В скальдической поэзии различия между жанрами несравненно ощутимее, чем различия между авторами. Попытки обнаружить какое-либо сходство в манере между двумя произведениями разных жанров, но сочиненными одним и тем же скальдом, обычно так же безуспешны, как попытки обнаружить различие в манере между двумя произведениями одного жанра, но сочиненными разными скальдами. Сила традиции, как правило, подавляла творческую индивидуальность. Поэтому обзор скальдической поэзии не по авторам, а по жанрам подсказывается самой сущностью скальдической поэзии.

Основной жанр скальдической поэзии — хвалебная песнь. В продолжение трех с половиной веков, с середины X и до конца XIII в., исландцы поставляли правителям Норвегии, а иногда и других скандинавских стран и даже Англии хвалебные песни. Судя по сохранившимся хвалебным песням, исландские скальды начиная со второй половины X в. вытеснили в Норвегии местных скальдов. В «Перечне скальдов» (древнеисландском памятнике XIII в.) называется сто сорок скальдов, слагавших хвалебные песни в честь разных скандинавских правителей. По-видимому, не меньше ста из этих скальдов были исландцами. Сохранилось (но обычно не полностью) множество хвалебных песней, сочиненных исландскими скальдами в честь норвежских и других правителей. В исландских сагах нередко рассказывается о том, как исландцы во время своих морских поездок посещали норвежских и других правителей, исполняли им свои заранее сочиненные хвалебные песни, получали в награду золотое запястье, дорогое оружие, одеяние из драгоценной ткани, корабль, груженный товаром, и т. д., гостили некоторое время при дворе или оставались там надолго и тогда занимали почетное положение и подчас играли важную политическую роль.

Основная форма скальдической хвалебной песни — врана. В средней части драпы всегда было несколько вставных предложений (так называемый «стев», т. е. своего рода припев), которые делили эту среднюю часть на несколько отрезков. Этимологически название «драпа», по-видимому, и значит «песнь, разбитая на части» (слово «драпа» происходит от глагола, который значит «разбивать»). Стев мог быть различной формы и но содержанию совсем не связанным с основным содержанием драпы. Стев мог образовывать отдельное четверостишие, частично повторяющееся после каждых двух вис драпы. Он мог образовывать заключительную часть последней строки каждого четверостишия и совсем не повторяться. Так, в драпе Кормака о ярле Сигурде заключительная часть последней строки каждого четверостишия образует самостоятельную фразу мифологического содержания, se имеющую никакого отношения к содержанию самой драпы («Тор сидит в колеснице», «Боги перехитрили Тьяцци», «Один околдовал Ринд» и т. п.). Стев мог образовывать вторую и третью строки каждого четг веростишия. Но он мог быть и расщеплен на несколько частей, из которых каждая образовывала строку, вставленную в ту или иную вису (так называемый «расщепленный стев»). Судя по некоторым сохранившимся фрагментам, этим не исчерпывались возможные формы стева. Впрочем, не ясно, где граница между стевом и обычным для скальдов переплетением предложений.

По-видимому, наличие стева — единственное, что отличает драпу от так называемого «флокка» — цикла вис, т. е. хвалебной песни, состоящей из ряда вис, не разбитых стевом. Драпа считалась более пышной и торжественной формой, чем флокк. Известно, что датский король Кнут разгневался на исландского скальда Торарина Славослова за то, что тот сочиняя в его честь флокк, а не драпу, и потребовал, чтобы к следующему дню была под страхом смертной казни готова драпа в его честь.

Каждая из вис, составляющих драпу, — как правило, замкнутое целое, не только в метрическом, но и в смысловом отношении. Если в последующей висе драпы говорится о том же событии, что и в предыдущей, то эта последующая виса всего чаще просто вариация на ту же тему. В драпе никогда не бывает ничего сколько-нибудь похожего на сюжет. Не бывает в драпе и прямой речи, т. е. монологов или диалогов. Вообще по своей композиции драпа похожа на самый примитивный из жанров — стихотворный перечень имен или каких-либо сведений. Единственное, что позволяет установить последовательность вис в драпе,— хронологическая последовательность описываемых в драпе событий, так как такая последовательность в драпе всегда бывает соблюдена. Однако эти события (т. е. битвы, набеги, войны) в драпах обычно не индивидуализированы, а представлены условными деталями (сверкание мечей, потоки крови, пожирание трупов волками, воронами и орлами), и поэтому часто их хронологическая последовательность не поддается установлению. Отсюда понятно, почему сохранилось множество фрагментов драп, но почти ни одной целой драпы.

Драпа обычно начинается с просьбы скальда выслушать сочиненные им стихи. Затем следует перечисление воинских подвигов прославляемого и восхваляются его храбрость и щедрость. Заключение драпы может содержать просьбу скальда о награде эа его произведение. В сагах в ряде случаев сообщается, какой, так сказать, гонорар получил скальд. Так, в «Саге о Гунилауге Змеиный Язык» сообщается, что ва свои хвалебные песни Гуннлауг получил от английского короля «пурпурное одеяние, подбитое лучшим мехом и отделанное спереди золотом», от короля, правившего в Дублине, — «наряд из пурпура, отделанное золотом одеяние и плащ с дорогим мехом, а также золотое запястье весом в одну марку» (король сначала хотел подарить Гуннлаугу два корабля, но королевский казначей сказал, что это слишком много), от оркнейского ярла — «широкую секиру, всю выложенную серебром» (но в этом случае Гуннлауг сочинил флокк, а не драпу!).

Речь в драпах, как и во флокках, всегда идет о событиях, которых скальд был очевидцем или о которых он слышал от очевидцев. О далеком прошлом в скальдических хвалебных песнях, как правило, не говорится, т. е. в них нет истории в собственном смысле слова. Обычно в них рассказывается лишь о подвигах живого человека (или только что умершего в случае поминальной драпы). О событиях прошлого в них говорится только постольку, поскольку эти события — факты из жизни прославляемого. Другими словами, в скальдических хвалебных песнях говорится исключительно о том, что было для скальда современностью. Лишь в XII в. скальды начали сочинять драпы также и о давних событиях, и о героях прошлого. Так, некто Халлар-Стейн сочинил драпу в честь давно умершего норвежского короля Олава Трюггвасона, а некто Хаук Вальдисарсон — драпу о героях исландских «родовых саг». В этих произведениях XII в. история становится свободно выбранной литературной темой. Первоначально скальды не выбирали содержание своих хвалебных песней: оно бывало задано фактами биографии прославляемого.

Снорри Стурлусон в прологе к «Кругу Земному», самой знаменитой из исландских «королевских саг», так говорит о правдивости скальдичсских хвалебных песней: «Когда Харальд Прекрасноволосый был королем Норвегии, Исландия была заселена. У Харальда были скальды, и люди еще помнят их стихи, а также стихи о всех конунгах, которые потом правили Норвегией <.. .> Мы признаем за правду все, что говорится в этих стихах о походах и битвах конунгов. Ибо, хотя у скальдов в обычае всего больше хвалить того правителя, перед лицом которого они находятся, ни один скальд не осмелился бы приписать ему такие деяния, о которых все, кто слушает, да и сам правитель, знают, что это ложь и небылицы. Это было бы насмешкой, а не хвалой». Как показали исследования историков, это странное с точки зрения нашего времени высказывание (почему, казалось бы, не приписать живому правителю то, чего он не совершал?) тем не менее содержит совершенно правильную оценку скальдиче-ских хвалебных песней как исторического источника. Несмотря на шаблонность изображения и условность деталей, всякая скальдическая хвалебная песнь — это сухой и точный перечень индивидуальных событий, в принципе определимых хронологически и географически. Никакого сознательного вымысла в них действительно нет. Это, конечно, объясняется тем, что, как это ни страпно, возможность сознательного поэтического вымысла была вообще неизвестна. Сознательный отбор фактов действительности, их обобщение и преобразование в художественный вымысел были еще недостигнутой возможностью.

Ценность скальдических хвалебных песней как исторических источников была понята еще авторами «королевских саг». Скальдичсские хвалебные песни и сохранились большей частью именно как цитаты в «королевских сагах». В этих сагах стихи из скаль-дических хвалебных песней приводятся в качестве исторических документов. Историки Скандинавии считают даже, что эти стихи, как правило, являются более надежными историческими источниками, чем саги, в которых они цитируются. Однако в свое время скаль-дические хвалебные песни сочинялись, конечно, вовсе не в историографических целях. Назначением хвалебной песни было оказать определенное действие, а именно прославить того, к кому она была обращена, обеспечить ему славу.

В языческое время в Скандинавии господствовало представление, что убийство на поле битвы — это посвящение убитых Одину и его священным животным — воронам и волкам. В скальдических хвалебных песнях это представление нередко находит прямое выражение («справедливый потрясатель огня битвы послал изрубленных мечом воинов Одину», «Один получил трупы убитых», «ты послал девять конунгов Одину» и т. п.). Битва представлялась торжественным актом, аналогичным человеческим жертвоприношениям, которые, как следует из того, что Адам Бременский рассказывает в своей «Исторпи гамбургских архиепископов», написанной около 1075 г., совершались в Скандинавии еще в XI в. Поэтому обязательные в скальдических хвалебных песнях упоминания о том, что прославляемый обагрил меч, оставил на поле битвы множество трупов и утолил жажду воронов и волков, первоначально, в языческое время, были, в сущности, описа-нией ритуальных актов, которые, будучи закреплены в стихах, должны были сохранять свою действенность на все то время, пока эти стихи хранились в памяти людей. Но, вероятно, еще в языческое время «кормежка» волков и воронов трупами и тому подобные образы стали условной поэтической фразеологией, и об условности этой фразеологии свидетельствует, в частности, то, что она продолжала использоваться в хвалебных песнях и после христианизации.

Сочинить хвалебную пеень о ком-нибудь — значило сделать его обладателем славы. Не случайно в языке скальдов слова «поэзия» и «слава» — синонимы. Не случайно и то, что в скальдической хвалебной песни прославляемый, как правило, не обладает никакими индивидуальными качествами. Как личность он, в сущности, вообще отсутствует в ней. Считалось» очевидно, что сама по себе стихотворная форма обеспечивала действенность хвалебной песни. Поэтому, в частности, не играло никакой роли, было ли сочинение хвалебной песни добровольным или вынужденным. Характерно, что нередко один и тот же скальд слагал хвалебные песни в честь правителей разных стран или правителей, которые враждовали друг с другом.

Представление о действенности стихотворной формы самой по себе всего отчетливее проявляется в рассказах о тех хвалебных песнях, которые были «выкупами головы». В этих рассказах тот или иной правитель меняет свое право убить провинившегося перед ним скальда на хвалебную песнь, сочиненную скальдом в его честь. Хвала в таких случаях была явно вынужденной, но тем не менее песнь, содержащая ее, считалась вполне действенной. Браги Старый — древнейший из скальдов, чьи стихи сохранились, — выкупил свою голову у шведского конунга Бьёрна, сочинив хвалебную песнь о нем в течение одной ночи. Примерно то же самое рассказывается о семи других екальдах IX—XI вв. «Выкупом головы» была, в частности, драпа, которую Торарии Славослов сочинил о короле Кнуте. Самая знаменитая из всех этих историй известна из «Саги об Эгиле» (подробнее о «Выкупе головы» Эгиля см. с. 137).

Скальдическая хвалебная песнь была жанром чрезвычайно устойчивым и консервативным. С первой половины IX в., т. е. эпохи, к которой относятся древнейшие сохранившиеся образчики жанра, и до его отмирания в конце XIII в., т. е. в продолжение около полутысячелетия, в нем не произошло сколько-нибудь существенных изменений. Исландские скальды продолжали сочинять драпы V в честь норвежских королей вплоть до самого конца XIII в. Согласно «Перечню скальдов», короля Сверрира (1184—1202) прославляло тринадцать скальдов. Даже еще у короля Эйрика Магну ссон а (1268—1299) было пять скальдов. Но, по-видимому, в течение XII и XIII вв. исполнение драп перед королем превращалось во все более формальную церемонию и в конце концов вышло из моды. Вероятно, этому способствовало то, что в XIII в. скальдическая поэзия перестала быть устной. Скальды стали писать свои произведения, которые, таким образом, могли быть издалека посланы прославляемому и не обязательно должны были быть произнесены самим автором. Сочинение окончательно отделилось от исполнения.

Непосредственным следствием христианизации (она произошла в Исландии в 1000 г.) было уменьшение количества кеннингов, содержащих имена языческих божеств, в драпах, сочинявшихся в честь норвежских королей. Но по мере того как христианство упрочивалось и языческая мифология теряла свой религиозный смысл, превращаясь в условную поэтическую фравеодогдоо, мифологические кеннинги снова становились обычными. Уже спустя столетие после христианизации они так же обильны в драпах, как были до нее.

По-видимому, еще в начале XI в. появились «католические драпы», т. е. поэмы в честь девы Марии и христианских святых. В композиционном и стилистическом отношении католические драпы, в сущности, ничем не отличаются от обычных драп. Однако по содержанию католические драпы стоят, естественно, далеко от обычных скальдических драп. Главное новшество католических драп заключается в том, что в них появляются элементы лирики и все больше места занимают личные переживания автора. Эта тенденция находит свое завершение в середине XIV в. в «Лилии», драпе августинского монаха Эйстейна Асгримс-сона, самом знаменитом произведении позднего средневековья в Исландии. В «Лилии» скальдическая фразеология в значительной степени преодолена.

Разновидностью скальдической хвалебной песни была так называемая «щитовая драпа», т. е. драпа, в которой описываются изображения сцен из героических или мифологических сказаний на щите, полученном скальдом в дар от прославляемого. Судя по тому, что рассказывается в «Саге об Эгиле», принятие в дар щита накладывало на скальда обязательство сочинить драпу с описанием изображений на щите, причем такая драпа обеспечивала славу дарителю. Таким образом, в случае щитовой драпы еще очевиднее, что слава обеспечивалась определенной формой, а не содержанием: ведь в щитовой драпе о самом прославляемом совершенно ничего не говорилось! Прославление оказывается здесь похожим на передачу прославляемому какой-то материальной ценности, эквивалентной ето подарку.

Древнейший образчик этого жанра — «Драпа о Рагнаре» Браги Старого — в то же время и древнейшее из сохранившихся скальдических произведений (подробнее о нем см. с. 132). Сохранилось также 20 вис щитовой драпы, сочиненной скальдом второй половины IX в. Тьодольвом из Хвинира. Она называется «Хаустлёнг» (смысл названия не ясен). В ней описываются сцены из мифа о похищении Идунн великаном Тьяцци и из мифа о битве Тора с великаном Хрунгниром. Оба мифа известны по «Младшей Эдде». Сохранились также фрагменты из двух щитовых драп Эгиля. Возможно, что и некоторые другие сохранившиеся дро.тткветтные строфы мифологического содержания представляют собой фрагменты ив щитовых драп.

Разновидностью скальдической хвалебной песни была также генеалогическая хвалебная песнь. Древнейшее произведение этого жанра, «Перечень Инглин-гов» Тьодольва из Хвинира, — это перечисление предков некоего конунга Рёгнвальда в тридцати поколениях, причем о каждом из этих предков сообщается, как он умер, а о многих из них также, где они были похоронены (подробнее об этом произведении см. с. 134). По-видимому, предпосылкой жанра генеалогической хвалебной песни было представление, что могилы предков обеспечивают счастье и славу потомков. Сохранились еще две генеалогические песни, более поздние: «Перечень Халейгов», сочиненный норвежским скальдом Эйвиндом Погубителем Скальдов около 985 г. в честь норвежского ярла Хакона Могучего, и «Перечень норвежских королей», сочиненный каким-то исландцем около 1190 г. в честь Йона Лофтссона, знатного исландца, ведшего свой род от норвежских королей. Оба этих произведения и по содержанию и по форме (их размер не дротткветт, а квидухатт) очень похожи на «Перечень Инглингов». Поэтому считается, что они — просто подражания «Перечню Инглингов». Возможно, однако, что песни, аналогичные «Перечню Инглингов», сочинялись и раньше и что он тоже воспроизводит традиционную схему.

Хотя хвалебная песнь —жанр поэзии скальдиче-ской, есть три хвалебные песни, которые по форме гораздо больше похожи на поэзию эддическую. Все три произведения были сочинены в Норвегии в X в., т. е. задолго до введения письменности. Первая из этих песней (ее называют «Речи Ворона» или «Песнь о Харальде») сочинена в честь Харальда Прекрасноволосого одним из его скальдов — то ли Торнбьёрном Хорнклови, то ли Тьодольвом из Хвинира (в источниках разные ее висы приписываются то одному, то другому). Вторая (она называется «Речи Эйрика») сочинена каким-то норвежским скальдом в честь Эйрика Кровавая Секира, сына Харальда Прекрасноволосого. А третья (она называется «'Речи Хакона») сочинена норвежским скальдом Эйвиндом Погубителем Скальдов в честь другого сына Харальда Прекрасноволосого — Хакона Доброго (подробнее об этом произведении см. с. 148).

Во всех этих песнях перемежаются два эддиче-ских размера, стиль близок к стилю эддических песней и, как во многих эддических песнях, есть мифологическое обрамление. Есть в них также прямая речь — монологи и диалоги (в скальдических хвалебных песнях их никогда не бывает). В «Речах Ворона» ворон беседует с валькирией. Валькирия, впрочем, остается композиционно неиспользованной, а ворон незаметно превращается в автора, который и прославляет Харальда Прекрасноволосого, рассказывая о вна-менитой битве в Хаврсфьорде (в результате ее произошло объединение Норвегии), о женитьбе Харальда на датской королевне, о его дружине, его воинах, его скальдах, его шутах. В «Речах Эйрика» Один, проснувшись в Вальгалле, спрашивает Браги о причине шума, который слышится, и, догадавшись, что это жалует к нему Эйрик, велит легендарным героям Сигмунду и Синфьётли встретить его. В «Речах Хакона» валькирии находят Хакона на поле битвы, и Один принимает Хакона в Вальгалле.

Относительно «Речей Эйрика» в одной саге говорится, что Гуннхильд, жена Эйрика, «велела сочинить о нем песнь, как будто Один принимает его в Вальгалле». Возможно, что образцом, которому она велела последовать, была какая-то несохранившаяся мифологическая песнь. О «Речах Хакона» в той же саге говорится, что Эйвинд сочинил эту песнь в подражание той, которую Гуннхильд велела сочинить о том, как Один пригласил Эйрика в Вальгаллу. В источниках ничего не говорится о том, как возникли «Речи Ворона». Можно, однако, предположить, что и эта песнь была создана в подражание какой-то несохранившейся мифологической песни и что, следовательно, все три продукта скрещения эддической и екальдической традиции возникли в результате того, что хвалебная песнь была сочинена в подражание эддической песни.

Наряду с хвалебной песнью существовал другой жанр скальдической поэзии — так называемые «отдельные висы».

Скальдические отдельные висы сохранились как цитаты в сагах, где они приводятся как «сказанные», т. е. как бы сымпровизированные, тем или иным персонажем саги. По-видимому, скальдические отдельные висы действительно могли импровизироваться. Случалось, как рассказывается в сагах, что скальду ставилось какое-то трудное условие, которое он должен был выполнить в своем произведении, и он тут же сочинял вису, в которой это условие было выполнено. Вообще, однако, сочинение скальдических стихов требовало, конечно, времени, и в сагах нередко рассказывается о том, как скальд заранее сочинял хвалебную песнь, которую он собирался исполнить. Поэтому скальдические отдельные висы, которые приводятся в сагах как «сказанные» кем-то (при этом подчас в таких ситуациях, которые исключали возможность импровизации, — в пылу битвы, в момент смерти, во сне и т. д.), отнюдь не обязательно были в самом деле импровизациями. То, что они приводятся в сагах как «сказанные» кем-то, — это, очевидно, просто перенесение на скальдическое творчество того архаического представления об авторстве в поэзии, которое должно было господствовать, когда сочинение стихов было действительно неотчленено от их исполнения, или, другими словами, когда исполнение стихов не могло не быть в то же время их сочинением.

Скальдические отдельные висы, которые приводятся в сагах, не только не были обязательно импровизациями, но они, как общепризнано, не обязательно были и сочипены теми персонажами, которым они приписываются в саге. Опи могли быть присочинены при написании саги или еще в устной традиции. Однако о том, какие из отдельных вис подлинные, а какие неподлинные, мнения учепых сильно расходятся. Так, из 84 вис, которые приводятся в «Саге о Кормаке» (в ней их больше всего), некоторые ученые считают большинство подлинными, тогда как другие утверждают, что большинство их неподлинные. Дело в том, что бесспорного критерия подлинности или неподлинности скальдических вис, в сущности, нет. Несомненно, однако, что с точки зрения тех, кто присочинял скальдические висы, такое при-сочинение не делало сагу менее правдивой. Это объясняется, по-видимому, не только тем, что в сагах правдоподобный вымысел, как правило, принимался за правду даже самим автором, но также и характером скальдического творчества: поскольку содержание скальдических стихов было предопределено фактами, т. е. не было самовыражением личности, а их форма в силу ее трафаретности была общим достоянием, сочинение стихов за того, о ком рассказывалось в саге, как бы входило в функции хорошего, т. е. правдивого, рассказчика саги.

Скальдическая отдельная виса — как правило, совершенно такая же дротткветтная виса, как те, из которых состоят драпы: в ней тот же узор внутренних рифм и аллитераций, такие же кеннинги, такое же переплетение предложений. Но отдельная виса сочинялась не для того, чтобы обеспечить кому-нибудь славу, и ее автор не мог рассчитывать на вознаграждение за сочинение. Она была бескорыстным творчеством. Именно поэтому в отдельных висах всего очевиднее, что скальдическое творчество было хотя и сознательным, но направленным только на форму, а не на содержание, и что форма была независимой от содержания. Характерно, что в отдельных висах, т. е. в стихах самого разнообразного содержания и вовсе не предназначенных для какого-нибудь торжественного исполнения, безраздельно господствуют тот же размер и та же фразеология, что и в драпах, т. е. произведениях, в которых речь идет, как правило, о воинских подвигах и которые предназначались для торжественного церемониального исполнения. Такое отношение к форме было, конечно, лишь обратной стороной определенного отношения к содержанию: в сущности, отдельные висы были просто способом констатации фактов.

Содержание скальдических отдельных вис настолько же разнообразнее содержания скальдических хвалебных песней, насколько содержание саг разнообразнее содержания хвалебных песней. Правда, в отдельной висе может идти речь (как всего чаще в хвалебных песнях) о пролитии крови (нарушения мира, распри занимают большое место в сагах), но в ней может рассказываться и о торговой сделке, свидании с женщиной, украденной застежке, встрече в пути, чистке овечьего загона, праве на наследование имущества, виденном во сне и т. д. и т. п.,— словом, обо всем, о чем может зайти речь в саге. Представление о том, насколько разнообразны поводы, по которым сочинялись отдельные висы, могут дать примечания к отдельным висам, помещенным в настоящем издании.

Если, устранив кеннинги, изложить содержание отдельной висы в прозе, то оно обычно оказывается крайне скудным и сводится к констатации каких-то невымышленных фактов, которые сообщаются как объяснение причины поступка, предупреждение, совет, угроза, похвальба или просто информация. Нередко в отдельной висе сообщаются имена конкретных людей, названия конкретных местностей, даже цифры. Ничего «поэтического» в современном смысле слова в содержании отдельной висы, как правило, нет. Оно обычно настолько отрывочно, случайно, индивидуально и конкретно, что без сопровождающего прозаического текста так же непонятно, как могут быть непонятными перехваченное чужое письмо или подслушанный разговор. Крайне условная форма сочетается в скальдических отдельных висах с содержанием, свободным от каких-либо литературных условностей. Никакого художественного вымысла в отдельных висах, как правило, не бывает.

Может показаться, что преобладание индивидуального и конкретного в содержании отдельных вис, необщий характер этого содержания, и особенно в тех висах, где речь идет о личной жизни автора, например его отношении к какой-то определенной женщине, — это нечто аналогичное тому «необщему», которое в лирике нового времени кажется поэтическим достижением. Но дело в том, что «необщее» в лирике нового времени — сознательный художественный прием, результат преодоления уже достигнутого «общего». Предпосылка этого «необщего» — уже выработанные лирические общие места и типические лирические ситуации, от которых автор лирического произведения отталкивается. «Необщее» в лирике нового времени — результат обобщения, так сказать, второй степени. Между тем «необщее» в скальдических отдельных висах — результат того, что автор не может оторваться от конкретной ситуации, не способен на сознательное художественное обобщение. Лирика в собственном смысле слова, т. е. обобщенное выражение чувства, была еще невозможна. Зачатки лирики появляются только в некоторых поздних скальдических произведениях (в «Драпе о Йомсвикингах» Бьярни Кольбейнссона, «Пословичной поэме» неизвестного автора, отдельных висах Рёгнвальда Кали), авторы которых сетуют на свою несчастную любовь к женщине (такие сетования — это, конечно, лирическое общее место!).

Благодаря тому что в скальдических отдельных висах сообщаются только невымышленные факты, функция этих вис была очень широкой. Они могли быть своего рода документом — доказательством, уликой, оправданием, также докладом, отчетом, донесением, в то же время оставаясь в глазах современников в совершенно такой же мере поэзией, как и стихи, не выполняющие никакой такой функции. Типичны в этом отношении стихи Сигхвата, едва ли не самого замечательного из исландских скальдов. Его «Висы о поездке на восток» — это отчет о его поездке в Швецию с дипломатической миссией (Сигхват занимал высокое положение при дворе норвежского короля). Эти висы цитируются в «Круге Земном», т. е. истории Норвегии, не для того, конечно, чтобы оживить или украсить рассказ, но потому, что автор «Круга Земного» считал (и, несомненно, справедливо считал), что стихи Сигхвата содержат точные и достоверные сведения. В «Висах о поездке на восток» Сигхват рассказывает не только о своих путевых впечатлениях, но также о дипломатических переговорах и договорах. В то же время он проявляет огромное мастерство: оставаясь в тесных рамках дротткветтной висы, ему удается почти полностью преодолеть скаль-дическую вычурность и максимально приблизиться к языку прозы. Недаром о Сигхвате рассказывалось, что, хотя он обычно говорил медленно, стихами он говорил так же свободно, как прозой.

Не менее замечательны «Откровенные висы», сочиненные Сигхватом около 1038 г. В результате жеребьевки между двенадцатью приближенными короля Магнуса Сигхвату пришлось докладывать королю о недовольстве его политикой в некоторых кругах норвежского общества и о необходимости изменить ее, чтобы избежать гражданской войны и государственного переворота. В сохранившихся восемнадцати дротткветтных висах этого цикла Сигхват обстоятельно и объективно освещает политическую ситуацию и дает королю соответствующие рекомендации. Скальдические отдельные висы могли быть несравненно актуальнее политически, чем это возможно для поэзии нашего времени, и в то же время быть в несравненно большей мере литературой и даже поэзией, чем это возможно для политического документа в наше время. Другими словами, они могли быть одновременно и политическим документом, и поэзией.

Особым скальдическим жанром обычно считается так называемый «нид», т. е. хулительные стихи. В сагах нередко рассказывается о ниде и о том действии, которое ему приписывалось. О том, как Эгиль вырезал нид на жерди с насаженным на нее лошадиным черепом с целью прогнать короля Эйрика Кровавая Секира из Норвегии, уже была речь выше. Известностью пользовался также рассказ о «Ярлове ниде» скальда Тор лейва. Когда яр л Хакон Могучий (974— 994) отобрал у Торлейва его товары, сжег его корабль и повесил его спутников, Торлейв, переодетый нищим, пробрался в палаты ярла и получил разрешение сказать сочиненные им стихи. Ярлу сначала показалось, что Торлейв прославляет его и Эйрика, его сына. Но вдруг на ярла напал страшный зуд, и яр л понял, что стихи Торлейва — скрытый нид. Когда Торлейв начал говорить центральную часть своего нида, в палате стало темно, все оружие пришло в движение, многие были убиты, и ярл упал без сознания. У него отгнила борода и волосы по одну сторону пробора, и он долго пролежал после этого больной.

О том, насколько всерьез принимался нид, свидетельствуют также многочисленные сообщения в сагах об убийствах в отместку за нид. Вся «Сага о Бьёрне» представляет собой, в сущности, рассказ о стихотворном поединке между Бьёрном и Тордом. Из этой саги видно, какую роль играли хулительные стихи в Исландии, как их исполняли на «конских тингах» (сходках, на которых происходили конские бои), как они распространялись от хутора к хутору, как они вызывали тяжбы на альтинге, объявления вне закона, поединки и убийства. Так и Бьёрн, герой саги, был в конце концов убит Тордом, его противником в стихотворном поединке. Известно, что даже один из первых христпан в Исландии, Торвальд Кодранссон, убил троих за нид, сочиненный о нем и немецком епископе Фридреке. Известно также, что в «Сером Гусе» — древнеисландском своде законов — запрещалось сочинять, исполнять или заучивать хулительные стихи под страхом штрафа, зависящего от объема стихотворения.

Образчиков нида сохранилось очень мало. Сохранившиеся его образчики, как правило, не отличаются по форме от других отдельных вис, цитируемых в сагах, и непосредственно примыкают к ним по содержанию. Если нид был направлен против мужчины, то он чаще всего содержал обвинение в том, что тот выполнял те или иные функции женщины. Но-види-мому, такое обвинение было, согласно представлениям эпохи, наивысшим оскорблением. Так, в ниде о Торвальде Кодранссоне говорилось, что епископ Фридрек родил от него девятерых детей. Однако едва ли существовала резкая граница между оскорблениями этого рода и обвинениями в трусости, лживости, глупости, безобразии, нечистоплотности и т. д., и такие обвинения тоже встречаются в отдельных строфах.

По-видимому, однако, способность оказать вредоносное действие приписывалась не тому или иному содержанию нида, а самой его форме, т. е. тому, что он был не простой речью, а «связанной речью», стихами. Ведь к тому же сводилась и сущность хвалебной песни: она тоже была действенна в силу не своего содержания, а своей формы. Конечно, и то и другое в конечном счете — пережиток представления, что слово может оказывать магическое действие. Характерно, что нидом называли не только хулительные стихи, но и жердь с насаженным на нее лошадиным черепом, которая воздвигалась с той же целью, с какой сочинялись такие стихи. В этом случае еще очевиднее, что нид представлялся чем-то, способным оказать магическое действие на того, на кого он был направлен. Что такая способность приписывалась стихотворной форме самой по себе, видно также из зафиксированного в «Сером Гусе» запрета сочинять стихи о женщине под страхом штрафа. По-видимому, считалось, что такие стихи могут подействовать как приворот, т. е. как магическое средство. Но несмотря на запрет, такие стихи, конечно, все же сочинялись.

В той мере, в какой нид представлял собой не только поношение, но и осмеяние, он — своего рода сатира, однако сатира очень примитивная. Ее примитивность не только в том, что направленность нида на конкретное лицо осознавалась как магическое действие (искусство сатиры еще не отделилось от магии), но также и в том, что объект осмеяния в ниде — всегда конкретное лицо, а не тип или характер (искусство сатиры еще не стало художественным обобщением). Однако не случайно зачатки сатиры возникли именно в скальдической поэзии, т. е. поэзии личной: ведь осмеяние подразумевает не только того, кто осмеивается, но также и того, кто осмеивает, т. е. конкретное лицо, осознающее себя автором. Таким образом, осмеяние становится одной из функций литературы только с возникновением осознанного авторства.