Когда Анна Нильсен вернулась в отделение, она услышала, еще проходя по коридору, громкие голоса Поульсена и самого младшего своего сотрудника, Йоргена Тофта, споривших в тесной приемной, плотно набитой столами, полками, шкафами, сейфами. Из нее вели двери в три кабинета, занятые Анной, Клейнером и Франком. Еще одна дверь в комнату, предназначавшуюся для допросов и бесед.

Поульсен был разумный и старательный служащий, но не обладал большой фантазией и инициативой. По этой самой причине он до сих пор и, видно, уж надолго оставался всего лишь сержантом, хотя и приближался к пятидесяти годам. К этому можно было добавить полное отсутствие чувства юмора, что, в свою очередь, служило причиной горячих споров, в которые он вступал, не понимая, что коллеги хотят подшутить над ним.

Поульсен особо не обращал внимания на шутки товарищей, но нередко ярость была его единственным оружием. В действительности Поульсен не был так уж недоволен своими коллегами. Он хорошо знал, что те, в свою очередь, испытывают огромное уважение к нему за чувство товарищества и готовность прийти на помощь. Вообще любят его. Анне тоже нравился Поульсен.

Совсем по-иному с Йоргеном Тофтом, которого она сразу не полюбила. Если бы она сама набирала людей, то, конечно, не взяла бы его. Но он в штате с апреля месяца. Он просто горел на работе от энтузиазма, но, глядя на него, каждый ощущал легкое неудобство. Нельзя было даже представить, куда его занесет.

Тофт разговаривал с ней, с Клейнером и Франком медленно, тщательно выговаривая слова, что в нормальном обществе переносится с трудом. Анна, по крайней мере, этого не выносила. Она привыкла к тому, что послушание абсолютно необходимо, когда отдаются приказы и распоряжения, но взгляды и точки зрения сотрудников нередко создают основу для приказов.

Когда Йорген Тофт отдавал распоряжения, то всегда стремился угадать, что скажут вышестоящие. Из таких людей не получаются хорошие полицейские. Анна пыталась объяснить подобное неопытностью начинающего.

Тофт был честолюбивым молодым человеком в возрасте около тридцати лет, страшно гордившимся, что лопал на службу в уголовную полицию. Не самое лучшее отношение к работе.

Когда Анна появилась в комнате, Тофт выглядел возмущенным. Он резко кричал. Не оставалось сомнений, что на этот раз он вышел из себя. Рука отчаянно жестикулировала, как бы помогая драматическому повествованию.

— И я въехал на Естергаде, поставил машину поперек, чтоб тот парень не мог ничего предпринять, а только остановиться, потому что на тротуаре рабочие ремонтировали канализацию, поэтому я выбрал это место.

Он умолк, давая Поульсену возможность оценить по достоинству его поведение.

— Ну, — торопил его Поульсен.

— И какого черта: парень, не снизив скорость, помчался прямо на «вольво»! Я даже струсил на секунду. Инстинктивно нагнул голову, когда «хонда» с парнем перелетела через мой радиатор. Черта с два, если он не разбил вдребезги витрину «Фетекса». Он сшиб детскую коляску, она хрустнула, как раздавленный сухарь. Я на минуту подумал, что… к счастью, пустую. Ребенок был на руках у матери. Она застыла на месте. Никогда не видел ничего подобного.

Йорген Тофт приостановился. Он заметил вошедшую Анну. Франк распахнул дверь из коридора. Его всегда спокойное лицо сейчас напоминало сморщенную маску:

— Что она… а, ты уже здесь! Мы звонили в ратушу, нам сказали, что ты только что ушла. Все летит к черту. Тофт должен был показать нам и всему Эгесхавну, насколько он ловок и быстр, и он прекрасно доказал.

— Что случилось? — коротко, спокойно спросила Анна.

По-другому нельзя было их успокоить. Франк рассказал о погоне.

— Я ведь вполне определенно сказал, что должны быть не полицейские машины, что его должны повести в центр, где необходимо соблюдать правила. Но Тофт, конечно, думал по-другому и приперся в полицейской «вольво», как на пожар.

— Я был поблизости и услышал тебя по радио. Я не знал, что парень…

Мягко говоря, Франк был в бешенстве. Анна еще ни разу не видела его таким, но прекрасно понимала его реакцию.

— Замолчи! Напиши все в рапорте. Копию — хозяину «Фетекса», и чтоб все было готово через полчаса, до встречи с корреспондентами. Придется им все объяснять. А ты сам гуляй два дня. Иди домой и обдумай все хорошенько. Если, конечно, хочешь остаться у нас.

Франк вошел вслед за Анной в ее кабинет.

— Он сейчас в реанимации. С ним Клейнер. Шеф хотел говорить с тобой, я только что от него. Он не видит во всем этом ничего смешного.

Франк вышел из кабинета, а Анна бросила портфель на край стола, по-прежнему заполненного делами о преступлениях среди молодежи. К черту это все сейчас! На столе лежала записка. Звонил некто Петерсен из городского отдела школьной психологии, телефон 43-15-75.

Она позвонила по этому телефону и попросила соединить ее с Петерсеном.

— Мы были удивлены, почему вы не пришли? — спросил усталый и немного раздраженный Петерсен.

— Куда не пришла? — удивилась Анна.

— А что, разве Пер вам ничего не сказал?

Она немного помолчала, пытаясь понять суть дела.

— Я еще не была… дома, и что Пер должен был сказать?

— У меня с ним на прошлой неделе был серьезный разговор. Мы договорились, что я побеседую с вами о его трудностях, о возрастных проблемах. Сегодня в 9 утра, а прошло уже два часа. Или он забыл об этом, или все-таки не захотел посвящать вас. Он относится к вам с большим уважением. Оберегает вас от всего. Но мы можем еще раз договориться о встрече. Как насчет девяти утра завтра?

— Да, конечно, — смущенно согласилась она, даже не проверив, свободна ли она в это время. — Что-нибудь серьезное?

— Я бы пока так не сказал, — ответил Петерсен. Сейчас его голос уже утратил оттенок недовольства и формальности и звучал несколько успокоительно, что хорошо подействовало и на Анну.

— Надо обсудить, как складывается жизнь у мальчика в новой школе. Ведь не все у него хорошо, вы согласны со мной?

— Не все, — вынуждена была согласиться Анна.

— Ну так давайте обсудим сейчас, пока не стало хуже.

— Хорошо, — ответила она.

Как и беседа с шефом, разговаривающим с ней будто с десятикилометрового расстояния, хотя она и сидела рядом с ним за столом, так и встреча с корреспондентами прошла скверно. Она не могла умолчать и не назвать имя Йоргена Тофта. Несчастным голосом она рассказала, как полиция предполагает выправить сложившуюся ситуацию.

Факты были таковы, что малый опыт Тофта и его необыкновенное тщеславие заставили полицию серьезно оценить положение дел. Достаточно того, что свидетели, бывшие на улице Естергаде и в магазине «Фетекс», подтвердили, что полицейская машина так близко подъехала к «хонде», что мотоциклисту уже нельзя было затормозить. А один из журналистов сообщил ей, что женщина с грудным ребенком в состоянии шока была доставлена в полицию вместе с Тофтом.

Дьявольщина, думала Анна, пытаясь без оправданий выслушивать нападки корреспондентов.

Анне было приятно снова встретить Нильса Олесена, того самого врача, с которым она познакомилась накануне вечером во время дискуссии. Он собирался куда-то ехать, когда она рядом с ним припарковала свою «вольво» во дворе городской больницы.

— Добрый день! — произнес он из открытой дверцы, пока она закрывала машину.

— Привет, — улыбнулась Анна, хотя улыбаться было абсолютно нечему. Просто подумала, что ее улыбка, предназначавшаяся симпатичному лицу доктора, снимет внутреннее напряжение перед тем, что ожидает ее через пару минут. Иногда десятиминутный послеобеденный сон продлевает день на несколько часов.

— Какие-то силы, очевидно, хотят, чтоб мы снова увиделись, — пошутил он и взглянул на небо.

— Кто знает, может быть, — согласилась она, направляясь к больнице.

— Вы не будете возражать, если мы пообедаем вместе как-нибудь? Понимаю, что повторяюсь.

Нильс Олесен понизил голос так, что она едва угадывала слова. Но ведь не прошло еще и суток, как она ему отказала. Он бросил сумку на сиденье рядом с собой и нагнул голову к рулю.

— Нет, не буду, — просто ответила Анна.

Искусство кокетливых ответов всегда было ей чуждо.

— Когда?

Она оглядела огромное здание больницы, напоминавшее необъятного великана, снабженное новейшей техникой, переполненное людьми в белых халатах, выстроенных по иерархической лестнице, людьми со своими мыслями и чувствами. Ее собственные тревоги были ничтожны по сравнению с болью, сконцентрировавшейся за бетонными стенами здания, за его огромными окнами, черными при ярком солнечном свете.

— Завтра в обед, но приглашаю я. Встретимся «У Ханса» в половине первого, — решительно предложила она. Тут же подумала, что глупо так по-детски перехватывать инициативу, но доктор постарался этого не заметить, а только радостно улыбнулся.

— Хорошо. Я только что от больного, его сбила насмерть уголовная полиция нашего города, поэтому мне необходимо дать отчет в инстанции.

Он закрыл дверцу и тронулся с места. Анна парализованно смотрела ему вслед.

— Если тот или иной мерзавец выбросил с восьмого этажа Эрика Смедера, и может, поделом, я совершенно не собираюсь никого бранить, не зная причин. Я должен установить, кто он. Но то, что уголовная полиция Эгесхавна день спустя сбивает насмерть простого взломщика, это так нелепо, что невольно приходит мысль о преждевременной пенсии, — горько говорил, обращаясь к Анне, Клейнер в коридоре перед хирургическим отделением.

Главный врач только что еще раз повторил Анне, что девятнадцатилетний Ове Томсен умер почти сразу после того, как его доставили в больницу.

— Из-за идиота Тофта парень разбился так, что ему нельзя было помочь. Я забирал его из магазина. Ты бы видела! С таким сталкиваешься редко: он весь был утыкан осколками. А Тофт голосил на улице, что парень не успел затормозить. Да у него возможности не было! Не поверишь, но именно меня пять минут назад последними словами ругал Нильс Олесен.

— Тофт получил психическую травму, — Анна попыталась сгладить его тон.

— Он дурак, вот он кто!

— А этот Ове Томсен, кто он?

Клейнер присел на подоконник. Они находились на шестом этаже, откуда был виден центр Эгесхавна с двух- и трехэтажными зданиями из красного кирпича, построенными в двадцатые и тридцатые годы, сейчас особенно нарядными при ярком солнце.

Слушая Клейнера, Анна глазами проследила за симметричным расположением домов вдоль и поперек основных улиц.

— С четырнадцати лет один из наших знакомых. Мелкие кражи в магазинах, в автомобилях. Хорошо помню его с тех пор. Жалкий мальчонка, лечился в больницах, сидел по нескольку месяцев в тюрьме за воровство. Даю гарантию, что не он отправил Смедера на тот свет.

— Но он забрался именно в его квартиру, когда Франк… — Она не кончила фразу.

— Старый трюк. Умершие уже не могут охранять свои квартиры. У Томсена была собственная теория вскрытия. Пошли, я кое-что покажу тебе.

Анна пошла за ним по коридору. Остановившись, Клейнер постучал по стеклянной двери, за которой перед телефоном сидела сестра.

— На секунду, — бросил Клейнер и, не дожидаясь кивка, взял со стола номер «Эгесхавн Тиденде». Он был открыт на третьей странице, и Клейнер обвел карандашом сообщения о смерти. Три объявления, напечатанные петитом. Последнее из них касалось Смедера. В нейтральных выражениях сообщалось о том, что вчера скончался начальник отдела кадров муниципалитета Эрик Смедер, 55 лет, проживающий по адресу: Одальсвей, 28.

Анна перевернула страницу.

— На первой полосе все подробности дела.

— Но в объявлении о смерти нет ничего настораживающего. Уверен, Ове Томсен вообще не читал первые страницы, — убежденно возразил Клейнер. — Он ежедневно просматривал именно третью и выписывал в блокнот адреса. Ове и не подозревал в этот раз, что попадет в ловушку. Он был не дурак. Прочти он подробности, никогда не полез бы наверх. Нет, первые страницы Ове не интересовали. Жизнь много раз его била, и ему совсем не хотелось лишний раз читать про нее.

Анна внимательно следила за рассуждениями Клейнера и вынуждена была признать анализ вполне реалистичным. Все-таки кое-что оставалось неясным.

— Если только он не забыл что-то в квартире.

— Конечно, — согласился Клейнер, — мы не должны полностью исключать его. У нас есть отпечатки его пальцев, его обуви. Правда, я лично не верю, что мы именно его ищем. Но Франк все равно должен был его задержать, — прибавил Клейнер.

Итак, Ове Томсен, 19 лет, был мертв. Таковы были новые обстоятельства ее первого крупного дела в Эгесхавне. У Анны болела голова, болела спина.

Она отправила Клейнера домой к Ове Томсену, а сама присела на стул и опустила голову на руки. Только сейчас она полностью поняла слова Петерсена о том, что Пер старается оберегать ее.

Клейнер решил, что осмотрит комнату Томсена позднее. Можно подождать. Он не мог сказать матери Ове, что должен обыскать комнату. Больше часа Клейнер беседовал с седой погасшей женщиной, внешне казавшейся много старше ее сорока восьми лет.

Она сидела, скорчившись, в углу дивана, непрестанно плача, и все говорила и говорила. Клейнер помещался рядом на стуле с сигарой во рту, зажав между коленями пиво, которое она ему предложила. Уже многие годы здесь не было ни мужа, ни отца, и она последними словами ругала за это только себя. Было видно, что она побита как собака, которую сильно пнули ногой. Но она не должна брать на себя всю вину, не должна, повторял про себя Клейнер во время их долгого разговора. С осмотром комнаты можно подождать и до завтра.

Техники уже смастерили манекен, одетый так, как был одет Смедер. В серых брюках, светло-голубой рубашке с коричневым галстуком.

Окружной врач Сёренсен, Франк и Анна составили кукле компанию на балконе восьмого этажа. Двое полицейских охраняли место падения, сдерживая любопытных, предвкушающих новые впечатления.

Они четырежды инсценировали падение. Дважды куклу сбрасывали с разных расстояний от края балкона, в двух других случаях куклу ставили на перила, потом толкали вниз. После каждого падения врач и Франк спускались вниз и исследовали результат. За это время они выпили на балконе три бутылки пива, после чего поклялись никогда и нигде ничего не воровать. От сильной жажды они заимствовали пиво из холодильника Смедера.

Не было нужды громко формулировать заключение. Они знали, что будет написано в протоколе, над которым работали доктор и Франк.

Сопоставление фактов самого происшествия и полученных при инсценировке дало несложный вывод.

Смедер был сброшен с балкона, когда стоял у перил и скорее всего любовался видом. Или показывал неизвестному гостю панораму, охватывающую большую часть города, море и близлежащий остров Вестеро.

Смедер пытался помешать падению. Это подтверждалось не только цементной пылью на брюках и кусочками металла на ботинках. Сёренсену удалось также обнаружить свежие царапины на левой руке Смедера, которой он пытался ухватиться за край балкона. Можно было даже разглядеть в ранках на ладони кусочки цемента.

Это было убийство!