– Подойдет, – решил Смирнов. – Доверенность на меня сделали?

– Сделали. К паренькам пойдем теперь?

– Пришлешь их ко мне по спиридоновскому адресу к 11 часам. А сейчас мне некогда, срочные дела. Джип где?

– У подъезда, – сообщил Англичанин и тут же швырнул ключи от автомобиля Смирнову: старческую реакцию проверил. Смирнов ключи легко поймал, спрятал в карман. В карман же отправил и доверенность и, встав, задал вопрос, оглядывая коляшины апартаменты:

– Ну, и что интереснее, Англичанин: убегать или догонять?

…Дорогого благородно-металлического цвета "Мицубиси", еле слышно журча мотором, бежал по вздыбленной Москве и быстро добежал до Пушкинской, где у "Известий" уже ждали Смирнова Казарян и Спиридонов. Было четверть десятого.

– Реквизировать бы эту машину у твоего буржуя, – помечтал вслух Казарян, усаживаясь на заднее сиденье "Мицубиси".

– Нареквизировались. Будя, – всерьез отреагировал на это заявление Спиридонов. А Смирнов никак не отреагировал. Спросил только:

– Предварительно позвоним?

– А зачем? – удивился Казарян.

В чистом подъезде-вестибюле было тихо-тихо, как в раю. Они поднялись на пятый этаж и позвонили. И за дверью было тихо. Было тихо, и они ждали. Долго ждали и безрезультатно.

– …Твою мать! – отчетливо и яростно выругался Смирнов и пнул кривой своей ногой богатую обшивку. – Опоздали!

– Да вовремя, – успокоил его Казарян, и не поняв поначалу на что они опоздали. Потом понял и ахнул: – Думаешь, Саня?!

– А что тут думать, думать-то что? – лихорадочно бормотал Смирнов. Он извлек из кармана связку отмычек и подбирал подходящую, пробуя их по очереди в замочной скважине. Щелкнул, наконец, замком два раза. Колдуя теперь над английским, заклинал: – Только бы не на задвижку!

Дверь подалась, но не на много: держала внутренняя цепочка. Роман не выдержал, заорал в щель:

– Ленчик!

В квартире по-прежнему было тихо, как в раю.

– Хана Ленчику, – понял Смирнов и, передав Роману ключи от машины, приказал. – Там за задним сиденьем ящик с инструментом. Хватай кусачки и сюда как можно быстрее…

Качественный иностранный инструмент проделал свою работу без напряжения: цепочка жалобно крякнула и развалилась. Они вошли в квартиру. Ноздри Смирнова дернулись, учуяв тревожаще знакомый запах. Смирнов знал, как пахнул пороховой дым и застывшая кровь.

Их нашли в столовой. Видимо, перед тем как умереть, Ходжаев и Арсенчик, по-кавказски сидя на богатом ковре, играли в нарды. Арсенчика пристрелили прямо за игрой: его простреленная точно посреди лба голова покоилась на забрызганной кровью доске драгоценного дерева. А Ходжаев пытался бессмысленно бежать: ему выстрелили в затылок, когда он распахнул дверь в студию. Так и лежал теперь – ноги на ковре, а туловище и голова на сером бобрике.

Смирнов стоял и молча смотрел, оценивая. Оценил, вздохнул и решил:

– Убийца под альпиниста косил. Штифт надо искать. Судя по всему, уходя он не гасил свет. Поищи, Рома.

Роман вернулся почти тотчас.

– В кабинете окно – настежь. Ты как всегда прав, Саня. Там потрошили письменный стол и секретер. – Роман, наконец, и здесь огляделся. Раньше он все на трупы смотрел: – Гляди ты! А здесь все серебро столовое из горок взяли, богатое тут серебро было: графины, вазы, сахарницы, молочники и простая хренотень. А, может, просто скокари, Саня? В этой квартире есть чем поживиться.

– Какой скокарь, если он не идиот или истеричный мальчишка, возьмет на себя два трупа?

– Мы сегодняшних совсем не знаем, Саня.

– Оба застрелены профессионалом, Рома. И осведомленным профессионалом. Первым – телохранителя, потенциальную опасность для него, вторым – собственно объект. Лоб и затылок. Щегольство наемного убийцы.

Спиридонов молчал, потому что его мутило.

– Что делать будем, Саня? – спросил Казарян.

– Сейчас Махову позвоню. Его отдел убийствами занимается, – пообещал Смирнов, но с места не тронулся, стоял, смотрел на трупы.

– А как мы объясним милиции, что мы здесь? – поинтересовался Казарян.

…Махов прислал Демидова с парою молодых и экспертами, и работа закипела. Молодые были заняты протоколом осмотра, эксперты елозили по перспективным местам, а Демидов, демонстративно не заметив перекушенной цепочки, провел предварительный опрос Смирнова, Спиридонова и Казаряна и отпустил их с богом.

Хорошо было на улице, даже в сером колодце двора этого дома было хорошо после Ходжаевской квартиры. Они постояли, покурили: Смирнов глянул на часы. Было четверть двенадцатого.

– Поехали ко мне, – приказал Смирнов. – Топтуны уже ждут, а в двенадцать Сырцов прибудет.

– Не к тебе, а ко мне, – поправил его наконец-то заговоривший Спиридонов.

Уже в машине Смирнов, вдруг, ударил кулаком по баранке и заорал:

– Язык, язык мой поганый!

– Теперь они, надо полагать, за Сырцова возьмутся, – невозмутимо предположил Казарян. Такое ужасное предположение успокоило Смирнова, думать стал, рассуждать.

– Не посмеют, – уверенно отверг такую возможность он. – Сырцов мент, хотя и бывший, но мент до конца жизни. И дружки его милицейские, если такое случится, независимо ни от чего, будут копать до дна. А кроме того, у Жоры нет доказательств. Одни слова.

– Слова, которые для них нестерпимо страшны, – поправил Казарян.

– Да ничего они не боятся, Рома! – вдруг яростно возразил Спиридонов. – Они твердо уверены, что все образуется так, как надо им!

Прокричав это, Спиридонов резко замолк, сжав губы в куриную гузку. Смирнов оглянулся на него и приткнул "Мицубиси" к тротуару. Они уже миновали большой Каменный, были напротив христоспасительного бассейна, у кустов.

– Проблюйся, – приказал Смирнов Алику. Тот мелко-мелко закивал и быстренько секанул из красивого автомобиля, чтобы случаем эту красоту не повредить. Казарян посмотрел на слегка прикрытую жухлой листвой полусогнутую ритмично склонившуюся спиридоновскую спину и сказал:

– Я тут, Санек, подумал сейчас и вот что мне мнится: из всего того, что наговорил тогда партийный вождь на конкретику выходил лишь зав административным отделом, который якобы тоже был в бегах. Я думаю, следует труп искать зава этого.

– Что нам этот труп даст?

– Шухер в прессе.

– А нужен он нам, шухер этот?

– Нужен, шухер всегда нужен: привлекает внимание людей, люди начинают интересоваться, а работнички, естественно, остерегаются.

– Выгодно ли нам, чтобы они остерегались?

– Выгодно, Саня. Не подумав, палить в нас не будут.

– Тоже верно, – согласился Смирнов и предупредительно открыл дверцу подошедшему Алику. – Порядок?

– Порядок, – подтвердил тот, утирая носовым платком заплаканные глаза.

В родном переулке были в одиннадцать тридцать. Закрыв автомобиль на ключ, Смирнов огляделся. Пятеро бывших ментов расположились на трех скамейках. Двоих из этой пятерки Смирнов помнил с давних пор.

– Вы домой идите, а я здесь малость подзадержусь, – сказал он Спиридонову и Казаряну, а сам направился к занятым скамейкам.

– Здорово, служба! – полушепотом прокричал Смирнов и тут же укорил: Служба-то, служба, а расселись как на смотринах.

– Не приступили еще к служебным обязанностям, Александр Иванович! откликнулся один из давних знакомцев, вставая и протягивая руку.

– А уже давно пора, – сделал строгий выговор Смирнов, но руку пожал.

Знал как быть справедливым и любимым начальником.

…Вернувшись из ванной, сполоснувшийся Спиридонов грустно посмотрел на Казаряна, который от нечего делать подкидывал щелчком спичечный коробок, пытаясь поставить его на торец или хотя бы на ребро, и впервые вслух посомневался.

– Втянул я вас в дельце, Рома…

– Втянул, – согласился Казарян, не переставая подкидывать коробок, который с раздражающим, неединовременным шмяком, через равномерные промежутки падал на зеленую поверхность письменного стола.

– Хоть прощенья у вас проси…

– Меня прощенье не устраивает, – поймав коробок на лету и спрятав его в карман пиджака, ответствовал Казарян. – Тем более твое. Мне хочется знать, где деньги, украденные у тебя, у меня, у каждого, кто честно работал. И найти их, и вложить их в нужное для народа, для страны конкретное дело.

– Их опять разворуют, Рома, пока вкладывать в дело будут.

– Чего-нибудь да останется. – Роман, наконец, нашел применение спичкам, достал сигарету, прикурил.

Пришел Смирнов. Увидев его, опорожненный Спиридонов захотел есть:

– Пожрем, ребята, ведь и не завтракали по-настоящему!

– Георгия Сырцова дождемся. – Смирнов глянул на часы. – Он – паренек аккуратный, минут через пять будет.

Ровно через пять минут прозвенел антикварный звонок.

Смирнов ввел Сырцова в кабинет и сразу же сказал:

– Сегодня ночью твоего клиента с набережной кончили профессионалы. Подумай, Жора, хорошенько и скажи: ты будешь работать с нами?

– Здравствуйте, – Сырцов для начала решил поздороваться со Спиридоновым и Казаряном. А, пожав им руки, ответил Смирнову: – Я использовался втемную. Если все так и останется, то нет. Если же вы, Александр Иванович, открываете все карты, то да.

– Не знаешь – свидетель, знаешь – соучастник, – к месту вспомнил воровскую присказку Смирнов.

– Я хочу в соучастники, – твердо решил Сырцов.

– И еще один к нашему теремку прибился, – просто так, для счета, констатировал Казарян, а Смирнов, как оглашенный начал считать:

– Я – мышка-норушка, я – лягушка-скакушка, я – зайчик… – и в недоуменьи перебил себя: – А где зайчик? Я же ему велел к двенадцати быть?!

29

Конференция кинотеоретиков, посвященная проникновению андерграунда в современный русский кинематограф, вот-вот должна была начаться. Зайчик Витька Кузьминский ждал теоретика Митьку Федорова, который должен бы уже давно здесь быть – член оргкомитета, – но по неизвестной причине отсутствовал. Непорядок и беспокойство.

…Столь долгое отсутствие знатока искусства Федорова было теперь объяснимо, прощаемо и поощряемо: теоретик Митька, осторожно держа под руку, вел по проходу к столику президиума знаменитого литератора-эмигранта, который последние два года жил неизвестно где-то ли в Париже, то ли в Москве и все знал про нашу жизнь, почему и позволял себе постоянно – ежемесячно и еженедельно – просвещать и учить по радио, по телевидению, с кафедр высоких собраний и в дружеских беседах только что вылезших из пещер диких аборигенов, как им, диким аборигенам, не следует жить. Его еще продолжали раболепно любить, но не столь страстно как по началу: сомневающиеся вопросы стали задавать, а некоторые даже спорить, но парижский миссионер старался не замечать шероховатостей, относил их к плохой воспитанности аудитории, и продолжал заливаться курским соловьем на предмет того, какие они, жители России, говно и неумехи. Согласно почти официальному ныне российскому мазохизму слушатели пока еще терпели.

Сидевший прямо у прохода Кузьминский дернул за шлицу пиджака шествовавшего мимо Федорова и бесцеремонно приказал:

– Усадишь фрайера и сразу же ко мне!

Митька оглянулся, глаза его округлились от ужаса, и от ужаса же он ускорился, уже не ведя, а волоча гостя из дальнего зарубежья. Гость же, наоборот, тормозился, стараясь гневным оком осмотреть того, кто обозвал его фрайером. Но гремели аплодисменты, но улыбались ученые девицы, среди которых изредка попадались и хорошенькие, но уже раскрывал объятия, вставший из-за столика, жирный и бородатый ведущий критик…

Забыв про оскорбительного фрайера, парижский житель устроился между ведущим бородатым критиком, и ведущим бородатым специалистом, за которым сидел лысый продюсер. И оказалось, что мест за маленьким столиком больше нет. Митька Федоров сделал вид, что все так и задумано: заговорщицки подмигнул аудитории, сделал ей двумя ручками и – ничего не оставалось направился в обратный путь.

Кузьминский облапил его и грубо усадил рядом с собой. На протестующий федоровский писк сурово заметил:

– Помолчи. Мешаешь проводить мероприятие.

Федоров послушно умолк. Перехватив инициативу у бородатого ведущего критика, вещал бородатый ведущий сценарист:

– Сейчас сделает доклад (я бы назвал его скорее сообщением) по объявленной теме кандидат искусствоведения… – сценарист затузил, заглянул в бумажку и продолжил: – Мигунько Всеволод Святославович. Надеюсь, он уложится в полчаса. А потом мы с удовольствием послушаем нашего доброго парижского друга.

Сказав, сценарист захлопал в ладоши. Захлопал и натренированный дисциплинированный зал. Воспользовавшись этим мелким шухером, Виктор подхватил Федорова под руку и без особого труда выволок из зала, доволок до одного из буфетов и усадил за столик. Полюбовавшись на добычу, спросил:

– Пить будешь, Митька? Угощаю.

– Это сладкое слово халява, – вспомнил Федоров. – Буду. Коньяк.

Терять ему было нечего: он боялся Кузьминского до того, что уже ничего не боялся. Ни о чем не думая, ничего не ощущая, он сидел и смотрел, как Кузьминский суетился у стойки. Кузьминский перед расходами не постоял: не рюмашечками коньяк брал, а полторашками.

– Ну, отхлебнем по малости, – предложил Кузьминский, зная короткий дых Федорова. Кузьминский споловинил, а Федоров с трудом взял треть. Промыли горлышки водичкой, пожевали бутерброды.

– Зачем я тебе, Витя? – подкрепившись, жалобно спросил Федоров.

– А ты догадайся.

– Старое ворошить не будем? – с надеждой предположил Митька.

– Если оно не связано с новым.

– А что нового, Витек?

Кузьминский строго отреагировал на федоровскую развязность: погрозив убедительным указательным пальцем, надавил мрачным голосом:

– Ой, смотри у меня, путчист Федоров!

– Я – не путчист, – быстро возразил Федоров.

– Ты – хуже. Ты – адепт Константина Леонтьева.

– За убеждения не судят.

– А за участие в вооруженном заговоре?

– Никто еще не доказал, что я в нем участвовал.