«…Я брожу по улицам ночного города. Именно брожу – таскаюсь, обессиленно волоча ноги и по-стариковски шаркая подошвами, ибо пребываю в таком состоянии, что даже не наскребаю достаточно энергии ходить.
До чего же уязвимый суперменчик оказался, во как. А вроде повидал всякого, дерьма и похлеще, нанюхался и нахлебался, в реально неприглядных и лишённых сантиментов полевых условиях немалую часть жизни провёл. Расстрелы и пытки не только в кино, завалы трупов воочию, не на картинках, и вкус крови не в переносном смысле…
И ведь не отмазаться от ответственности, не выставить претензию введённого в заблуждение пользователя: не предупредив о боли, выбросили в воду барахтаться, как щенка, мол, научись плавать или утони!
Хорошо, что подсознание у меня покрепче, подтвердило лестные характеристики. Правильные решения принимает влёт. И стрелять приказало своевременно, и эвакуацию в нужное место и время организовало.
Возвращение к истоку. Сейчас здесь можно наблюдать то, с чего начиналось. Я в том периоде, когда городу и горожанам только-только определили существовать искажённой жизнью. Всему своё время, точно. Выходит, с этой даты я без вариантов… этот, как тогда назвал… Хроносталкер. Спиритосталкерство дало сбой, крутизны не хватило, не смог пробиться сквозь блокировку неведомого противника. Зато компенсировал, утешился «пробоем» во времени.
Части города уже сейчас контрастируют. Дальше будет только хуже. Я бреду по тёмной, восточной половине. Нет, ну как тёмной. Фонари и здесь горят, но по сравнению с западной их… м-м-м, маловато, лаконично выражаясь. Вывески на порядок скромнее и почти все не светящиеся, просто надписи краской. Я могу сравнить, уже посмотрел, каково там, к западу отсюда, но перебрался сюда и намеренно остаюсь здесь. Затерянный во тьме, никому не нужный, никем не замеченный, один посреди мироздания. Квинтэссенция одиночества – скользящий по ночному городу силуэт человека в плаще с поднятым воротником и надвинутой на глаза шляпе.
Сейчас это я.
Возвращаюсь к одному из мест на границе между частями города. На этом участке, прямо по оси улицы, вздымается капитальная, в натуре чуть ли не крепостная стена. До того, как её соорудили, здесь посередине улицы солдаты, получившие внезапный приказ, в одночасье спешно натягивали колючую проволоку. И в тот день, когда с улицей вдруг начали твориться метаморфозы, можно было переступать туда-сюда. Ещё ничего не понимающие горожане занимались именно этим, перешагивали через один-два ряда проволоки, пока она не поднялась выше колен. Позже до пояса, и уже просто так не перешагнуть стало. К вечеру «колючее» заграждение высилось в полный рост и было почти непреодолимым, хотя самые умные уже сообразили вовремя, что к чему, и вынуждены были экстренно принимать судьбоносное решение, на какой из сторон улицы хотят продолжать жизнь…
А назавтра город по обе стороны улицы проснулся, будучи уже разделённым. Переходить самовольно пограничные улицы отныне было запрещено. Позже появилась СТЕНА как зримая и гарантированно непреодолимая демонстрация границы, проведённой между идеологически разными мирами. Неизбежно возникла последующая история – попыток подкопов, перепрыгиваний, штурмов, перелезания стены… В львиной доле случаев неуспешных, порой смертельных и лишь иногда удачных. Тем, кто не успел переступить через «колючку» в первый день, потом пришлось навёрстывать упущенное, и слишком дорогой ценой. Сроками тюремных заключений, а то и жизнью.
Самое печально-забавное, что огороженной зоной вроде бы являлась западная половина города, окружённая стеной со всех сторон, но по-настоящему несвободной-то зоной была условно «восточная»…
Здесь границу превратили в приговор. И у него, куда деваться, имелись свои исполнители.
Пограничники. Стоящие на страже свободы с внутренней стороны анклава. К ним, собственно, вопросов нет. Подневольные призывники с внешней стороны… Но все ли из них вынужденно лицемерили? Кому-то было по кайфу держать и не пускать. Многие же верили, что они-то как раз и защищают свою свободу. Свободу привычно жить в красной зоне, по заведённому порядку…
Я стою у высокой сплошной преграды, тянущейся от меня направо и налево, глазами смотрю на неё, целую и невредимую, но мысленно вижу остаток этой стены в будущем, превращённый в мемориальный памятник. Долго простоял, и ко мне, заинтересовавшись фигурой, замершей без движения у подножия, нацелился периодически курсирующий вдоль линии разграничения патруль восточных. Сейчас будут вязать, решив, что я собрался удирать из их свободы, как-то перелезать или перелетать через стену, в загнивающую несвободу на той стороне улицы. Из-за бетонной преграды она не видна, но ЕСТЬ же, в том и суть. Совсем рядом, считаные метры. И если бы не стена…
Пора уходить. Могу не выдержать, сорваться. «Оторвусь» на коллегах, а они не виноваты в том, что судьбы их так сложились, определив заниматься охраной границы.
Как и моя, определив предназначение мне.
Я пограничник, и по определению отвечаю за порядок пересечения границ, а не за то, что творится по обе стороны от них. Это моё личное горе, что не могу ещё оставаться беспристрастным.
Подсознание находит подходящее средство для закрепления темы. Ещё до приближения стенного патруля оно отправляет меня из города, победившего разделения, в другое место и в другое время. К истоку истоков. Туда и тогда, где и когда всё начиналось воистину. Выходит, вначале оно допустило ошибку в поиске первопричины! Её и исправило, и я в начале начал, в совершенно другой ночи. Как не перепутать предпосылки и выводы-последствия, вот в чём тема урока.
…Война началась на рассвете.
Свершилось нападение на верного союзника, который в течение нескольких лет до этого исправно и скрупулёзно снабжал материалами и продовольствием, обучал людей, вместе завоёвывал и оттяпывал территории общих противников. Разделяя, властвовали на пару. И вдруг столь вероломное, предательское нарушение заключённого пакта! На рассвете тот, кто вчера считался другом, в одночасье превратился во врага, по всей линии границы нарушив её.
Рассветное нападение привело в итоге к ужаснейшим последствиям, а для меня оно странным образом ассоциировалось с тем, что свершилось в аэропорту. Я прибыл ночным рейсом, абсолютно не подозревая, в каком направлении развернутся события. Они развернулись на полную катушку; мне так или иначе предстояло разобраться, с чем столкнулся, кто перешёл мне дорогу… или кому перешёл дорогу я.
На заставу я прибываю примерно в двадцать три накануне. Темно, ещё не близок завтрашний рассвет. По официальной версии война начнётся пять часов спустя. Но, забегая чуть вперёд, мне в ближайшие часы предстояло узнать, что это время не соответствовало действительности, так же как и очень многое в исторических «анналах». «Государственная» история воистину не наука, а прислуживающая «контора» на подхвате у текущих персоналий, власть предержащих. И пограничники могли бы подтвердить, как никто, правду поведать. Только погибли они все. Остались в той ночи.
В этой ночи…
– Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить! – Вытягиваюсь перед командиром по стойке смирно. – Прибыл для дальнейшего продолжения службы…
– Вольно, сержант. – Отмахивается начальник заставы от официоза и, шагнув мне навстречу, протягивает руку для пожатия. – Хорошо, что успел в расположение, каждый штык не лишний! Сдаётся мне, вот-вот попрут, нельзя нам гадов пропустить…
Я даже не пытаюсь возмутиться, что-нибудь промямлить о том, что у нас с гадами союзнические отношения и паникёрские настроения запрещены. Так почти наверняка сделал бы на моём месте обычный новичок. Опасаясь провокации, устроенной для проверки.
Те, кто находился в это лето на границе, прекрасно всё понимали, видели своими глазами, слышали своими ушами, предощущали своими печёнками-селезёнками. Понимали, что совсем близко, по ту сторону линии, свежепроложенной после недавних совместных завоеваний, сосредоточены не просто территориальные части, а боевые соединения, имеющие опыт войны на западных направлениях. Но, увы, никто не мог предположить, что там ждут часа икс целые армии, которые невозможно «не пропустить» имеющимися силами при нынешнем руководстве. Поэтому даже суровые пессимисты, допускающие вопреки директивам партии, что напавшие всё-таки будут пропущены до какого-то предела, верили, что на всё про всё уйдут максимум месяцы и противостояние надолго не растянется. Накануне войны всегда кажется, что долго она продлиться не должна…
– Найдёшь в казарме старшину, он покажет, где спать. Завтра оформишь документы, станешь на довольствие, определимся с должностными обязанностями.
Я грустно, краешком губ, улыбаюсь.
– Есть, товарищ командир, разрешите идти?
– Иди уже, – ворчит начальник и машет рукой на дверь. Ему лет двадцать пять. Командиры низшего звена к тому лету чаще всего из рядовых недавно выбивались или по срочному набору в армию попадали, заменяя «выбывший» комсостав. Выбитый не вражескими пулями, а карательными органами своих же…
Я могу предупредить, поставить заставу в ружьё. Хотя бы одно подразделение выхватить из-под опускающегося лезвия, помочь вывернуться из-под удара. Но зачем?.. Это несправедливо по отношению к сотням других застав. Хотя нет, кривлю душой, не так. Смысл невмешательства в том, что я не «попаданец», который в стиле жанра заявился корректировать историю и пытаться выстроить лучшее, по его мнению, будущее.
Я здесь и сейчас – не ради них захотел побывать. Ради себя. Хочу понять кое-что о самом себе. Чтобы найти ответ, зачем я делаю то, что делаю, зачем я пограничник, а не кондитер или дизайнер одежды, например. С ними же всё ясно. Перемолотые жерновами истории, они превратятся в безымянных или поименованных жертв. Обидно, до скрежета зубов и дрожи в кончиках пальцев обидно, что пропадут ни за что ни про что миллионы человеческих жизней, однако всех мне не спасти по-любому, а выборочно спасать… не здесь и не сейчас.
В эту ночь я не смогу изменить ни-че-го. А вот она во мне – что-то меняет…
Я не спал на выделенной койке в казарме – старшина оказался почти земляком, чему несказанно обрадовался, и посулил завтра добрым смальцем и табаком пригостить, уже наступило завтра, и я вышел якобы «до ветру», а сам стоял на краю заставы. У самой контрольно-следовой застыл, стремясь вслушаться, всмотреться, внюхаться, вчувствоваться, впитаться в последние мирные часы перед подступающей бурей, запоминая атмосферу, чтобы сравнить её с той, в которую вот-вот окунусь и я, и коллеги, с той разницей, что я-то вынырну, а они нет…
Выстрелы прогремели слаженно, с разных точек, из разных видов оружия. Винтовки, пулемёты, миномёты, танковые орудия целились в заставу, и застигнутая врасплох беззащитная мишень не стреляла в ответ.
Ожидаемое мною «вот-вот» грянуло часа на три раньше, чем рассвет.
На этом участке ближайшие союзники – до момента открытия огня, и с момента первого выстрела – заклятые враги подобрались скрытно и выдвинулись к самой границе стремительно. Атаковали с наскока, заранее проработав ход операции по уничтожению заставы. Нападающие не стремились захватить её. Расстрелять, сжечь, разметать здания, втоптать в землю контрольно-следовую полосу, повалить столбы и сразу дальше, без задержек. От силы за полчаса. В намеченном для исполнения стиле молниеносной войны…
Ответный огонь по силе был несравним с обрушенным на казарму, штаб и хозпостройки, но открыли его через считанные по пальцам одной руки минуты. Я засёк, меньше чем через четыре.
И бой, который дали врагу пограничники заставы общим числом не более полуроты, остановил продвижение на несколько часов. Как раз на те самые часы, отделяющие секунду реального нападения от занесённого в анналы якобы точного времени официальной версии.
Защитники заставы сражались яростно, героически, но силы оказались слишком неравны, а крепостных укреплений же, чтобы сопротивляться недели и месяцы, у них не было. Обычная застава в лесостепной местности, даже не на берегу реки, способной стать преградой.
Я не вмешался. Моя задача запомнить и не забыть. Пока я их помню, будут жить. Они продержались до последнего бойца. Он перестал стрелять незадолго до четырёх часов утра. Раненых и сдавшихся в плен не было, я свидетельствую.
Они ещё не знали, что ночь всё равно темнее перед рассветом и победа обязательно будет за ними. Все бойцы и командиры той заставы даже до первого рассвета войны не дожили. Погибли раньше объявления войны.
Слава героям, принявшим на себя первый удар. На то и пограничники…»