он проник в гостиницу. Спрятал папку, постоял под душем и решил, что отдохнул. В штатском, как весь день, бодро вышел на улицу и направился в райотдел милиции. Надо же, хотя бы для приличия, повидать Поземкина и выманить у него Чекунова с мотоциклом, который (мотоцикл) был крайне необходим ему для грядущей долгой и бессонной ночи.

Он не дошел до райотдела: на полпути его догнал милицейский «Москвич» и, резко повернув, преградил ему дорогу. Из «Москвича» выскочил Поземкин с шутейным криком:

– Попался!

– А я тебя ищу, Гриша, – признался Смирнов.

– Целый день друг друга ищем и найти не можем!

– Чему радуешься, Поземкин?

– Кое-что проясняется, Александр Иванович. Судя по всему, ваша версия о напарнике Ратничкина скорее всего соответствует действительности. И сразу стало легче: сейчас самым тщательнейшим образом прорабатываем дотюремные связи Ратничкина. Выйдем, выйдем на нужного человека! А там и на берлогу.