Деревенъка у Амура. — Неведомая Северная Земля. — «Капитан Боб» терпит аварию. — Случай в бухте Провидения. — Как Георгий Ушаков стал «умилеком». — Хитрый черт Тугнагако. — Знак у океана

Мне памятна далекая весна 1930 года.

Вместе с дипломом я получил назначение на Дальний Восток. Моя жизнь изыскателя должна была начаться на Амуре. Когда я приехал в Хабаровск, экспедиции уже готовились в путь. Несколько дней спустя пароход «Ильич» высадил нас у амурской казачьей станицы Михайло-Семеновской. Здесь каждый получил задание.

Мне предстояло начинать топографическую съемку возле деревни Лазаревой, потом перебраться в соседнее большое село Бабстово, через которое проходила знаменитая «колесуха» — бывший каторжный тракт, забытый и заросший.

Бабстово? Странное название. Оказалось, что село назвали в честь казачьего офицера Бабста. А казачий сотник Лазарев увековечил свою фамилию по соседству.

Большинство лазаревцев жило охотой. Охота в Приамурье тогда была фантастической: дикие фазаны забегали в лопухи за огородами и крик их, похожий и не похожий на петушиный, раздавался вдруг среди дремотной тишины. Да что фазаны! Возле лавки Дальторга видел я охотника со свежей, еще не выделанной шкурой тигра. У болот при дороге из Лазаревой в соседнее село водились свирепые кабаны. В таежных падях Даурского хребта били медведей. Коз лазаревцы стреляли, не соскакивая с седла.

В горнице, где я поселился, из украшенной бумажными розами рамки глядели усатые бравые казаки в мундирах Амурского войска. На стене висели шашки в потертых черных ножнах. Хозяин, старый, припадавший на правую ногу вояка, не считал меня стоящим человеком. Он видел, что в седле я сижу «как пес на заборе» — и это в краю, где мальчишек с четырех лет приучают к коню!

Потом старик немного оттаял, узнав, что я, выросший в городе, верхом езжу впервые в жизни и что Лазарева — первое место моей самостоятельной работы. Как-то мой хозяин упомянул, что хаживал в тайгу с Владимиром Клавдиевичем Арсеньевым. Я, понятно, набросился на старика с расспросами: какой же изыскатель не зачитывался «Дерсу Узала», чудесной книгой о следопыте уссурийской тайги? Но старик в ответ только невнятно бурчал: было похоже, что знаменитый путешественник за какие-то прегрешения отчислил его из экспедиции.

А не ходил ли с Арсеньевым еще кто из лазаревцев? Да, было дело, ходил парнишка Гошка Ушаков, только он сызмальства подался из родной деревни в Хабаровск и домой давненько не наведывался…

И вот четыре десятка лет спустя я сижу на Суворовском бульваре в здании, которое москвичи знают как Дом полярника. На его фасаде мемориальная доска: здесь жил выдающийся исследователь Арктики Георгий Алексеевич Ушаков.

Пока Ирина Александровна, вдова полярника, ворошит старые папки и перелистывает бумаги, я разглядываю кабинет. Шашка на стене, не простая казацкая, а в дорогих ножнах: трофей хозяина, в гражданскую войну воевавшего против белых. Акварельный рисунок угрюмого острова во льдах; это остров Ушакова, открытый во время знаменитой высокоширотной экспедиции «Садко», в которой участвовал Георгий Алексеевич. «Садко» побил тогда рекорд «Рузвельта», судна Пири, проникнув на север дальше его. Помню, с каким трепетом годом позже поднимался я на борт знаменитого судна, отправившегося в новую экспедицию и завернувшего ненадолго в гавань Диксона. Корабль был завален ящиками, частями разборного дома, баллонами, а в кают-компании рядом со стенгазетой «Сквозь льды» и голубой доской «Последних известий» висел рисунок острова Ушакова…

В кабинете масса книг. Вон Нансен, Лондон, Скотт… Часть книг вместе с хозяином путешествовала на собачьих упряжках, качалась в каютах кораблей ледового плавания. Их страницы сохранили следы тюленьего жира, копоти, сырости.

На полу огромный, по грудь человеку, глобус, подаренный исследователю за границей в тот год, когда он был уполномоченным правительственной комиссии по спасению челюскинцев, летал в их ледовый лагерь, вывез в Ном больноного начальника экспедиции Отто Юльевича Шмидта. Возле Северной Земли, исхоженной Ушаковым, на глобусе по-немецки написано ее прежнее название: Земля кайзера Николауса II.

Сквозь стеклянную дверь виден бивень мамонта, загромоздивший балкон. И еще моржовые клыки, охотничьи доспехи, медвежья шкура…

— А, вот, пожалуйста! — Ирина Александровна протягивает старую анкету. — Видите: «учился в Бабстовской школе». Значит, это действительно та самая Лазарева. И хозяин ваш говорил именно о Георгии Алексеевиче!

Подумать только: я встречался с Ушаковым и в Москве, и в Арктике, но никогда не заводил с ним разговора о его юности. А ведь, наверное, ему было бы приятно вспомнить свою Лазареву.

Правда, Георгий Алексеевич был удивительно неразговорчивым, и один острослов отозвался о нем так:

— Это был большой застенчивый человек, который, как мне показалось, все время порывался не сказать ни слова.

Да, он мало говорил и много делал. Главным подвигом его жизни, принесшим ему всемирную известность, было обследование необитаемой Северной Земли.

Этот полярный архипелаг, открытый экспедицией Северного Ледовитого океана в 1913 году, в канун долгих лет войн и разрухи, долго ждал исследователей. Лишь семнадцать лет спустя туда отправилась четверка отважных: начальник экспедиции Георгий Ушаков, геолог Николай Урванцев, радист Василий Ходов, охотник-промышленник Сергей Журавлев.

Первые дирижабли уже плавали тогда над Арктикой, и первые самолеты рисковали садиться на ледяные поля. Но нехоженую землю архипелага сначала нужно было просто разведать, протоптать первые тропы там, где еще не ступала нога человека. Разведать так, как это делали и в начале нынешнего века: пешком и на собачьих упряжках.

Экспедиция Ушакова провела на Северной Земле два года. Она исчертила архипелаг труднейшими санными маршрутами, уходя во тьму полярной ночи и в слякотную ростепель короткого полярного лета. Когда читаешь описание невероятно трудного семисоткилометрового похода Ушакова и Урванцева, невольно сравниваешь эту полярную одиссею со знаменитым походом Нансена и Йохансена по льдам на юг от неведомой Белой Земли. Это сравнение не умаляет подвига великого норвежца. Оно говорит лишь о том, что нашлись достойные продолжатели дела, прославившего Нансена.

Но полярная биография Георгия Алексеевича Ушакова началась не на Северной Земле. Странным образом она переплетается с судьбой Роберта Бартлетта, «капитана Боба», сопровождавшего Пири в походе к Северному полюсу.

Вот, коротко, как это случилось.

«Капитан Боб» остался верен Арктике. В 1914 году он командовал канадской шхуной «Карлук». Ее раздавили полярные льды. После многих бед потерпевшие кораблекрушение добрались до русского острова Врангеля, в те годы необитаемого. Некоторое время спустя их взяла на борт торговая шхуна.

У этой довольно обычной в Арктике истории было неожиданное продолжение. На остров Врангеля высадилась новая группа канадцев и стала там хозяйничать, а следом за ними туда же наведалась американская шхуна «Дональдсон».

Тогда Советское правительство послало к острову канонерку «Красный Октябрь». Год выдался очень тяжелый. Многолетние льды преграждали судну путь. Но опытный моряк Борис Владимирович Давыдов привел корабль к цели.

19 августа 1924 года над русским островом был торжественно поднят советский флаг, а незваных гостей выдворили прочь.

Однако и после рейса «Красного Октября» ни на Аляске, ни в Канаде не успокоились. Три американских судна пытались пробиться к острову Врангеля. Ходили слухи о новой канадской экспедиции. Значит, кто-то должен был срочно отправиться на остров, чтобы не только подтвердить, но в случае необходимости и защитить землю, над которой развевался красный флаг.

Борис Владимирович Давыдов умер вскоре после похода «Красного Октября». И вот среди моряков Владивостока пронесся слух: начальником второй экспедиции к острову Врангеля назначен какой-то Ушаков. Мальчишка, хотя и отрастил усы. Двадцать пять лет от роду, ни одного дня в Арктике.

Ответственное дело Ушакову поручили лишь потому, что он был коммунистом и храбро сражался в годы гражданской войны.

С самого начала возникли трудности. Не было пригодного судна. Повели переговоры о покупке шхуны «Мод», без дела стоявшей на якоре в Номе, на Аляске. Американцы дважды увеличивали цену, тянули с окончательным ответом, а потом прислали письмо: шхуна уже продана. Должно быть, в Номе узнали, для чего она понадобилась большевикам.

Кинулись ремонтировать старенький пароход «Ставрополь», хотя бывалые люди предупреждали, что его раздавит льдами, как раздавило «Карлука». Ремонтом занялся опытный полярный капитан Миловзоров. Ушаков тем временем поехал в Японию за недостающим научным оборудованием. На пути к японским берегам жандармы долго и нудно не то расспрашивали, не то допрашивали его. Интересовались родственниками до седьмого колена, допытывались, не воевал ли уважаемый господин большевик с подданными японского императора, а если воевал, то где именно и в рядах какого именно полка. Ушаков отмалчивался и отшучивался. Неожиданно его спросили:

— Есть бог или нет?

— Японские жандармы так хорошо осведомлены обо всем на свете, что, конечно, знают это лучше меня, — ответил Ушаков.

В порту Хакодате, где он ходил по магазинам, за ним тенью следовал шпик. Да и купцов заранее предупредили о визите большевика…

15 июля 1926 года «Ставрополь» покинул Владивосток. Особоуполномоченный по управлению островом Врангеля и соседним островом Геральд Георгий Ушаков имел под своим управлением лишь доктора Савенко с супругой. Остальных колонистов он должен был завербовать по дороге среди северных охотников.

В Петропавловске-на-Камчатке, куда «Ставрополь» зашел за углем, Ушаков встретился с охотником Скурихиным и предложил ему поехать на остров.

— Ладно, подумаю, — буркнул тот.

Ушакову не понравился расплывчатый ответ. Но несколько часов спустя громыхающая телега с домашним скарбом остановилась возле пароходного трапа. За это время Скури-хин успел пустить жильцов в свой домик, продать корову и вообще вполне подготовиться к долгой жизни на острове Врангеля с женой и дочкой.

Светлой летней ночью «Ставрополь» пришел в бухту Провидения. Едва Ушаков спрыгнул со шлюпки на сонный берег, как из стоявшей у воды эскимосской юрты выбежали две перепуганные девочки и понеслись по отмели. За ними следом выскочил старик. Он бежал, занеся над головой острый гарпун, каким эскимосы бьют морского зверя. Еще мгновение, и… Но тут Ушаков подставил эскимосу ногу.

Старик упал, тотчас вскочил и с гарпуном в бешенстве бросился на Ушакова. Тот стоял не шевелясь. Старик остановился, тяжело дыша. Занесенный для удара гарпун опустился.

— Ты всегда так делает? — прохрипел эскимос.

— Всегда, — спокойно ответил Ушаков.

Старик остывал.

— Может быть, ты хорошо делает, — произнес он.

Старого эскимоса звали Иерок. Девочки были его дочерьми. Бутылка спирта едва не привела к трагедии.

Иерок ушел. Ушаков заглядывал в юрты, знакомился, уговаривал эскимосов ехать на остров. Желающих не нашлось…

Утром к борту «Ставрополя» подошла кожаная байдарка. По трапу поднялся Иерок и подошел к Ушакову:

— Я хотел тебя заколоть, потом пошел в юрту, там сначала спал, потом думал, много думал, сильно думал. Ты хорошо сделал. Ты говорил, что всегда так делаешь. Я думаю: ты — хороший человек. Мне сказали: ты зовешь нас куда-то на остров. Я не знаю, где остров, но хочу с тобой поехать.

Между тем возбужденные эскимосы обсуждали важную новость: Иерок уходит на новые места с большевиком, который одним взглядом остановил занесенный для удара гарпун. Но раз такой уважаемый охотник решился, то чего же мешкать другим? И потянулись на «Ставрополь» молодые и старые с нехитрым скарбом. Это были бедняки. Однако с ними увязался и шаман Аналько.

Когда «Ставрополь» повернул к острову Врангеля, на борту корабля было уже пятьдесят пять будущих колонистов — русских, эскимосов, чукчей. Поехал с Ушаковым также учитель Иосиф Павлов, камчадал, женатый на эскимоске, прекрасно знающий языки и обычаи северных народов.

Капитан Миловзоров через узкие проходы в тяжелых льдах вел судно по Чукотскому морю. И настал день, когда дозорный крикнул из «вороньего гнезда» на мачте:

— Земля!

* * *

Когда я, собираясь писать о Георгии Алексеевиче, расспрашивал его друзей, полярный летчик, а ныне заслуженный пенсионер, сказал так:

— Знаете, что в нем было главным? Партийный человек. Коммунист с чистой совестью. Люди это чувствовали в нем, верили ему. И он верил людям.

В последние месяцы жизни — Георгий Алексеевич скончался в 1963 году — на его рабочем столе лежала рукопись «Остров метелей». Он вернулся к воспоминаниям молодости. Рукопись осталась неоконченной. С грустью думаю, что, быть может, мы так и не узнаем всех подробностей трех зимовок на острове Врангеля. Я видел в набросках плана книги пометки, сделанные рукой Георгия Алексеевича против некоторых дат: «Где дневник?»

Первые впечатления обычно самые сильные. И я искал в старых газетах, в журналах сорокалетней давности первые, самые свежие рассказы молодого Ушакова о пережитом на острове. Вот один из них, написанный сразу после возвращения на материк:

«Угрюмо встретил нас остров. Его суровый вид, плохая слава, безжизненность и могилы погибших оккупантов наводили на тяжелые мысли. Пароход «Ставрополь», завезший нас на остров, выгрузив продукты и снаряжение, 15 августа 1926 года покинул остров Врангеля. С этого дня всякая связь с материком была утеряна. В течение трех лет только один раз нас навестили гидропланы. Все эти три года мы были предоставлены самим себе и могли рассчитывать только на свои силы…

Полное незнакомство с необитаемым до нас островом, с его природой и условиями жизни сделало первый год существования колонии самым тяжелым».

Первый год…

Люди высадились на песчаной косе бухты Роджерса, красной в лучах незаходящего ночного солнца. Пока ставили палатки, пока усмиряли ездовых собак, яростно бросавшихся на невиданных «зверей» — коров, пока разжигали первые костры из плавника, Ушаков на маленьком самолете, который до поры до времени стоял на корме «Ставрополя», облетел свои владения. Летчик снижал самолет над бухтами, вел его вдоль речных долин, удивляясь, как неточны старые карты. Ушаков с любопытством и удовольствием разглядывал лежбища моржей. Надо будет сразу начинать охоту: ведь полярное лето, едва начавшись, уже кончается.

Когда на горизонте растаял дым покинувшего остров «Ставрополя», крепкий ветер нагнал густой лед. По движущимся льдинам можно было пробраться туда, где в отдалении слышался рев моржей, но никто не спешил рисковать жизнью.

А без мяса — голод.

Эскимосы выжидали, что будет делать «умилек». Так они прозвали Ушакова. Это слово означало и начальника, и вожака, и кормчего — вообще того, кто должен решать и кто за всех и за все в ответе.

Умилек мог приказывать. Но он предпочел убеждать. Убеждать терпеливо, словом и примером. Начал с Иерока:

— Иерок, у нас нет мяса.

— Да, умилек, у нас нет мяса.

— Надо ехать.

— Да, надо ехать.

— Почему же никто не едет?

— Видишь, как быстро гонит лед, какой плохой ветер. Они боятся.

— Но зима без мяса еще страшнее.

— Да, умилек, еще страшнее.

— А ты поедешь?

— С тобой поеду. А если мы с тобой скажем — надо ехать, они тоже поедут.

Ушаков взял ружье. Иерок — тоже. Вдвоем пошли к лодке. За ними, без лишних слов, — Павлов. За Павловым — еще пять смельчаков.

Моржи были у кромки ледового пояса. Льдины вздымались на штормовой волне. Одна перевернулась возле лодки. Вода забурлила воронкой, снова вытолкнула ледяной столб, который тут же с треском и звоном рухнул набок, обдав охотников каскадом брызг.

Недаром, однако, Иерок считался лучшим рулевым побережья. Он вывел лодку к лежбищу. Залп. Две огромные туши остались на льдине. Но смелым выходом в бурное море Ушаков добился гораздо большего: в охоте на моржей его молчаливо признали равным эскимосу. Охотники увидели, что русский начальник не прячется за спины других, а первым идет туда, где опасно.

Он закрепил свое право быть умилеком. Он, по общему признанию, «умел жить». Эскимосы, язык которых не знает бранных слов, в гневе произносят лишь одно крайне оскорбительное выражение: «Клахито пых ляхе» (слабый, не умеющий жить).

От первой победы иногда далеко до окончательной. Ушаков и Павлов понимали, что для удачи промысла не надо всем тесниться у бухты Роджерса. Остров велик. Нет зверя в одном месте — ищи в другом. И Ушаков разведал новые лежбища моржей.

Но никто не захотел переселиться туда, в другую часть острова. Почему?

Потому, видите ли, что там места уже заняты. Кем же? Чертом Тугнагако.

Этот Тугнагако хитрый черт. Может, умилек помнит: некоторые эскимосы мазали лицо сажей, перед тем как садиться на корабль? Они хотели обмануть Тугнагако. Пусть он думает, что уезжают какие-то черные люди, а вовсе не эскимосы. Да разве его проведешь! Шаман Аналько сам видел Тугнагако там, где умилек хочет поселить людей. А с чертом шутки плохи! Он бы и в бухте Роджерса натворил бед, да, видно, побаивается большевика…

Ушаков убеждал, доказывал, высмеивал робких, пытался сыграть на самолюбии храброго Иерока — все тщетно. А показать пример, бросить надолго поселок и переселиться на новое место он не мог. Так победил черт Тугнагако…

Расплата за суеверия пришла в темную пору, когда лютовали шестидесятиградусные морозы, когда остров хлестали метели и об охоте нечего было и думать. Люди еще обходились без мяса, но собаки не ели вареный рис и дохли одна за другой.

Ушаков, Иерок, Павлов и молодой эскимос Таян погнали упряжки на север. Медвежьи следы неизменно приводили к опасно тонкой перемычке молодого льда, сильно подмываемой течением.

Так было раз, и два, и три. Наконец Ушаков рискнул — и тотчас провалился по плечи. Быстрое течение тянуло его под лед.

— Держись, умилек!

Таян бросился к нему, вытащил, но тут же провалился сам. Молниеносно выхватив нож, эскимос по рукоятку воткнул его в лед и держался, пока Ушаков полз к нему. Едва Таян оказался на льду, как снова провалился Ушаков. Выручая друг друга, оба проваливались снова и снова…

Ушаков слег с тяжелейшим воспалением почек. Именно от этой болезни погибли на острове два спутника капитана Бартлетта. В полубреду Ушаков слушал вой пурги. Ему мерещились зеленые дальневосточные дубняки и крик фазанов. Очнувшись, он видел лицо Иерока.

— Умилек, умирай не надо.

Ушаков вспоминал потом: привязанность к эскимосам, сознание, что нельзя их оставить на произвол судьбы, оторванными от мира, больше всего заставляли его цепляться за жизнь.

Испытания тяжелой зимы свалили с ног Иерока. Больной Ушаков приплелся в его юрту. Старик бредил, звал умилека на охоту, мешая русские и эскимосские слова:

— А, умилек… Компания… Таяна мы возьмем… Сыглагок… Сыглагок…

Сидя возле умирающего друга, Ушаков вспоминал, как в темную бурную ночь, заставшую его с Таяном в море, Иерок собрал людей на помощь. Сколько раз они вместе охотились, сколько долгих вечеров провели в разговорах возле чадной жировой лампы…

В полночь Иерок умер.

Черт свалил с ног большевика. Черт забрал Иерока. К Ушакову, у которого снова обострилась болезнь, пришел встревоженный Павлов: эскимосы хотят по льду уйти на материк, говорят, что на острове им не будет житья от злого Тугнагако.

Уйти, не зная дороги? Уйти почти на верную гибель?

Ушаков созвал охотников, уговаривал выйти на промысел. Эскимосы качали головой: черт не даст зверя.

Тогда Ушаков встал, пошатываясь, и велел запрягать собак.

— Поеду драться с Тугнагако. И привезу мясо. Вам будет стыдно, женщины станут смеяться над охотниками.

Он тронул упряжку, оглянулся, веря, что кто-нибудь, хоть один человек, пойдет за ним. Но люди стояли скованные страхом.

Через четыре часа мучительной езды, когда Ушаков едва не терял сознание от боли в пояснице, собаки вынесли упряжку на свежий медвежий след. Ушаков уложил зверя с первого выстрела. Он свежевал добычу, обливаясь холодным потом и падая в снег от головокружения. Уложив в санки часть мяса, больной пустил упряжку по старому следу.

Он очнулся на третий день у себя дома и не мог вспомнить, как добрался до поселка. У постели толпились эскимосы, и сколько радости, тепла, ласки было на их лицах, когда они увидели, что больной открыл глаза.

Умилек победил черта. Больной большевик оказался сильнее Тугнагако, отнял у него жирного, вкусного медведя. С этого дня тому, кто заикался о бегстве на материк, стали говорить, что он не умеет жить…

* * *

В ночь на 28 августа 1929 года ледорез «Литке» после многих попыток пробился к бухте Роджерс с помятым корпусом и изрядной течью. На борту была смена зимовщиков во главе с полярником Арефом Ивановичем Минеевым. Они с изумлением и интересом вглядывались в загорелые, здоровые лица старожилов, которые провели на острове Врангеля три года.

— Грех жаловаться, хотя временами было трудновато, — коротко ответил Ушаков на расспросы.

На палубу «Литке» поднялось всего шестеро. Ни один эскимос не захотел покинуть процветающую колонию, и, наверное, это было еще важнее, чем уточнение карты, чем дневники метеорологических наблюдений, чем отчеты о трехлетием изучении острова.

Может быть, читателю покажется, что в рассказе о черте Тугнагако, о суевериях эскимосов сгущены краски? Ведь в любой библиотеке можно взять сегодня книги писателя чукчи Юрия Рытхэу; эскимосский певец и танцор Нутетеин выступает в столичных концертах; на острове Врангеля богатый оленеводческий совхоз, неподалеку, на Чукотке, — атомная электростанция…

Но не потому ли все это и стало возможным, что люди, подобные Георгию Алексеевичу Ушакову, проникая в самые глухие места, были не только отважными путешественниками. Они думали не о славе, а о том, чтобы нелепости полудикой жизни отсталых народов канули в прошлое, чтобы люди стали добрее, смелее, счастливее.

На Северной Земле, там, где когда-то впервые высадилась экспедиция Ушакова, стоит гидрографический знак — усеченная пирамида из камня и бетона. Ее хорошо видно с кораблей, идущих полярной океанской дорогой. Но это не просто путевой знак для мореходов. Это памятник.

В нем замурована урна с прахом Георгия Алексеевича Ушакова. Друзья выполнили его последнюю волю. Он хотел остаться в Арктике, которой отдал жизнь.