ГЛАВА I Загадочный манускрипт

Уэстлок, скажите, как называли в древности острова Силли[36]?

Кей вздрогнул. Он неохотно отвлекся от своего чемоданчика, с которого старался не сводить глаз, и пробормотал:

— Если не ошибаюсь, их называли Касситериды?

— Правильно. А что скажете вы, Курленд? Вы знаете, почему их так называли?

Квентин, уверенный в своих знаниях, улыбнулся:

— Название островов связано с тем, что на них находилось месторождение олова. А главный минерал этого металла — касситерит. Именно здесь добывали все олово, которое использовали в античном мире.

Профессор Робер Фалькон кивнул. Он знал гораздо больше и с удовольствием делился информацией:

— Это архипелаг, состоящий из сотни с лишним небольших островков. Обитаемы только пять из них — Сент-Мэрис, Брайхер, Сент-Мартинс и Сент-Агнес. За свою историю острова архипелага видели сначала финикийцев, искавших здесь олово до того, как они обратили внимание на балтийский янтарь; затем сюда пришли римляне, потом датчане и, наконец, норманны из Франции. В Средние века острова были заселены монахами и монахинями. Сегодня, благодаря согревающему их теплому Гольфстриму, острова превратились в огромную оранжерею, снабжающую цветами Лондон и всю Южную Англию.

На судне царило спокойствие. Палубу заполнили серьезные ученики коллежа Ситтарда из Фалмута, молодые люди из известных семей, увлекавшиеся не столько учебой, сколько спортом, и их больше интересовали показатели гоночных автомобилей, чем экскурсы в историю.

Доктор Фалькон быстро понял, что его слова падают в пустоту, и отсутствие внимательных слушателей несколько разочаровало его. Но он не выразил ни малейшего неудовольствия в связи с этим. В конце концов, сейчас еще не закончились пасхальные каникулы! Вернутся его студенты на занятия, и у них будет время, чтобы усвоить необходимые знания.

Доктор Ситтард разрешил организовать небольшую морскую экскурсию в сопровождении молодого преподавателя, поставив одно-единственное условие: для плавания от Пензанса до Хьютауна, то есть столицы архипелага, необходимо использовать местное пассажирское судно.

В Хьютауне насчитывается не более сотни домов, и нет ни одной гостиницы. Как и предполагалось, студенты нашли приют у вдовы Сары Скелмерс. Спальней им послужил чердак, на котором они быстро развесили свои гамаки, с удовольствием изображая опытных моряков. Правда, ночью не все прошло без происшествий, так как некоторые гамаки опрокинулись, сбросив уснувших «моряков» на пол. Но мальчишки стоически переносили эти незначительные неприятности; главное — их ждало море.

«В целом, — думал Фалькон, — это хорошие, достаточно разумные дети. Только вот Кей немного беспокоит меня. Это весьма легкомысленный и не очень послушный паренек. Вполне возможно, он задумал какую-нибудь проказу, так что нужно не сводить с него глаз».

К счастью, у Кея был друг Квентин Курленд, постоянно заботившийся о своем юном приятеле. Профессор уважал Квентина и постоянно общался с ним. Когда родители этого шестнадцатилетнего юноши переехали в колонии, он остался в Англии. Несмотря на отсутствие надзора со стороны старших, он был более рассудительным, чем большинство его товарищей. Участие родителей в воспитании сына ограничивалось платой за обучение и небольшими суммами карманных денег.

***

Следует признать, что старшие члены семейства Курлендов вели себя весьма разумно, и если письма, которые Квентин получал из Лахора, не казались достаточно нежными, в них всегда находились чеки на довольно значительные суммы. Конечно, мальчишка с радостью получил бы вместо фунтов стерлингов ласковое письмо от матери или серьезное послание с разумными советами от отца. Но у его родителей была одна цель: заработать как можно больше денег на спокойную старость, и они постоянно увеличивали свои владения, к которым относились богатые рудники и обширные плантации.

— Эй, О’Рурк, смотри!

Ирландец повернулся к Кею, указавшему на высокую темную башню.

— Это башня Кромвеля! Какое великолепное сооружение! Демонстративно проявленное перед ирландцем восхищение мясником из Дроэды[37] не могло означать ничего, кроме очевидного стремления к ссоре. Доктору Фалькону пришлось приложить немало усилий, чтобы успокоить О’Рурка. Потом он строго поговорил с Кеем, который обиделся и надулся, забившись в темный угол.

К счастью, они уже подплывали к острову Треско. Мальчишки разулись и засучили панталоны, после чего спрыгнули в воду, чтобы подтянуть лодку к пляжу. Затем они обулись, чтобы принять участие в экскурсии. Планировалось посетить аббатство Гарденхауз[38] с развалинами старинного монастыря бенедиктинцев; в саду, разбитом вокруг развалин, хранилось несколько десятков носовых скульптур с кораблей, потерпевших кораблекрушение у островов архипелага. Маяк на острове был построен только в 1707 году, после того, как английский флот был уничтожен бурей, в которой потерял гораздо больше кораблей, чем во всех предыдущих сражениях. На рифах, обрамлявших архипелаг с запада, тогда разбились четыре больших корабля, и с ними погибло две тысячи моряков, в том числе и командовавший флотом адмирал. В более позднее время остров Треско служил убежищем для контрабандистов Нормандии и Корнуолла.

***

Расставленные среди скал в садах острова скульптуры королей, королев, пиратов и нимф напоминали о могуществе моря. Курленд громко перечислял названия затонувших кораблей: «Фриартук», «Прекрасная испанка», «Примадонна», «Адмирал», «Принц Индии», «Дельфин»…

Эти названия, олицетворявшие величие парусного флота в эпоху великих географических открытий, заставили притихнуть школяров. Потом кто-то спросил:

— Скажите, профессор, как удалось собрать все эти скульптуры? Ведь корабли разбивались о рифы в море, а не здесь в саду?

— Разумеется, но течение и волны выбрасывали обломки кораблей на берег. Кстати, именно поэтому островитяне долгое время не хотели строить маяки на островах, так как они имели большой доход от разбившихся судов. Весьма вероятно, что иногда они даже способствовали кораблекрушению.

Уэстлок заметил, что совсем неплохо было бы искупаться — вода в море достаточно согрелась, да и времени у них было предостаточно.

Доктор Фалькон разрешил купание при условии, что никто не будет заплывать далеко от берега, и веселая компания быстро спустилась на пляж. Вскоре мальчишеская орава принялась с радостными воплями плескаться в воде.

Волны оказались довольно большими, и одна из них коварно выбросила Кея на песок. Квентин помог ему подняться, и Кей запрыгал на одной ноге, отплевываясь и пытаясь вытряхнуть воду из ушей.

— Все в порядке?

— Все нормально. Но я не ожидал от волн такого коварства.

— Скажи мне, Кей, что ты прячешь такое ценное в своем чемодане?

Кей огляделся, потом прижал палец к губам и прошептал:

— Это удочка… Я хочу половить рыбу до нашего возвращения на чердак. Но скажи я это вслух, и кто-нибудь обязательно перехватит мою идею.

Квентин захохотал. Этот Уэстлок никогда не повзрослеет! Вечный ребенок!

Кей подтолкнул приятеля:

— Посмотри… Мне кажется, что это О’Рурк так далеко отплыл от берега?

Квентин приложил руку козырьком ко лбу:

— Нет, это не он… Там что-то плавает… Наверно, какой-нибудь обломок.

— Как здорово! Доктор! Пиратский корабль на горизонте!

Фалькон приподнялся на гребне очередной волны и всмотрелся в ту сторону, куда указывали мальчишки:

— Я сплаваю туда и посмотрю… Оставайтесь возле берега! Столпившиеся на пляже ученики внимательно следили за направившимся в открытое море преподавателем.

— Он не сможет догнать этот предмет!

— Глупости! Ты же знаешь, что течение всегда подталкивает любые плавающие предметы к берегу.

— Уверен, что это бутылка! Спорим?

— Нет, О’Рурк, я не хочу ограбить тебя. Это не бутылка, а бочонок.

Добыча действительно оказалась не бутылкой и даже не бочонком Выбравшийся на берег доктор Фалькон показал школьникам странный предмет, вероятно, долго находившийся в воде, но почти не обросший ракушками. Больше всего он походил на необычный сосуд, по-видимому, предназначенный для длительного пребывания в морской воде и способный выдержать волны и удары о подводные камни. Это был цилиндр, судя по всему, из меди. Его поддерживали на поверхности воды два стеклянных поплавка.

— Как вы думаете, господин профессор, у него есть что-нибудь внутри?

— Это возможно. Но у нас нет с собой инструментов, чтобы открыть цилиндр. Мы сможем изучить его содержимое только вернувшись в Хьютаун.

Все бросились одеваться, затем помчались на судно. Никто не обратил внимания на рыболовное увлечение Кея, хотя он вернулся на чердак с несколькими отличными мойвами и небольшой жирной камбалой, которые успел выхватить из воды во время всеобщего интереса к добыче Фалькона.

Вдова Скелмерс с удовольствием завладела уловом.

— Я поджарю рыбу так, как это делают рыбаки с острова Арран, — пообещала она ребятам.

Почистив и разрезав рыбу на куски, она бросила их в кипящее масло. Потом порезала лук и картошку, добавила пучок сушеного майорана, тмин, лавровый лист и перец. Из кухни вскоре начал доноситься аппетитный запах, и в другое время школьники не стали бы отвлекаться, но они окружили стол, на котором доктор Фалькон пытался распилить выловленный из моря цилиндр.

— Есть что-нибудь в этой банке, профессор?

— Что-то есть… Сейчас увидим…

На столе оказались два листа очень древнего вида, очевидно, из пергамента.

Все головы мгновенно столкнулись над столом и тут же отшатнулись с возгласами разочарования. Черные буквы выглядели очень четкими, но текст оказался совершенно нечитаемым, так как буквы принадлежали к какому-то неизвестному алфавиту. Профессор Фалькон немного успокоил школьников, сказав, что рукопись следует изучить более основательно и что это изучение нужно начать с поиска специалиста по редким языкам.

Когда школяры вернулись в коллеж, разговоры о рукописи, извлеченной из моря у островов Силли, продолжались еще недели две, но потом внимание студентов отвлеклось на другие проблемы. Разговоры о рукописи возобновились только в июне.

***

Наступил прощальный вечер.

Кей Уэстлок уезжал последним. Он безуспешно пытался уговорить Квентина Курленда сопровождать его, обещая чудесные каникулы. Кей собирался путешествовать по Италии и Испании, и у него была также возможность побывать в Греции. На все уговоры Квентин улыбался и отрицательно качал головой.

Училище Ситтард, наряду с многочисленными дисциплинами, обучало своих студентов сдержанности. Поэтому Кей не стал доказывать Квентину, как ему необходимо присутствие друга по время турне по Европе.

Если у Квентина имелись родители, хотя и находившиеся очень далеко, Кей был сиротой.

Его родители погибли десять лет назад в железнодорожной катастрофе. Кей вырос, ни в чем не нуждаясь, но ему недоставало душевной теплоты. Разумеется, воспитанный английский юноша никогда не станет говорить об этом. Поэтому он предпочел остаться в одиночестве, не желая признаваться своему другу, как много для него значило его общество.

***

На высокой стене, выходившей в сад училища, светилось только одно окно; это было окно в комнате профессора Фалькона. Засучив рукава из-за сильной жары, слегка спавшей к вечеру, он склонился над столом, пуская к по толку великолепные кольца дыма из своей трубки. Лампа под зеленым абажуром бросала на стол круг яркого света, но остальная часть комнаты оставалась погруженной в темноту.

На освещенном столе лежали два листа рукописи, справочник по криптографии и странички с записями, которые молодой ученый внимательно просматривал. Через некоторое время он отложил карандаш, откинулся в кресле и принялся рассеянно барабанить пальцами по столу.

— Моя наука оказалась бессильной, — пробормотал он. — Я с трудом расшифровал половину одной страницы, причем именно ту часть рукописи, в которой идет речь об общеизвестных вещах. При первом знакомстве с рукописью я решил, что текст написан с помощью клинописи, но вскоре я понял, что ситуация гораздо сложнее и я имею дело с идеографической письменностью. Несмотря на то что количество значков ограничено, разные их сочетания позволяют излагать самые абстрактные мысли. Язык несколько напоминает китайский, но в последнем гораздо больше идеограмм. Таким образом, если сейчас я могу дать перевод большинства отдельных символов, я сразу же оказываюсь в тупике, как только начинаю расшифровывать смысл их сочетаний… Я уверен, что могу изложить на нашем языке отдельные слова и даже целые выражения, так как построение сочетаний символов явно подчиняется законам логики, но сама логика производит обескураживающее впечатление…

Можно подумать, что автор рукописи действовал, подчиняясь законам случайности, рассчитывая на то, что рукопись сможет расшифровать только настоящий ученый… Каким же должен быть уровень этого ученого, если я, не будучи профаном в науке, не могу разобраться в этом тексте…

Если бы я в самом начале работы над расшифровкой текста не наткнулся на чисто геометрические символы, позволившие мне уяснить кое-что, я бы никогда вообще ничего не смог бы понять.

Он выпустил клубы дыма в открытое окно и пробормотал:

— Ах, если бы только я был богачом и мне не нужно было бы работать воспитателем… Я смог бы всерьез заняться этой

удивительно интересной находкой вместо того, чтобы публиковать убогие статьи, едва обеспечивающие меня деньгами на табак и сигары!

И он громко добавил с тяжелым вздохом:

— Если бы только у меня было достаточно денег!

— И как бы вы тогда поступили?

Робер Фалькон быстро обернулся и увидел неожиданно появившегося в комнате собеседника.

На него внимательно с доброжелательной улыбкой смотрел Квентин Курленд.

— Вы были так заняты, профессор, — сказал он, — что я, несколько раз постучавшись в вашу дверь, не получив ответа. Тогда я слегка толкнул дверь, и она открылась, так как вы забыли запереть ее. Войдя в комнату, я услышал ваше пожелание… Теперь я могу повторить свой вопрос: «Что бы вы сделали, имея достаточное количество денег?»

Фалькон пододвинул к себе карту Англии и ткнул острым концом циркуля в какую-то точку.

— Я бы отправился сюда.

— Но что вы стали бы делать на этом всеми забытом пятачке Оркнейских островов?

— Я бы занялся поисками затерянного мира!

Квентин нахмурился и внимательно посмотрел на профессора, словно сомневался в его здравом рассудке. Потом он перевел взгляд на рукопись:

— Существует ли прямая связь между вашим затерянным миром и странным цилиндром, который попал в наши руки, когда мы находились на островах Силли?

— Я не сомневаюсь в этом.

— А если рукопись — это чья-то шутка?

— Шутка?

— Вам не кажется странным, что цилиндр так удачно попал нам в руки? Можно подумать, что он зачем-то был специально нам подброшен.

— Течение подгоняет все плавающие в море обломки к этому берегу, и здесь нет ничего необычного. Подумайте о коллекции носовых скульптур, которую мы осмотрели незадолго до находки рукописи.

— В то же время к цилиндру не прикрепились ракушки и водоросли, что неизбежно случилось бы, находись он в воде достаточно долго.

Робер Фалькон энергично помотал головой:

— Нет, я уверен, что это подлинная рукопись… Человек, написавший этот документ, хорошо знал, что он делает и зачем. Он не может быть мошенником. Правда, я должен признаться, что мои выводы основываются в значительной степени на инстинкте. Фактов у меня пока мало.

Квентин кивнул, не желая продолжать спор:

— Вы позволите мне внимательно познакомиться с рукописью?

Он долго рассматривал страницы, покрытые непонятными значками, и наконец, сказал голосом, изменившимся от волнения:

— Судя по всему, вы правы, профессор. Я не встретил в тексте рукописи ни одного знакомого мне символа. Но все же нельзя исключать, что эти значки не имеют смысла и кто-то просто придумал их!

— Я нашел несколько знакомых мне значков!

— Значит, вы смогли прочитать текст?

— Очень небольшую часть. Это очень сложный текст. Я могу прочитать большинство символов и определить их значение на современном английском языке. После этого мне нужно было определить смысл их сочетаний. Но в каждом случае я могу столкнуться как с конкретным, так и с абстрактным понятием, и у меня отсутствуют критерии выбора. Правда, для предварительных выводов мне достаточно и того, что я уже расшифровал.

— И что вам удалось понять?

— Прежде всего, я понял, что в рукописи изложены принципы геометрии.

Квентин расхохотался:

— Замечательно! Я же сказал вам, что рукопись может быть шуткой!

— Напротив! Это убедило меня, что текст содержит нечто очень серьезное!

Квентин продолжал улыбаться.

Он не мог не вспомнить о бесконечных часах, проведенных им за скучными опусами Евклида.

— Дело в том, что только математический язык может быть понят всеми цивилизованными людьми. Великий Гаусс был уверен, что только излагая математические понятия, мы сможем найти общий язык с обитателями других планет, если, конечно, они существуют. Но содержание рукописи не ограничивается геометрией.

— Если так, то нам крупно повезло, — пробормотал Квентин.

— За геометрической частью следует текст, смысл отдельных отрывков которого я могу отобразить следующими фразами:

«Я хотел бы наладить общение с человеком, живущим на поверхности планеты…»

«Я очень стар…»

«Великая наука древности…»

«Я нахожусь в затерянном мире…»

«Страшная опасность…»

«Мужество…»

«Разум…»

«Жду с надеждой…»

— И где же автор этого текста ждет вас?

— Это место названо очень отчетливо; мне кажется, что это сделано преднамеренно, чтобы избавить тех, кто отважится предпринять расследование, от длительных изматывающих поисков. В рукописи упоминается остров, точнее, небольшой скалистый островок, расположенный между островами Ве — стра и Роунса в группе Оркнейских островов. Я покопался в географических справочниках, из которых узнал, что островок необитаем и что на нем имеется озерцо, небольшое, но очень глубокое. Именно упоминание об озере подтвердило мне подлинность текста, так как при дальнейшем изучении рукописи я наткнулся на сочетание символов, которые читаются так: «человек — железо — рыба». Я перевел это сочетание термином «скафандр».

— Вы помните, что мы, занимаясь греческим языком, перевели выражение «открытое пространство» как «улица»?

— Вот именно.

— Получается, что тот, кто написал текст, хотел уточнить, что попасть в незнакомый мир можно только использовав водолазный скафандр?

Квентин взъерошил волосы, несколько раз перечитал записи профессора, снова уткнулся в рукопись и, наконец, сказал:

— Мне кажется, что вы правы, доктор… Скажите, в этом году у нас намечаются довольно длинные каникулы?

— Совершенно верно, двенадцать недель.

— Прикинем, что если нам потребуется три дня, чтобы обзавестись снаряжением, и еще три дня, чтобы добраться до вашего острова, то у нас все равно останется достаточно времени, чтобы проникнуть в странный мир и исследовать его.

— При условии, что существует добрый дух, такой, как джинн из истории про лампу Аладина, который выслушает меня и исполнит все мои желания, — рассмеялся Фалькон.

— Вот этот дух! — заявил Квентин. И он бросил на стол чековую книжку.

ГЛАВА II Дверь под водой

Местные рыбаки доставили их к острову, на который они высадились в небольшой бухте.

Жители Оркнейских островов считаются самыми неразговорчивыми на всем свете, но подвозивший их лодочник не замолкал ни на минуту.

Даже рассовывая по карманам щедрую плату, он не переставал сыпать сведениями, которые он считал необходимыми для его пассажиров.

— Вам здесь понравится, вот увидите. Несмотря на неприветливый облик острова, вы найдете здесь ручей с отличной водой и обильную растительность, хотя и преимущественно кустарники. Здесь много пещер, так что вам вряд ли понадобится палатка; вы наверняка найдете удобное укрытие. Только смотрите, чтобы пещера была сухой и не продувалась сквозняками. На берегу всегда можно найти сухой плавник. Пляж на западном берегу просто завален хворостом. На острове много морских птиц, в том числе съедобных. Что касается рыбы, то здесь легко можно прокормить роту солдат, стоит только забросить сеть в один из заливчиков.

Матросы, немного поворчав, выгрузили снаряжение. Они давно привыкли к фантазиям туристов, и на этот раз их немного удивило отсутствие излишеств.

— Опасайтесь морских дракончиков — их укол не только весьма болезненный, но и опасный. Выбрасывайте попавшую в сети мерлузу — она почти несъедобна, а иногда провоцирует цингу. Будьте осторожны с небольшим серым скатом, шип которого пробивает сапог и может вызвать гангрену! Смело используйте в пищу крабов; они кажутся опасными, но у них очень вкусное мясо, к тому же уменьшающее жажду.

Уже забираясь в лодку, шкипер продолжал давать советы.

— Я уже не надеялся, что он когда-нибудь замолкнет, — покачал головой Квентин.

Фалькон улыбнулся в ответ:

— Его уже нет, и нам пора познакомиться с нашим островом.

— Мне кажется, что прежде всего нужно забраться на холм, с которого можно будет осмотреть весь остров.

Закинув на спину рюкзаки, наши путешественники принялись взбираться на скалистый склон. Крутой подъем и жаркое солнце быстро заставили их основательно вспотеть, и они остановились, чтобы отдохнуть.

Вытирая пот со лба, Квентин пробормотал:

— Вряд ли мы сможем поднять на эту гору водолазные скафандры…

— Если мы пройдем по берегу, то наверняка найдем более удобный путь к центральной части острова. Но нам нужно прежде всего обнаружить озеро. А пока немного отдохнем и двинемся дальше.

Через четверть часа они добрались до гребня, с которого открывался прекрасный вид на весь остров. Длиной около двух миль и шириной меньше мили, остров характеризовался сильно изрезанной береговой линией. От большинства небольших пустынных островков Оркнейского архипелага его отличало только присутствие в центре острова гленна[39] — небольшого водоема площадью не больше трех гектаров. Редкая невысокая растительность была приурочена к небольшим узким долинам, дно которых слагала глина, местами сменявшаяся участками гравия. Над прибрежной полосой кружились стаи чаек и чистиков.

Квентин с огорчением сказал:

— Можно подумать, что сюда не ступала нога человека по крайней мере со времен Агриколы…

— Флот которого обогнул Британские острова и открыл Оркнейский архипелаг. Вы хорошо помните историю, Квентин.

Юноша немного покраснел:

— Вы, конечно, шутите, профессор. Я просто просмотрел все материалы об Оркнейских островах, какие только смог найти… Для этого мне пришлось посидеть в библиотеке в Глазго…

— Что еще интересного вам удалось раскопать?

— Я узнал, что многие из островов архипелага всегда оставались необитаемыми, в том числе и этот островок… Когда я смотрю на него, то не могу не подумать, что нужно иметь призвание отшельника, чтобы обосноваться здесь… Мне кажется, что мы, попав сюда, выпали из нормального течения времени… Вам не кажется, что мы выбрали неправильный путь? И что мы действительно сможем обнаружить здесь что-нибудь интересное… Любое открытие на этом пустынном клочке земли сейчас кажется мне маловероятным… Что касается тайны… Ожидать встречу с тайной здесь?

— Никто не знает, что мы можем обнаружить… Разумеется, если я правильно понял рукопись.

Они молча спустились к лежавшему в низине гленну по пологому, заросшему травой склону, усеянному отдельными каменными глыбами. На середине склона они обогнули рощицу карликовых берез, окруженных кустами орешника и можжевельника. Здесь из-под морены вытекал небольшой ручей, преградивший им путь. После поляны, заросшей папоротником, ручей впадал в гленн, образуя водопад высотой в пару метров.

— Профессор, это замечательное место для нашего лагеря! — воскликнул юноша. — Здесь у нас будет даже душ!

— На первый взгляд идея неплохая. Кроме воды здесь есть хворост для костра и сухой папоротник, корни которого горят лучше, чем каменный уголь…

— И в нескольких шагах от нас находится интересующий нас гленн!

— Нужно посмотреть, не найдется ли поблизости пещеры, которая послужит нам укрытием в случае непогоды.

— Пещера… Давайте не будем терять время! Мне очень хочется скорее нырнуть в этот странный водоем! Из-за поисков пещеры сегодня мы не сможем заняться самым важным делом!

— Не торопитесь! Нам нужно сначала обустроить лагерь, перенести сюда с пляжа все оборудование и разобрать его…

— На это уйдет совсем немного времени. Я заметил, что в стороне от этого места крутой и высокий гребень, на который мы с таким трудом вскарабкались, заметно понижается, и хотя дорога через эту низину и будет на половину мили длиннее, но зато груз мы сможем перетащить без особого труда.

— … Кроме того, нам нужно осмотреть островок — возможно, мы обнаружим что-нибудь важное для нашего исследования… Только после этого мы приступим к подводным работам.

Квентин вздохнул. Будь его воля — он немедленно нырнул бы в зеленоватые воды гленна… Он воображал затонувший город, колонны фантастических храмов, статуи странных богов…

Путешественники сложили рюкзаки возле водопада. Потом Фалькон подошел к озеру, зачерпнул немного воды и попробовал ее на вкус.

— Я так и думал, что она будет соленой. Гленн явно сообщается с морем. Интересно, происходит ли просачивание морской воды через толщу горных пород или существует более или менее широкий подземный канал, по которому в озеро поступает морская вода?

Фалькон решил обойти вокруг гленна, приказав своему юному помощнику осмотреть окрестности. Он должен был удостовериться, что здесь отсутствуют следы какой-либо человеческой деятельности.

На обход озера и осмотр окрестностей ушло часа два, и ничего интересного при этом профессор и его помощник не обнаружили. Они заметили несколько пещер, таких узких и низких, что они не годились для жилья, хотя и могли послужить убежищем для небольших животных или складом для оборудования.

— Что вы решили, профессор? Мы устроим лагерь здесь?

— Да, конечно. А наше снаряжение мы сложим в ближайшей пещере.

Потребовалось несколько походов, чтобы перенести в лагерь коробки с консервами, скафандры и надувную лодку; потом они быстро установили палатки. Закончив работу, Квентин забрался под водопад, чтобы смыть пыль и пот, а Фалькон занялся приготовлением ужина.

Расправившись с гороховым пюре на сале, они завершили ужин шотландским сыром и кексом.

Чайник, установленный над огнем на плоских камнях, уютно мурлыкал. Ночной ветер, проносившийся над кустами, заставлял вибрировать тонкие ветки, словно струны арфы. От зарослей папоротника доносился приятный аромат сухих трав.

Фалькон задумчиво дымил трубкой, пододвинувшись к огню. Квентин ополоснул чайник и заварил чай. Потом он налил профессору большую кружку.

— Вас что-то беспокоит, профессор?

— Нет, Квентин. Я продолжаю размышлять над странной рукописью. И пытаюсь предположить, что мы можем обнаружить в карстовом озере. Мне кажется, что если наши исследования не приведут ни к чему, это будет самым сильным разочарованием в моей жизни.

— Я тоже так думаю… Но, кстати, почему вы приобрели именно такие скафандры? — И он указал на водолазные костюмы, сложенные под навесом скалы. — Мне кажется, что автономные скафандры, изобретенные Кусто, лучше подошли бы для нас. Я нырял в таком костюме в Средиземном море и могу сказать, что он очень удобный и легкий… Мы могли бы быстро исследовать дно гленна. В таких костюмах можно опускаться достаточно глубоко, и мне кажется, что они более практичны.

— Вы ныряли в теплых водах Средиземного моря. Здесь же воды имеют гораздо более низкую температуру. Как известно, вода хорошо проводит тепло и быстро поглощает калории из тела ныряльщика. Поэтому ныряльщик без костюма быстро охлаждается в здешних водах.

Известен случай, когда Филипп Тайе, друг Кусто, нырял в воде температурой одиннадцать градусов. Выйдя на берег, он потерял сознание и был спасен только благодаря тому, что его отогрел пес, закрывший его своим телом. Но даже после этого врачи с трудом восстановили циркуляцию крови в его конечностях. Здесь же, в этом карстовом колодце, вода наверняка окажется еще более холодной.

— А если натереть кожу жиром? Помните историю с пересечением вплавь Ла-Манша?

— Жир быстро смывается с тела. Для сохранения тепла следовало бы впрыскивать жир под кожу… Толстый слой подкожного жира спасает от холодной воды китов, тюленей, морских львов… Дюма изобрел костюм из пористой резины, но он тоже спасает от охлаждения не дольше, чем пятнадцать — двадцать минут. Гораздо ближе к идеальному костюм, разработанный Марселем Ишаком, но он используется только военными подводными пловцами. Что касается наших скафандров, то мы можем надеть под них толстые свитеры, что позволит нам находиться в воде достаточно долго… Кстати, они достались мне очень дешево.

— Вы становитесь шотландцем, профессор!

Фалькон улыбнулся, вытряхивая пепел из погасшей трубки.

— Тем не менее я родился в Корнуолле… Ладно, нам пора на боковую. Завтра будет трудный день. Нам придется внимательно осмотреть остров. Имейте в виду, что нужно будет обращать внимание на любой камень правильной формы, на царапины на плоской поверхности скалы. Все это должно привлекать ваше внимание подобно тому, как зеркало привлекает жаворонка.

Исследование равнинной части острова не отняло много времени. На почве, среди высохшей на солнце травы, торчали небольшие камни. Покрытые белыми пятнами птичьего помета, изъеденные ветрами и дождями, они не скрывали никаких тайн.

Молодые люди спустились на узкую полоску пляжа, у которого море раскачивало полосу белой пены. На бурых водорослях валялись куски дерева, следы каких-то прошлых катастроф.

Внимательный Квентин подобрал среди галек несколько кусков странного бурого вещества, размером с кулак.

— Посмотрите, доктор, что это?

Фалькон взял из рук Квентина бурые куски вещества, немного похожего на воск.

— Может быть, это куски торфа, выброшенные морем на берег? — предположил Квентин.

Фалькон покачал головой:

— Нет, это не торф; скорее, вещество похоже на комья сырой земли.

Он раскрошил пальцами один из комьев и показал Квентину небольшой предмет, похожий на птичий клюв.

— Это клюв кальмара, которыми питаются кашалоты. И я уверен, что это бурое вещество имеет животное происхождение. Знаешь, Квентин, оно стоит примерно восемь долларов за унцию.

— Не может быть! Эта штука больше всего походит на высохший коровий навоз!

— Это серая амбра, вещество, высоко ценящееся в парфюмерии как закрепитель запаха… Так или иначе, но мы можем не сомневаться, что никто не высаживался на остров в течение многих лет, за которые здесь накопилось около ста фунтов амбры. Не сомневаюсь, что ни один рыбак Киркуолла не упустил бы такую неожиданно свалившуюся на него удачу.

— Я постараюсь собрать амбру, она нам пригодится…

— Здесь ее много, это настоящее сокровище, Квентин.

— Но я искал здесь нечто совсем другое, — пробормотал юноша.

Тем не менее он долго обходил побережье, и вечером в лагере образовалась груда амбры весом не менее ста килограммов.

— Здесь амбры на 25 тысяч долларов! — оценил Фалькон результаты работы Квентина. — Мы наполним амброй пустые ящики и сложим их в одном из гротов… Представляю физиономию капитана, когда мы начнем грузить на судно ящики с веществом, похожим на коровий навоз…

— Вы не думаете, профессор, что в рукописи говорилось об этом сокровище? Если так, то я, признаюсь, буду сильно огорчен…

— Нет, Квентин, я не встретил в рукописи никаких упоминаний об амбре. Секрет, который ждет раскрытия, явно имеет другой характер. Но пока это наше единственное открытие.

— Вы расстроены этой находкой?

— Вообще-то да, хотя мы заработали приличную сумму… Он пожал плечами.

***

Вечером, когда Квентин уже спал, Фалькон засиделся у погасшего костра. Закурив трубку с помощью уголька, он подошел к гленну.

Столкнув ногой камешек в воду, он подумал: «Всего три гектара поверхности водоема… Сущий пустяк, но для погрузившегося в воду ныряльщика возникнет гигантское пространство для исследования…»

Он вздрогнул, когда на него налетел порыв холодного ветра.

Глядя на мелкую рябь на воде, он еще долго думал о завтрашнем дне.

— Автор рукописи многое предвидел, — пробормотал он. — Если он знал, что спуск под воду недоступен из-за глубины, превышающей возможности обычного водолазного снаряжения, он обязательно указал бы способ… Наши скафандры, оборудование фирмы «Харлей» в Глазго, позволяют спуститься не более чем на тридцать метров… Следовательно, мы можем погружаться только там, где дно находится на доступной для нас глубине. Я начинаю сомневаться в успехе нашего предприятия. Похоже, что на островке никогда никто не жил… Конечно, находка амбры обогатила нас, но я с радостью отдал все деньги, если бы это позволило мне разгадать тайну рукописи…

***

Подвернув панталоны, Фалькон и Квентин загрузили в лодку буйки, бухты веревки, свинцовые грузила. Мелкая рябь на поверхности гленна рассеивала солнечные лучи на тысячи слепящих глаза отблесков.

Перед тем как сесть на весла, Фалькон сбросил свитер и рубашку, посоветовав Квентину последовать его примеру. Высоко поднявшееся солнце обжигало голые плечи.

Квентин спросил:

— Вы хотите, чтобы мы вернулись в город загоревшими?

— Дело не в этом. Наша лодчонка не очень устойчиво держится на воде. Если мы перевернемся, то нам лучше заранее избавиться от лишней одежды.

— Тогда нам нужно было надеть костюмы для купанья!

— У этих костюмов нет карманов. Между прочим, не оставляйте свой свитер на берегу — вечером станет гораздо прохладнее, и в это время года легко можно простудиться.

Отплыв от берега на пару десятков метров, они остановились. Фалькон привязал к веревке свинцовый груз и передал ее конец Квентину.

— Отпускайте веревку медленно; если она быстро заскользит в ваших руках, вы можете обжечь ладони.

Груз ушел под воду, веревка начала медленно разматываться. Квентин принялся считать узлы, завязанные на веревке через каждые десять метров. Когда он стравил метров пятьдесят, Фалькон забеспокоился:

— Мы не можем спуститься на такую глубину с нашим снаряжением… Квентин, вы уверены, что груз давно не оказался на дне? Проверьте натяжение троса!

Вместо ответа юноша встал, подняв над головой веревку, натянутую, словно струна. После этого веревка продолжала разматываться, пока груз не лег на дно на глубине в сто двадцать метров.

Фалькон помрачнел.

— Берега гленна уходят на глубину почти вертикально — это настоящий колодец. И это очень плохо для нас!

— Вот видите, доктор, я был прав, когда говорил, что нам стоило обзавестись автономными скафандрами!

— Нужно продолжить замеры глубин. Не может быть, чтобы везде дно находилось на такой глубине! Иначе нам придется все бросить и возвращаться домой!

— Доктор, не теряйте надежды! Если мы ничего не найдем, я разожгу костер, чтобы привлечь какого-нибудь рыбака, мы отправимся в Глазго, и на деньги, полученные за амбру, мы приобретем самое современное, самое совершенное снаряжение.

Фалькон попытался улыбнуться, но его улыбка оказалась весьма кислой. Он понимал, что Квентин просто заставляет себя шутить.

Они продолжали замерять глубину весь день. Повсюду глубина колебалась от ста до ста двадцати метров, а в центре гленна их лот вообще не смог достичь дна, так как у них кончилась веревка.

Когда они вечером вернулись в лагерь, Квентин выглядел крайне разочарованным.

— Доктор, я думаю, что у этого колодца вообще нет дна. Даже с самым совершенным снаряжением мы все равно ничего не узнаем.

— Неужели вы утратили надежду, Квентин?

Юноша не смог сдержать отчаяния:

— Да, доктор, я не хочу предполагать, что в рукописи изложены сказки. Но мне кажется, что вещи, доступные человеку в прошлом, стали недоступными для человека нашего времени.

Фалькон понял, что Квентин говорит не то, что думает. В какой-то степени он даже мог согласиться с ним. Но он все же расшифровал часть текста рукописи и был уверен, что манускрипт не похож на мистификацию. И он постарался подбодрить своего спутника:

— Мужайтесь, Квентин, мы находимся всего лишь в начале пути. Мы изучили только небольшую часть гленна, а водоемам этого типа обычно свойственна большая глубина. Чтобы найти мелкое место, нам потребуется время и много терпения.

— Мы найдем его, доктор, обязательно найдем…

***

Фалькон разжег костер, и Квентин поставил чайник на огонь.

Наклонившись над костром, он поморщился:

— У меня ломит поясницу… Весь день я то наклонялся, то выпрямлялся… Скажите, профессор, вы действительно надеетесь, что мы отыщем мелкое место? Вот уже три дня, как мы замеряем глубину, и пока ничего не обнаружили…

— Спокойней, дружище, наберитесь терпения! В конце концов, даже не обнаружив ничего интересного, мы можем сказать, что хорошо отдохнули на этом островке!

— Это так, но мы не должны забывать про нашу кладовку… У нас не так много продовольствия. Мало надежды у нас и на рыбную ловлю. Я занялся рыбалкой сегодня утром и почти ничего не поймал. К тому же какой-то хитрый корморан, настоящий разбойник, стащил мой жалкий улов. Похоже, у него где-то поблизости есть гнездо.

— Ладно, давайте оставим эти мрачные мысли, нужно выспаться. Завтра у нас будет трудный день, так как нам нужно серьезно взяться за исследование тленна.

Внезапно их внимание привлек корморан, тот самый, о котором говорил Квентин.

Птица, великолепный пловец и ныряльщик, давно сидела над водой на выступе скалы, пристально всматриваясь в темные глубины и не обращая внимания на Квентина, обвинявшего его в пиратстве. Неожиданно он взлетел со своего насеста, описал дугу над поверхностью озера и стрелой вонзился в воду.

Через несколько секунд он появился на поверхности, держа в клюве большую рыбину, и устремился к берегу.

Доктор Фалькон задумчиво произнес:

— По-моему, это атлантический окунь, живущий среди подводных скал, откуда он выходит только во время шторма или в сумерки. Корморан явно не мог нырнуть на сто метров, так что свою добычу он схватил близко к поверхности. Я уверен, что в некоторых местах озеро имеет небольшую глубину.

Рано утром они подплыли на лодке к тому месту, где нырял корморан, и через несколько забросов лота обнаружили небольшой выступ дна, своего рода подводное плато на глубине всего двенадцати метров.

Исследователи достали из груды снаряжения водолазные костюмы независимого типа; это были скафандры, в которые воздух поступал из баллонов, помещавшихся на спине ныряльщика. Перед тем как надеть их, они облачились в теплую одежду — подержанные фланелевые панталоны и толстые свитеры с высоким воротником.

— Мы стали похожи на апашей, классических уличных хулиганов! — рассмеялся Квентин.

— Не забывайте, что вода в гленне очень холодная, тем более в нижних слоях, которые не прогреваются солнцем. А для защиты ног от холода нам придется использовать толстые носки, которые обычно натягивают под лыжные ботинки.

Облачаясь в резиновый комбинезон и ботинки со свинцовыми подошвами и надевая на спину баллоны со сжатым воздухом, Фалькон в последний раз проверял оборудование, не обращая внимания на подпрыгивавшего от нетерпения Квентина. Последней деталью костюма ныряльщиков были шлемы со стеклянными иллюминаторами. Перед тем как надеть их, Фалькон дал последние советы:

— Находясь под водой, не отходите от меня дальше, чем на четыре-пять шагов, чтобы не повредить соединяющий нас телефонный шнур. Дышите глубоко и медленно. Не забывайте, что воздух, подающийся вам, находится под давлением и поступает к вам, находясь в равновесии с окружающей вас водой. Поднимаясь на поверхность, делайте это медленно, с остановками, иначе рискуете пострадать от кессонной болезни.

Они спустились на дно с помощью дополнительного свинцового груза на веревке, с помощью которой груз можно было поднять на поверхность для следующего погружения.

— Все в порядке?

Квентин вздрогнул, когда в его голове прозвучал голос Фалькона.

— Могло быть и лучше. Я чувствую сильную боль в ушах.

— У вас закупорена евстахиева труба. Постарайтесь сглотнуть слюну, чтобы открыть проход для воздуха. Боль должна пройти. Если с первого раза улучшение не наступит, повторите процедуру.

— Спасибо, я чувствую себя лучше… Смотрите! Это же ступеньки!

Солнечные лучи проникали до самого дна через толщу спокойной воды. Царившее на глубине зеленоватое освещение позволяло отчетливо видеть окружавший ныряльщиков мир тишины. Перед их шлемами промчались темные тени — это были небольшие рыбешки, напуганные вторжением чужаков.

Квентин чувствовал себя необычно легким, освобожденным от веса тела и водолазного снаряжения. Даже свинцовые подошвы, как показалось ему, потеряли свой вес. Но его движения были медленными и неловкими, словно у больного, долго пролежавшего в постели. Он понимал, что все дело в его рефлексах, с трудом приспосабливающихся к необычным условиям незнакомой среды.

Он снова обратился к Фалькону:

— Профессор, посмотрите! Здесь лестница!

Тем не менее ступеньки не были похожи на творение рук человека. Они больше всего походили на естественные уступы, которые часто встречаются в миоценовых базальтах или в больших глыбах по соседству с вулканами.

Фалькон сообщил об этом своему спутнику, но все же с удовольствием воспользовался ступеньками, независимо от их происхождения позволявшими с удобством спускаться по ним все глубже и глубже.

Водолазы, тяжелые и неловкие, медленно погружались все ниже и ниже по уходящей в неизвестность лестнице. Фалькон осторожно проверял ступеньки перед собой металлическим стержнем, захваченным им с лодки в качестве трости.

Становилось все темнее и темнее. Квентину показалось, что баллоны у него на спине заметно потяжелели. Он почувствовал, что давление воды все сильнее наваливалось на его плечи. Его обнаженные запястья сжимались, словно захваченные в тиски.

— Старайтесь дышать медленнее, — услышал он голос Фалькона.

Они очутились в узкой щели, напоминавшей лестничную клетку, вырезанную в уходящей вниз отвесной скале.

— Скажите, доктор, эту лестницу можно считать природным образованием?

— Вряд ли. Но я не понимаю, каким образом эти ступеньки удалось вырубить в такой прочной породе? Ладно, сейчас это не имеет значения, нам нужно спуститься ниже…

Щель в скале погрузилась в густую тень. Им показалось, что тусклый диск солнца у них над головой резко переместился и зеленые лучи заметались в толще воды. Фалькон включил небольшой прожектор, закрепленный на его шлеме. Бросив взгляд на манометр, он увидел, что стрелка приблизилась вплотную к опасной черте. Продолжение спуска становилось смертельно опасным.

— Стоп! — скомандовал он.

Лестница продолжала спускаться в таинственную темноту, но они уже достигли предела глубины для их снаряжения.

— Как вы себя чувствуете, Квентин? — спросил Фалькон. Квентину показалось, что голос профессора долетел к нему издалека, словно преодолев ватную стену. Разобрать слова, заглушаемые громким шипением, удавалось с трудом.

— Я чувствую сильный жар, — пожаловался Квентин.

Фалькон посмотрел на термометр. Он показывал температуру воды около шести градусов выше нуля, и стрелка продолжала медленно ползти к точке замерзания. Профессор знал, что температура воды в гленнах может быть очень низкой, но его встревожило ощущение сильного тепла, испытываемое Квентином.

— Возможно, это связано с повышенным давлением, — пробормотал он. — Внешнее давление заставляет сердце работать с повышенной частотой. Наверно, нам придется прекратить спуск…

Не успел он принять решение, как почувствовал сильнейший толчок, едва не сбивший его с ног. Стрелка манометра резко сместилась и теперь показывала давление в одну атмосферу.

Из глубины вырвался громадный воздушный пузырь, охвативший водолазов полупрозрачной молочно-белой сферой. Обычный вес мгновенно вернулся как к баллонам у них за спиной, так и к свинцовым подошвам у водолазных сапог. Они снова почувствовали себя каторжниками с чугунными ядрами на ногах.

— Ничего не понимаю! — воскликнул Фалькон. — Это какая-то чертовщина, но я уверен, что давление снаружи уменьшилось, и нам теперь ничто не угрожает!

Они продолжили спуск по лестнице, передвигаясь с большим трудом, так как вес их снаряжения не компенсировался гидростатическим давлением. Воздушный шар, послушно сопровождавший их, принял странную форму: он казался больше около Фалькона и немного меньше около Квентина. Темнота вокруг них продолжала сгущаться. Периодически они ощущали толчки, когда мимо них проносились поднимавшиеся из бездны громадные воздушные пузыри.

— Вам не кажется, что внизу сидит некто, развлекающийся пусканием мыльных пузырей?

Фалькон не улыбнулся в ответ на шутку Квентина, так как сам только что подумал об этом.

Непрерывно поднимавшиеся пузыри, такие же большие, как и тот, что захватил ныряльщиков, иногда касались первого пузыря, и каждое такое касание приводило к замене прежнего пузыря новым.

Фалькон подумал, что вода гленна должна была буквально кипеть на поверхности, тогда как они спускались вниз, словно помещенные в непрерывно подстраивающуюся снизу цепочку воздушных пузырей.

— Скоро мы все узнаем, — успокоил он не столько Квентина, сколько самого себя. — Я вижу последнюю ступеньку лестницы.

Воздушный пузырь, защищавший ныряльщиков, внезапно врезался в скопище таких же пузырей, слился с ними в один громадный шар и покинул Фалькона и Квентина в воздушной полости, окруженной грозными черными стенами.

«Если эта сфера лопнет, мы мгновенно погибнем, — подумал Фалькон. — Чудовищное давление на этой глубине расплющит нас и размажет по дну, словно овсянку по тарелке».

— Похоже, что мы прибыли к месту назначения, — оценил ситуацию Квентин.

— Странно, но поток воздушных пузырей прекратился, — заметил профессор.

Он щелкнул выключателем, и прожектор на его шлеме бросил на окружавшую их водяную стену конус яркого света.

— Великие боги! — воскликнул Квентин. — Скорее, профессор, пните меня ногой или постучите по моей голове своей тросточкой, чтобы я понял, что это не сон и не бред!

Пнуть коллегу ногой? Фалькон с трудом мог оторвать ногу от твердого дна. Но удар палки заставил зазвенеть шлем Квентина, словно колокол.

— Ну, как! Вы очнулись?

— Нет, мне это не удается… Какая мешанина красок! Но в этом случае…

— Да, мой друг, это нечто невероятное!

Дрожащей рукой Фалькон поднял металлическую трость и постучал по стене, покрытой засохшими водорослями.

— Как странно! — пробормотал Фалькон. — Это обычные зеленые водоросли, которые не могут расти на такой глубине. Растениям, синтезирующим хлорофилл, необходим солнечный свет…

Но зеленый цвет водорослей оказался не самым удивительным из того, что увидели ныряльщики.

— Великие боги! — воскликнул Фалькон. — В рукописи была чистая правда!

В стене перед ними они увидели дверь.

ГЛАВА III Восьмой иллюминатор

Да, это была дверь, но какая!

Огромный иллюминатор с отсутствующим сегментом в основании, с мощной металлической окантовкой… Сухие водоросли, рачки-балянусы, множество ракушек и известковых червей покрывали стекло, делая его контуры неразличимыми на фоне окружающей стены. В средней части диска виднелось небольшое окошко, закрытое металлической шторкой.

Преодолев первоначальную растерянность, Фалькон постучал по диску тростью, словно рассчитывая на отклик.

Диск ответил.

Корка из раковин зашевелилась, вздулась и потрескалась.

Шторка скользнула в сторону, открыв прямоугольное стекло, на мгновение осветившееся вспыхнувшим за ним оранжевым светом.

— Что за фантасмагория, — прошептал Фалькон. — Не могу поверить своим глазам…

Через мгновение они почувствовали толчок в спину; что-то происходило со стенкой, отделявшей их от воды. Она вздулась, словно сопротивляясь давлению окружающей водной толщи. Ныряльщики почувствовали обрушившуюся на них тяжесть и едва успели подумать, что если оболочка воздуш — ного пузыря уступит внешнему давлению, хлынувшая на них вода мгновенно раздавит их, как послышался странный неясный гул.

— Иллюминатор открывается! — воскликнул Квентин.

Мощный толчок швырнул их на металлический диск, с которого посыпались ракушки.

Случившее затем промелькнуло так быстро, что они осознали происходящее только через несколько секунд, когда все закончилось. Они кувырком влетели в темное помещение, стукнувшись шлемами, и их захлестнул водоворот молочно — белой воды.

Прозвучал гигантский орган, и звуковые волны встряхнули Фалькона и Квентина, словно ветер деревья во время бури.

У Фалькона появились первые догадки.

Сейчас они находились в небольшой камере, сначала заполнившейся водой, попавшей в нее вместе с ныряльщиками, но теперь вода быстро понижалась под шум работающих насосов.

Посветив на потолок, Фалькон увидел только вращающиеся спирали бурого тумана. Уровень воды быстро спадал, и скоро их шлемы показались из-под кипящей воды, с плеском бившейся о металлические стенки камеры. Они снова почувствовали тяжесть баллонов на спине; скоро вода спустилась ниже коленей, потом исчезла с громким бормотанием, отдавшимся эхом в наушниках шлемов.

— Воды нет! — воскликнул Фалькон, хотя на полу камеры еще виднелись небольшие лужи. Камера по размерам соответствовала небольшой комнате; выход из нее, как им показалось, отсутствовал.

Снова послышался гул, сопровождавшийся вибрацией пола, и в одной из стен появился иллюминатор, за которым они увидели просторный зал с электрическим освещением, ослепившим наших исследователей, глаза которых привыкли к полумраку.

Ошеломленные путешественники замерли перед стеной, на которой вспыхнула белым светом круглая стеклянная панель, очевидно, своего рода экран, по которому побежали неясные тени, быстро оформившиеся в печатные буквы.

Появилась написанная невидимой рукой фраза: «Снимите скафандры».

Помогая друг другу, Фалькон и Квентин сняли скафандры словно раки, меняющие панцирь.

Квентин покривился:

— Как бы нам не простудиться…

Оставшиеся на полу лужи вполне могли промочить им носки, но голова Фалькона была занята другими мыслями. Он машинально отметил, что в камере было не жарко, но и не холодно, примерно около двадцати градусов. Очевидно, воздух здесь нагревался автоматически. К тому же он был удивительно свежим и чистым, с легким привкусом озона.

— Искусственная атмосфера! — громко сказал профессор. По экрану снова побежали буквы, сложившиеся в очередную фразу: «Следуйте за загорающимися лампочками».

Профессор и студент, не колеблясь, перешагнули порог. Квентин, обративший внимание на толщину металлической стенки, присвистнул:

— По толщине эта стенка соответствует по меньшей мере броневой плите броненосца! В ней будет добрых четыре дюйма, или не меньше десяти сантиметров!

Они очутились в круглом помещении диаметром метров в десять, с потолком в виде купола. Влево уходил коридор с дружно вспыхнувшими лампочками. Под ногами совершенно сухая почва была покрыта мелким щебнем.

— Значит, жребий брошен, — пробормотал Фалькон. Жестом он показал Квентину, чтобы тот следовал за ним.

Через несколько шагов профессор остановился; наклонившись, он зачерпнул ладонью немного черных камней. Внимательно рассмотрев их, он высыпал их на землю и отряхнул руки.

— Похоже, что это щебенка базальта, — пробормотал он.

— Пусть это будет базальт, но эта щебенка очень успешно рвет мои носки! — проворчал Квентин. — Нам нужно было захватить с собой шлепанцы. Как замечательно мы будем выглядеть в дырявых носках, когда встретимся с хозяевами…

— Конечно, если мы должны предстать перед прекрасной сиреной или хотя бы перед подводной принцессой, ее стража немедленно с возмущением вышвырнет нас вон. Окажись мы в таком виде у церковного порога, нам подали бы милостыню даже шотландцы.

Они медленно шли по бесконечному коридору с многочисленными поворотами. Выглядел этот коридор весьма заурядно. Если бы на земле лежали рельсы, он ничем не отличался бы от обычного железнодорожного туннеля. Стены, облицованные металлическими панелями, расположенные через правильные промежутки на потолке довольно тусклые лампочки…

Фалькон остановился, чтобы рассмотреть их. Оказалось, что это не привычные нам стеклянные колбы с раскаленными волосками внутри, а короткие стержни из материала, похожего на хрусталь, излучавшие мягкий свет. Квентин, взобравшись к нему на плечи, потрогал светящийся стержень и с удивлением отметил, что он оказался совсем холодным.

— Холодный свет, — отметил Фалькон. — Здешние хозяева в техническом отношении заметно обогнали нас.

Дальше Фалькон и Квентин стали продвигаться более бодрыми шагами, так как бесконечность туннеля начала немного беспокоить их. Если не считать освещения, они очутились в довольно банальном месте. Но за очередным поворотом их ожидал неожиданный сюрприз.

Они очутились в большом круглом зале, размеры которого превосходили любые ожидания — его диаметр явно превышал пару сотен метров. Идеально ровные стены смыкались куполом высоко над головой. Нал самой землей по стенам тянулся ряд закрытых ставнями больших иллюминаторов в массивной металлической окантовке. К центру купола была подвешена конструкция, снабженная сильным прожектором, и вырывавшийся из него оранжевый пучок света медленно перемещался от одного иллюминатора к другому.

Вскоре луч света остановился на одном из иллюминаторов, и закрывавшая его металлическая панель скользнула вбок, словно входной люк подводной лодки. Путешественники услышали громкий крик, полный отчаяния.

Ниже следует дневник, текст которого был написан рукой Робера Фалькона и отредактирован Квентином Курландом.

Дневник Робера Фалькона

Ставень отошел в сторону, и мы увидели… кабинет. Да, обычный кабинет с подержанной мебелью, выглядевшей довольно древней и явно незнакомой с требованиями современного комфорта. Мы с Квентином с трудом удержались от смеха!

Еще бы! Нам пришлось нырять на невероятную глубину в загадочный гленн, обнаружить на дне непонятное сооружение со странным освещением и фантастическими устройствами — и все это для того, чтобы очутиться в кабинете провинциального нотариуса?

Войдя в кабинет, мы увидели кожаное кресло, стулья с сиденьем из репса и книжный шкаф, забитый книгами.

Не могу не сказать, как меня удивили эти книги! Это были сборники сказок! Да, сказок для детей! Здесь были почти все известные мне сказки, начиная с Шарля Перро и мадам д’Онуа и кончая сказками братьев Гримм! Я увидел также «Алису в стране чудес» и «Книгу чудес» Натаниэля Готорна! Мы принялись перелистывать книги, наслаждаясь великолепными иллюстрациями. Многие книги оказались поврежденными, словно они побывали в воде. Любопытно, что все книги были напечатаны до 1880 года.

Эта библиотека тоже вызвала у нас улыбку.

Занявшись книгами, мы позабыли, что нас только что напугал крик ужаса. Кто же мог кричать в этом пустом кабинете?

Мы безрезультатно осмотрели довольно просторное помещение. Квентин даже заглянул под ковер, вернее, под шкуру белого медведя, лежавшую возле стены. Он заметил, что шкура была плохо обработана; она явно побывала в неопытных руках. Постучав по плитам металлического пола, он сделал вывод, что под полом нет пустого пространства. Впрочем, это могло означать и то, что пол был таким же толстым, как и стены подводного замка.

Обнаружив хорошо замаскированный шкаф, Квентин нашел в нем устройство, напоминавшее криптограф с обычной клавиатурой. Мы решили, что именно с ее помощью кто-то посылал нам из этой комнаты фразы, появившиеся на светящемся экране.

— Кто же мог отправить нам послания? — задумчиво проговорил Квентин. И тут же ответил самому себе:

— Может быть, тот, кто кричал перед тем, как мы вошли в эту комнату?

Мы обменялись вопросительными взглядами.

— Что же мог означать этот призыв о помощи?

Мы прекратили поиски, перевернув в этой конторе все, что только можно было перевернуть.

Все ящики письменного стола оказались пустыми, и только в одном мы нашли множество небольших коричневых плиток или таблеток с очень приятным запахом.

Принюхавшись к одной из таблеток, я попробовал лизнуть ее. Она оказалась недурной на вкус. Мне давно хотелось есть, а поэтому я, махнув рукой на возможные неприятности, сжевал всю плитку. Как оказалось, она была достаточно питательной и, судя по всему, заменяла не только еду, но и питье. Убедившись, что мой эксперимент доказал безопасность подобной еды, Квентин мгновенно проглотил одну таблетку.

— В этом ящике сотни таких плиток, — сказал Квентин. — Если одной плитки хватает на день, то здесь запасов еды нам хватит на несколько лет! И вам не понадобится жаркое из вашего спутника…

Я сказал, что нам стоило бы отдохнуть. Поскольку постелей в кабинете не было, нам пришлось улечься на полу. К счастью, ковер оказался достаточно мягким. Усевшийся на ковре Квентин стянул с ноги носок и показал его мне. Носок представлял собой одну большую дыру — прогулка по щебенке давала себя знать.

Квентин с отвращением отбросил носок в сторону.

— Ни одна подыхающая от голода моль не расправилась бы так свирепо с моими носками… Моя бабушка была права, когда говорила, что мне самое место в банде босоногих хулиганов.

Я тоже, судя по носкам, мог стать членом такой банды.

Улегшись на ковре, я увидел, что Квентин снял свитер и рубашку, аккуратно свернул их и подложил себе под голову вместо подушки.

— Вам будет холодно, — сказал я Квентину.

— Холодно? Вы шутите, профессор! Сейчас здесь не меньше двадцати пяти градусов! И вы же сами учили нас: «Если вы ложитесь спать, никогда не оставляйте на себе дневную одежду!»

У меня не было желания продолжать дискуссию. Я не был голоден, но чувствовал сильную усталость. Закрыв глаза, я моментально уснул.

Проснувшись, я разбудил блаженно сопевшего рядом со мной Квентина. Проснувшись, он завязал рукава свитера на шее, взъерошил пятерней шевелюру и пожалел, что не взял с собой расческу. Я посоветовал ему надеть на себя всю одеж — ДУ-

— Вы надеетесь, что нас посетят хозяева? — спросил Квентин. — Я не уверен в этом. Поэтому не покушайтесь на мою свободу. Я всегда мечтал жить подобно цыганам или жителям Таити. Я чувствую, что очутился в обстановке, которая полностью устраивает меня.

Я пожал плечами. Значит, Квентин хотел жить, словно бродячая собачонка? Ради бога! Он никогда не выглядел типичным англичанином. Конечно, в коллеже дисциплина заставляла его вести себя в соответствии с нормой, но здесь он вполне может стать цыганом…

В помещении за время нашего сна ничего не изменилось. Лампы продолжали светить, и через распахнутый иллюминатор, заменявший входную дверь, мы видели, что свет в коридоре стал оранжевым и его лучи продолжали обегать по кругу просторный зал с металлическими стенами.

Я перебрал в уме все, что случилось с нами: мир, в котором мы очутились, находится на дне гленна; в большой круглый зал мы попали по извилистому коридору, а из зала нас провели в пустой кабинет допотопного вила. Здесь мы перекусили съедобными плитками, заменившими нам роскошный ужин…

В этот момент Квентин заорал, явно развлекаясь:

— Есть тут кто-нибудь? Эй, откликнитесь!

Но он едва не надорвал себе глотку, сильно повредив голосовые связки и почти потеряв способность говорить.

Я безуспешно пытался понять закономерность перемещения оранжевого прожектора, висевшего на тросе высоко над полом в центре зала. Конечно, я не мог добраться до него, так как высота зала составляла около сотни футов.

Меня интересовал и металл, черными матовыми плитами которого были облицованы стены зала. На первый взгляд он казался железом, но явно был гораздо более твердым, так как стальной нож не мог оставить на нем царапину. Квентин попытался поцарапать его алмазом на своем перстне, но даже этот самый твердый в природе минерал не оставил на загадочном металле царапины… Еще одна загадка окружавшего нас мира.

Стены зала явно были из другого материала по сравнению со стенами кабинета, в котором мы побывали; отличались они также и от стен туннеля, по которому мы только что прошли. Меня также удивило, что отдельные плиты соединялись друг с другом без видимых швов.

Любопытными мне показались и лампы в кабинете. Это не были светящиеся хрустальные стержни, как в туннеле. Они выглядели трубками, заполненными светящимся газом. Внешне они походили скорее на наши неоновые трубки, но на ощупь казались гораздо более горячими. Квентин даже высказал предположение, что они предназначены не только для освещения, но и для согревания воздуха в помещениях. Интенсивность свечения трубок плавно менялась, постоянно оставаясь приятной для глаз.

Воздух здесь кажется свежим, и я не уловил в нем никаких признаков соленого морского воздуха; нет в нем никаких намеков на сырость, характерную для подземелий, хотя я не заметил никаких признаков работающей вентиляции. Пламя зажигалки оставалось совершенно ровным, не выдавая никакого движения воздуха.

Что же находится за наглухо закрытыми иллюминаторами? По моим подсчетам, их всего двенадцать. Широкий луч оранжевого прожектора по очереди освещает их, ни на одном не задерживаясь дольше, чем на всех других.

Квентин высказал предположение, показавшееся мне весьма вероятным. Он заметил, что луч прожектора задержался на несколько секунд на иллюминаторе, за которым находился кабинет, показавшийся нам таким забавным. Он предположил, что свет мог играть роль своего рода ключа, открывавшего загадочные иллюминаторы.

Я принялся более внимательно наблюдать за вращающимся под потолком прожектором. Но если в его маневрах и имелась какая-то определенная закономерность, мне не удавалось определить ее.

Мы сразу поняли принцип действия светового информационного устройства, напоминавшего криптограф. Конечно, для этого не нужно было обладать мощным интеллектом, так как похожие устройства давно и широко использовались на поверхности. Тем не менее загадочным оставалось происхождение энергии, необходимой для действия светового печатающего устройства. И эта проблема была весьма существенной, тем более что мы не видели проводов или кабелей, не слышали пощелкивания работающих реле.

Мне показалось, что все сказанное выше говорит в пользу предположения о необычном происхождении работающих здесь устройств. Можно ли было допустить их принадлежность к продуктам неземной науки? Хотя мы и могли использовать эти механизмы, мы не имели ни малейшего представления об адресатах, которым предназначались световые послания…

Этот Квентин! До чего же толковый парнишка! Он в очередной раз показал свою сообразительность! Когда мы сидели в старинном кабинете с подержанной мебелью, он сказал:

— По сути, мы выяснили принцип работы всего одного устройства в этом странном мире. Это световой печатающий механизм… Что, если с его помощью можно отдавать команды оранжевому прожектору?

Я принялся более внимательно рассматривать устройство и быстро обнаружил на нем небольшое металлическое колесико, вращавшееся на оси. Поворачивая его вправо и влево, я заметил, что при этом на табло загорается лампочка. Когда я крутил колесико, Квентин, вставший в дверях, сразу же обнаружил изменение освещения.

Он воскликнул:

— Освещение изменилось! Сейчас прожектор испускает зеленые лучи!

Пучок изумрудно-зеленого света осветил стены круглого зала.

Некоторое время мы молча следили, как зеленый луч неторопливо скользит по стенам. Как и прежде, он перебегал от одного закрытого иллюминатора к другому, и ничего в его поведении не менялось. Но когда он достиг восьмого иллюминатора, послышалось негромкое гудение и заслонка, закрывавшая иллюминатор, сдвинулась

Восьмой иллюминатор открылся.

ГЛАВА IV Стеклянная тюрьма

Забыв о какой-либо осторожности, мы бросились к иллюминатору.

Какое потрясающее зрелище открылось нашим взорам!

Разумеется, иллюминатор, толстый диск из стекла или хрусталя, оставался закрытым. Но за прозрачным стеклом мы увидели удивительно прекрасный мир!

Пейзаж походил на центральную аллею фантастического ботанического сада, купавшуюся в мягком розоватом свете. Почти все пространство занимала масса растений, но это были не обычные деревья; скорее, эти растения походили на гигантский мох, в зарослях которого мог скрыться человек на лошади. Я узнал этот вид мха, так как встречал его во время ботанических изысканий в лесах Корнуолла. Но там стебельки мха не превышали двух дюймов в высоту, эти же были совершенно гигантскими. Как я прикинул, они достигали двадцати футов в вышину.

Кроме мха я увидел широкие перистые стебли, возможно, ветви пальм, а также растения с широкими зазубренными листьями, напоминавшие древовидные папоротники.

Удивительные растения переплетались, вились друг вокруг друга, смешивались в сплошную зеленую массу. Это был одновременно лес из волшебной сказки и лес доисторических времен. Я узнавал субтропические разновидности, виды, характерные для тропических лесов, когда-то занимавших берега Гренландии, норвежских фьордов и других субполярных регионов. Я вспомнил легендарные земли ирландского эпоса, острова в океане, поросшие сказочными доисторическими лесами, в которых время останавливается и путешественник, проведя в них часы, возвращается на родину через столетия.

Но не будем думать о легендах отдаленных времен!

Сейчас я имел дело с неизвестными мне растениями поразительно разнообразных форм и красок, с водопадом зелени, лавиной цветов, излучавших фосфоресцирующий свет и сверкавших, словно драгоценные камни; веера металлически блестевших лепестков чередовались с языками пламени, словно вырывавшегося из сопла ракетного двигателя; гигантские трубы архангела всех цветов радуги, казалось, изрыгали триумфальные гимны райской обители. Местами среди зеленых теней возникало сияние, словно стволы деревьев были инкрустированы драгоценными геммами.

Над массой зелени, усеянной цветами, взмывают вверх скрученные колонны, похожие на белых змей, спирали всех оттенков зеленого, голубые стрелы, золотисто-желтые веера, рассеивающие вокруг себя мириады спор, епископские митры, минареты, фригийские колпаки, светящиеся фантастическим светом.

Песок на дорожке усеян разноцветными камешками, переливающимися, словно самоцветы. Не думаю, что сильно ошибусь, предположив, что это действительно настоящие драгоценные камни.

Квентин бормочет:

— Эдем… Потерянный рай…

Немного помолчав, он спрашивает:

— Неужели все это существует на самом деле? Может быть, это нам просто мерещится?

Мне казалось, что мы видим реальность, и я сказал об этом Квентину. Я заметил, что по пышной зелени как будто пробегает легкий бриз, заставляющий покачиваться цветы и тонкие стебли; при этом они гармонично меняют свою окраску.

Мы просидели не знаю, сколько времени, не сводя восхищенных взглядов с окружающего нас ослепительного застывшего фейерверка.

Вероятно, мы смутно надеялись увидеть живые существа среди декораций волшебной сказки, но наши ожидания не оправдались.

Я заметил, что уходящая от нас аллея через несколько сотен метров делится на две дорожки, расходящиеся в стороны под прямым углом. Всматриваясь в перспективу, мы обнаружили нечто, напоминающее полуразрушенную колоннаду, и укутанные зеленью статуи. Из изумрудной массы выступали гигантские каменные глыбы, похожие на стены циклопических сооружений. Я пожалел, что у нас нет бинокля, с помощью которого мы увидели бы больше деталей, позволяющих проникнуть в тайны окружающего нас мира. Теперь я был убежден в его реальности.

В просветах между ветвями мы видели светлые участки неба, окрашенного во все цвета радуги. Перламутровые оттенки, краски гигантского северного сияния, золотистые полотнища которого застыли, словно пурпурные занавеси, вытканные изумрудными нитями. Никаких следов сооружений, подобных тому, в котором мы находились, никаких следов других металлических монстров.

Приникнув к хрустально прозрачному иллюминатору, мы безуспешно пытались разглядеть намеки на черные металлические стены, окружавшие наше убежище и отделявшие нас от сказочного мира.

Кто создал эти фантастические декорации? Может быть, это было творение, возникшее по капризу всемогущего деспота? Или картины невероятно далекого прошлого? Или священный лес, где сохранились развалины храмов забытых богов? Может быть, это не наша планета? И за стеклами иллюминатора мы видим чужой мир, огромный континент, скрывающийся под скалами, под морскими волнами?

Кто знает? Может быть, это вообще другая вселенная, появившаяся здесь благодаря причудам чуждой нам пространственной геометрии?

Ах, если бы я мог пройти этой аллеей, погрузиться в чудесные тайны дремучих зарослей папоротников и мхов, прикоснуться к перламутровым венчикам цветов, наступить на рассеянные по песку самоцветы!

Но хрустальная преграда более непреодолима, чем стальная стена, и только наши взгляды могут устремиться на поиски приключений в радужном мире!

Мы с трудом оторвались от созерцания волшебного леса и были вынуждены подумать об отдыхе среди будничных декораций нотариальной конторы. Устроившись на ковре, мы почувствовали, что вернулись с небес на грешную землю.

Обдумав все известные нам факты, я выдвинул гипотезу, наиболее правдоподобно объясняющую все случившееся с нами.

Прежде всего, оранжевый свет действительно был «световой отмычкой», способной воздействовать на запоры иллюминаторов. Световой поток определенной интенсивности открывал определенный иллюминатор. Требующиеся для запуска ключа команды мы имели возможность отдавать с помощью клавиатуры, находившейся в кабинете.

Когда я высказал свои соображения Квентину, юноша неожиданно заявил:

— Мы видим в зале двенадцать иллюминаторов, а спектр содержит всего семь цветов. Поэтому при наличии семи ключей мы неизбежно будем вынуждены использовать один ключ для открывания двух или даже трех иллюминаторов.

— Вы забываете, что только основных цветов семь, тогда как существует множество оттенков… Кроме того, известны инфракрасные и ультрафиолетовые цвета, не говоря уже о других еще неизвестных нам излучениях.

Квентин задумался на несколько мгновений.

— Эти лучи могут оказаться опасными для нас… Или вы не допускаете этого?

— Те, кто создал этот мир, наверняка были людьми. Они не могли использовать в качестве ключей вредные дня человека излучения.

— Они были людьми? Вы уверены в этом? Мне почему-то кажется, что не все в этом мире соответствует лучшему из миров… Вы забыли, что нас встретил здесь отчаянный крик о помощи?.

Да, Квентин был прав. Мой оптимизм мгновенно улетучился. Не все здесь шло так гладко, как мне представлялось.

Пока мой друг похрапывал на своем импровизированном ложе, я принялся обдумывать новые гипотезы.

Могло же случиться так, что в этом подводном замке обитало могущественное существо, которому неожиданно потребовался контакт с внешним миром. Оно решило обратиться к достаточно умным людям, способным понять ее, а для этого написало сложно зашифрованное послание. Это существо с интересом наблюдало за нами с момента нашего появления здесь, после чего направило к нам воздушные пузыри, без которых мы не могли бы добраться до него. Оно явно хотело завязать общение с нами, выводя послания на световой экран.

В тот момент, когда мы должны были встретиться с ним, внезапно проявилась угроза, о которой оно сообщало в манускрипте…

***

Я решил продолжить записи в дневнике.

Согласно моим часам, которые я старательно завожу каждые двенадцать часов, мы находимся в гостях в этом непонятном мире уже целую неделю. Время тянется очень медленно. Иногда мы заглядываем в библиотеку, достаем с полок какую-нибудь книгу и без особого интереса перелистываем ее, пытаясь всего лишь занять хотя бы час-другой бесконечно тянущегося времени. Нас очень утомляет постоянно включенное освещение. Квентин использовал свой свитер, чтобы устроить нечто вроде зонтика, под которым мы прячемся для сна или для отдыха, в котором нуждаются наши устающие от непрерывного освещения глаза.

Сегодня утром, если это действительно было утро, я заметил, что у Квентина покраснели и сильно опухли веки. Боюсь, как бы у него не начался конъюнктивит. У меня ведь нет никаких медикаментов… Я всего лишь посоветовал ему сделать повязку на глаза и отдохнуть. У меня тоже сильно устают глаза, и именно поэтому мне приходится делать продолжительные перерывы в записях. Очевидно, спектр здешнего света богат ультрафиолетовыми лучами — для подобного вывода достаточно посмотреть на загар Квентина, бронзовым плечам которого мог бы позавидовать любой малаец.

Съедобные таблетки, судя по всему, полностью удовлетворяют все потребности нашего организма. Меня никогда не мучает жажда, но мне все равно постоянно хочется выпить стакан воды. Кроме того, нам нужна вода для туалета. Хотя должен сказать, что Квентин меньше меня страдает без воды. Он как-то сказал, что в коллеже он иногда не умывался целую неделю.

Мы внимательно осмотрели дверь, через которую проникли в этот мир. Мы пытались обнаружить емкость, в которую утекла вода, попавшая сюда из переходного отсека вместе с нами. Но мы ничего не обнаружили — прочные металлические стены отзывались глухим гулом на все наши усилия.

***

Мы научились менять оранжевое освещение на зеленое, и это все, чем мы можем управлять. Все десять закрытых иллюминаторов упорно не хотят открываться. Квентин оказался более нетерпеливым, чем я. Он то и дело вскакивает, выходит в соседнее помещение, колотит по ставням кулаком, ворчит и ругается сквозь зубы. Потом он молча кидается на ковер рядом со мной.

Квентин очень беспокоит меня. Как долго смогут выдержать его нервы? Постоянный свет, бесконечно тянущееся время разрушают нашу психику. Я пытаюсь развлечь его всеми доступными мне способами. Так, мы начали повторять учебную программу прошлого семестра. Я рассказал ему все, что помнил о литературе, о моих исследованиях. Заинтересовавшись, он даже начал задавать мне вопросы. Потом он стал рассказывать о своей семье, о родителях, с которыми он провел так мало времени. Его интересовала жизнь англичан в Индии… Но его оживление продолжалось недолго, ион очень быстро снова замолкал, лежа с открытыми глазами и упорно глядя на игру света в лампах, словно надеясь таким образом расшифровать какое-нибудь тайное послание.

***

До сих пор мы не смогли обнаружить никакой новой команды с помощью клавиатуры. Нам доступно только наблюдение за сказочным лесом через один-единственный открытый иллюминатор. Когда отсутствие занятий становится невыносимым, мы подходим к окну и смотрим на фантастический лес. Но если вначале мы не переставали задаваться вопросами и искали возможные ответы на них, то теперь мы часами тупо смотрим в окно.

Однажды Квентин сказал:

— Что, если попробовать комбинированное воздействие на клавиатуру?

И он объяснил мне свою идею.

После нескольких попыток у нас что-то начало получаться.

Контрольная лампочка на клавиатуре принялась мигать с одинаковыми интервалами.

— Попробуем менять ритм! — воскликнул я.

Когда я поворачивал колесико, Квентин нажимал на клавиши. Очень быстро мы получили меняющийся ритм: три мигания — два мигания — снова три. Но на этом все остановилось.

Через пару минут лампочка снова мигнула сначала три, потом два и опять три раза. Как оказалось, такой ритм может продолжаться бесконечно.

— Стоит ли продолжать это бессмысленное занятие? — пробурчал Квентин.

Я тоже перестал надеяться, что мы добьемся чего-нибудь, но решил продолжать, так как это все же было занятием, отвлекавшим нас от мрачных мыслей.

Неожиданно у меня получилось другая последовательность: три — три — два мигания… И Квентин воскликнул:

— Свет меняется!

Действительно, свет свисающего над центром зала прожектора изменился. Он стал фиолетовым! Прожектор засиял, словно огромный аметист!

Круглый зал затопили лучи заходящего солнца. С бьющимся сердцем и прерывающимся дыханием мы следили, не отрываясь, за фиолетовым лучом, переходящим с одного иллюминатора на другой…

Луч медленно скользит… Он проходит по первому иллюминатору, по второму, по третьему… И третий иллюминатор открывается!

ГЛАВА V Языческое капище и аббатство

Квентин обогнал меня. Он промчался по залу, не обращая внимания на острые осколки щебня, ранившие его босые ноги.

Добежав до иллюминатора, он закричал от разочарования и замолотил кулаками по стеклянному диску, точно такому же, как стекло, отделявшее нас от волшебного сада. Потом он повернулся ко мне с забавным выражением отчаяния на лице, но ничего не сказал и сразу же, забыв обо всем, прилип к стеклу. Через мгновение он с отвращением отвернулся.

Когда я подошел к нему, я подумал, что он, вероятно, испытал сильный шок, — такая смесь ужаса и отвращения была написана на его лице.

— В чем дело, Квентин?

Он не сразу смог ответить мне. Потом, помотав головой, бросил:

— Смотрите сами!

За иллюминатором освещение показалось мне необычно слабым; в сумерках можно было разглядеть черную щебенку на дорожке и высокие блоки из черного мрамора, ступенями поднимавшиеся по склону. За ними виднелось такое же темное строение, обрамленное фигурной металлической решеткой и напоминавшее храм или святилище.

— Я плохо вижу… Слишком темно. Конечно, ничего веселого, скорее, довольно мрачная картина. Но я не вижу ничего, что могло вызвать у вас такую сильную реакцию…

— Присмотритесь внимательнее… Эти черные блоки… На них видны рисунки…

Очевидно, мое зрение было не таким острым, как у моего спутника. Сначала я разглядел какие-то линии, под странными углами скрещивавшиеся на поверхности мраморных плит, — нечто вроде косых звезд; во все стороны беспорядочно ветвились кривые линии. Сплошная бессмыслица; не рисунок, а какой-то геометрический кошмар. Все линии казались разорванными, изломанными, словно их провел сумасшедший чертежник.

— Я ничего не вижу, кроме странно перепутавшихся линий… Иногда они слагают странные фигуры, возможно, необычные математические символы…

Мои слова удивили Квентина. Когда я попросил его рассказать, что именно он видит, он приблизился к стеклу с явным отвращением. Потом он покачал головой:

— Действительно, они стали почти незаметными. Свет только что был более сильным… Мне кажется, что освещение меняется, пульсирует… Ну и ладно! То, что я успел разглядеть, было… слишком гнусным. Но посмотрите сейчас — освещение явно усиливается!

Я разглядел изображение вереницы существ, направлявшихся к какому-то строению. Свет стал совсем тусклым, но силуэты были оконтурены глубоко врезанными в камень бороздами, а поэтому четко выделялись на темно-сером фоне.

Теперь я видел два ряда молящихся, повернувшихся лицом к зрителю. Я не улавливал мелкие детали, но общий смысл рисунка, остающегося схематичным, был очевиден. Два ряда человеческих фигур в длинных развевающихся туниках, очевидно, находящихся под гнетом какого-то исходящего свыше проклятия, из-за чего они не шли, а влачились. Я отметил искусство мастера, сумевшего несколькими линиями показать всю глубину подавленности и отчаяния. Отдельные фигуры выпрямлялись, возвышаясь над основной массой, и с гордостью вскидывали головы с повязками, украшенными драгоценными камнями. Рядом с ними другие покорно склоняли головы в шлемах странной формы, выражая своим поведением покорность. Множество рук было вскинуто к небу как воплощение отчаянной мольбы.

Эта унылая процессия воплощала в своих молитвах и унылых жалобах страдания народа, находящегося под чудовищным, безжалостным игом.

У меня в голове возник образ, настолько навязчивый, что я при всем желании не смог избавиться от него. Я представил множество душ, гонимых на смерть безжалостной волей божества, находящегося в святилище за металлической решеткой. И мне показалось, что я угадываю его свирепую усмешку, его наслаждение всеобщим страданием, всеобщим отчаянием.

Я с усилием отвел взгляд в сторону и заметил, что Квентин с тревогой смотрит на меня.

— Вам плохо?

— Нет, все в порядке… Но эта картина способна околдовать… Не сомневаюсь, что над этим барельефом работали замечательные мастера. Но какое зловещее впечатление оставляет это изображение! По-видимому, она и на вас оказала такое же воздействие?

— Нет, это другое… Я не смогу пересказать, что я почувствовал… Словно я был ослеплен мгновенной вспышкой… И мои ощущения связаны не только с изображением на камнях, но и с тем, что находится в святилище за решеткой…

Лицо юноши исказила гримаса отвращения.

— Как вы думаете, если освещенность усилится…

— Ах, вы тоже хотите увидеть то, о чем я говорю?

— А чего хотели бы вы, Квентин?

Юноша нахмурился и опустил голову.

— Это очень странно… Мне становится жутко. Тем не менее я хотел бы снова увидеть то, о чем не хочется говорить. Это зрелище заворожило меня, совсем как вас. О, мне страшно. В этом есть нечто… Нечто демоническое…

Он говорил шепотом, словно не хотел, чтобы его услышали. И я прекрасно понимал его. Мое существо было поглощено зрелищем этих мрачных образов, и я не мог избавиться от них. Во мне как будто звучал чей-то голос, настойчиво требовавший, чтобы я как можно скорее ушел, навсегда закрыв этот иллюминатор.

Не знаю, как долго мы были поглощены этим зрелищем. Но оно полностью захватило нас, подчинив печали, исходящей от фигур, вырезанных на камне. Я не сомневался, что в этих изображениях какой-то народ отобразил свои мольбы, утратив последнюю надежду.

Внезапно свет запульсировал, начал слабеть… потом снова усилился… И я увидел…

Барельефы стали более четкими. Лица теперь были видны со всеми подробностями, лица отчаявшихся существ, жестоких и агрессивных, охваченных ужасом при явлении воплощенного зла. Не думайте, что я преувеличиваю, что я слишком вольно излагаю свои ощущения, вызванные несколькими лицами, вырезанными на мраморной плите. То, что я увидел, сказало мне больше, чем все, что я узнал с раннего детства. Да, зло существует, и оно странным образом воздействует на порабощенные души. Сердце и разум рабов стараются поддержать их на скорбном пути, и они следуют этим путем вопреки своим желаниям. Усилие воли могло бы остановить их, и это было бы для них спасением. Возможно, что именно к этому они стремятся, но они не решаются громко заявить о своих желаниях и продолжают с ужасом и гибельным наслаждением стремиться в разверзшуюся перед ними бездну.

Вот что я увидел.

Каменные блоки постепенно становились выше по мере их удаления. На них повторялось то, что я уже разглядел на расположенных ближе к нам глыбах. Я заметил выступающие из гладкой поверхности две головы, повернутые к капищу. Со змеями вместо волос, словно у горгон, они свирепо ухмылялись, словно наслаждаясь зрелищем покорно страдающей толпы. Их лица были одновременно привлекательными и отталкивающими, и в них воплощалась нечеловеческая сила и бешеная энергия, отталкивающая своей жестокостью и безжалостностью.

Что касается фризов, то они восхищали меня своими размерами и великолепием украшавших их барельефов. Да, все это свидетельствовало о произведениях высочайшего искусства, существующего, несмотря на высокий уровень чисто технического развития. Ни греки, ни неизвестные авторы изображения раненой львицы и других рисунков мадленской культуры не превосходили их. Скупые, мощные и уверенные линии убедительно отображали жизнь, раскрывали тайную сущность характеров.

Но при всей уникальности этого искусства потрясал отвратительный облик изображений!

Можно было подумать, что это искусство отображало демоническую природу самого общества.

Решетка перед капищем блестела, и на ней можно было разглядеть стилизованные изображения кальмаров, развернувших веером свои щупальца; при этом возникла сложная сплошная сеть извилистых, перепутанных линий, асимметричная и в то же время гармоничная. Возвышавшееся на заднем плане святилище охватывал столб жесткого холодного света.

Витые колонны, намекавшие на морские волны и одновременно на морскую живность, поддерживали огромную плиту черного с зеленоватым оттенком базальта. Под плитой вокруг алтаря из розового мрамора размещались четыре статуи. Не успел я хорошенько рассмотреть их, как мой взгляд остановился на идоле, очевидно, языческом божестве, которому было посвящено капище. От статуй у меня сохранилось впечатление, что они изображали или стоящих на хвостах рыб, или людей в чешуйчатых костюмах, похожих на рыб. Угрожающе наклонившись вперед, они держали перед собой массивные дубины с вделанными в них осколками черного вулканического стекла. Но я уже сказал, что мое внимание было поглощено изображением божества.

Идол, высеченный из того же черного с зеленым отливом базальта с редкими золотистыми глазками, сидел на корточках. Его голова выглядела как масса перепутанных щупалец. Наклонившись вперед, он протягивал к зрителю короткие лапы с длинными кривыми когтями. Над его спиной торчали широко развернутые крылья летучей мыши. Я подумал, что его сознательно хотели оставить в тени нависающей плиты, опиравшейся на четыре винтообразные колонны, но исходивший от этих опор слабый свет все же высвечивал его уродливую фигуру. Идол был отвратительным, подлинным воплощением зла и его странной власти над людьми.

Свет погас, как перед этим, и я остался стоять, прижавшись лбом к стеклу, погруженный в странное оцепенение…

Нарушили мой сон с открытыми глазами чьи-то слова. Оказывается, это Квентин громко молился вблизи от меня, опустившись на колени и закрыв лицо руками. Мне пришлось совершить усилие, чтобы вернуть себе способность к членораздельной речи и присоединиться к Квентину. Но едва я начал говорить, повторяя слова надежды и просьбы о прощении, мне показалось, что рука, злобно сжимавшая мне сердце, наконец ослабила хватку.

Тем не менее я с трудом отвернулся от иллюминатора, оторвавшись от жуткого зрелища, и отошел к середине помещения. Квентин присоединился ко мне с опущенными глазами и продолжавшими повторять молитву губами. Вернувшись в кабинет, я поспешно схватился за криптограф. Подвешенная к своду фара заморгала оранжевым светом, ее лучи завращались, и третий иллюминатор бесшумно закрылся.

— Квентин, нам никогда не стоит снова открывать это окно.

Юноша кивнул в ответ.

Мы долго лежали молча, ничего не говоря друг другу, чувствуя безмерную усталость. Сон опустился на нас, как избавление от кошмара.

Проснулся я еще более уставшим, чем до того, как уснул. Мне снились циклопические города, гигантские башни, овеваемые пронзительным ветром, проходящие по улицам молчаливые, охваченные отчаянием процессии. Их сопровождал рокот негромко звучавших музыкальных инструментов. Гобои бросали над толпой короткую мелодию, звучавшую просто и волнующе. Эта мелодия то и дело повторялась с небольшими вариациями, и ее негромко поддерживал медленный рокот барабанов. Медленное течение мелодии казалось спокойным, бесстрастным, но от нее веяло необъяснимой печалью, словно миллионы бесконечно усталых существ изливали свою боль в виде жалобы, лишенной какой-либо надежды.

Привстав, я с удивлением заметил, что рядом со мной нет Квентина. Поднявшись, я увидел его склонившимся над криптографом, в клавиатуру которого он задумчиво тыкал пальцем.

— Доброе утро, доктор! Я ждал, когда вы проснетесь. Пока вы спали, я задумался над нашими ключами. Не знаю почему, но мне захотелось попробовать, не удастся ли мне подобрать новые ключи.

— Не стоит торопиться. Вы помните о вчерашнем спектакле?

— Конечно. Но здесь наверняка есть много такого, чем стоит заинтересоваться. Здесь двенадцать иллюминаторов; нам до сих пор удалось открыть три… Одно из окон выходило в сад. Вы не хотите снова полюбоваться этим садом? Мне почему-то хочется… Но, прежде всего, я надеюсь увидеть что-нибудь новое, чего мы еще не знаем. Мне просто становится скучно…

Самое страшное состояние в этом мире — это скука. Если не бороться с ней, Бог знает, что случится с нами! Я опустил руку на плечо мальчугана.

— Проявляйте терпение, Квентин. Этот мир полон загадок и тайн, которые могут оказаться опасными… Вспомните, как вы очутились здесь… Вспомните крик, который мы так и не смогли объяснить.

Квентин посмотрел на меня, и его взгляд показался мне удивительно взрослым.

— Я помню об этом. А вы не думаете, что разгадка всех здешних тайн скрывается за одним из закрытых иллюминаторов?

Он похлопал по корпусу криптографа:

— Я уверен, что кричавшее существо должно скрываться за одним из закрытых иллюминаторов! Именно поэтому я хочу открыть все двенадцать!

— Возможно, вы правы… Конечно, нам нужно заниматься исследованиями, хотя бы для того, чтобы занять время. Вам удалось выяснить что-нибудь новое?

— По сути, ничего… Так, какие-то неясные соображения. Я подумал, что должна существовать какая-то закономерность в системе открывания иллюминаторов. Этим миром управляют неизвестные нам законы, но ведь они существуют, разве не так? Следовательно, мы можем попытаться понять их, а затем и использовать. Вы согласны со мной?

— Это будет трудная работа… С чего вы хотели бы начать?

— Нужно попробовать набирать команды в обратном порядке. Сочетание миганий лампочки три-три-два открыло нам третий иллюминатор. Что, если попробовать сочетание два-два-три? Мне почему-то кажется, что таким образом мы откроем девятый иллюминатор…

Свет замигал. Лучи стали чисто-белыми. Затаив дыхание, мы следили за происходящим. Наконец, лучи медленно обежали зал, и, как и предполагал Квентин, девятый иллюминатор открылся. На этот раз мы не стали кидаться к окну. Переглянувшись, мы медленно приблизились к нему. Остановившись в нескольких шагах от него, Квентин схватил меня за руку:

— Смотрите! Я уверен, что на этот раз стекла не будет!

Он был прав. Обычное освещение позволяло нам хорошо видеть пляж, усеянный хорошо окатанными гальками лавы.

— Не может быть… Разве что…

Квентин прыгнул к иллюминатору, перешагнул через металлическую окантовку…

— Вот это да! Это тоже зал, но он просто огромный!

Так оно и было. Перед нами открылся вход в огромное помещение, имевшее форму трапеции: шириной метров пятьдесят и длиной не менее ста метров, оно резко сужалось кверху. Оно почему-то напомнило мне зал для траурных церемоний. Или для крупных международных выставок. Стены из черного металла стремились ввысь, но потолок я, как ни всматривался, так и не увидел. Высоко над нашими головами простиралось нечто вроде светового полотнища; этот свет не слепил и был неоднородным, так как по нему словно пробегали волны разной яркости. Я подумал о явлении ионизации.

Потом очень приблизительно прикинул, что ионизация проявлялась на высоте метров в тридцать. Она явно усиливалась при столкновении со странными стенами из черного металла, очень гладкого, без каких-либо следов сварки или заклепок…

Остальное, увиденное мной, разочаровало меня. Повсюду возвышались небольшие сооружения из серого камня. Ближайшее выглядело сложенным, как из кубиков, из каменных блоков, положенных друг на друга без какого-либо раствора. Наклонные стены поднимались на высоту шести метров, где соединялись, образуя продольный гребень. В длину сооружение достигало восьми метров при ширине метров шесть. В стене было прорезано отверстие высотой около двух метров, очевидно, выполнявшее функцию двери. В дверном проеме можно было увидеть очень толстые стены. Все вместе напоминало большую каменную палатку.

Это примитивное строение, едва ли более совершенное, чем эскимосские иглу, не соответствовало художественному уровню создателей сада или мастеров, вырезавших барельефы на плитах и стенах храма.

— Можно подумать, что здешнее убожество создано совершенно другими строителями.

Я не мог спорить с Квентином, потому что мне было ясно: мы находились перед сооружениями, созданными в рамках совершенно иной архитектурной школы. Возможно даже, представителями иной расы, другого народа. Общее впечатление также было совершенно иным, чем от капища. Эти убогие строения, сложенные из серых блоков, говорили о бедности, о суровой жизни их обитателей, но в то же время о жизни более спокойной, более простой и достойной, чем жизнь строителей капища.

Мы зашли в хижину. Пола в ней было, под ногами оказался все тот же слой щебенки. Кое-где из стен торчали ржавые штыри, очевидно, крепления деревянных панелей, давно сгнивших и рассыпавшихся в труху, груды которой лежали возле стен.

Другие хижины выглядели снаружи и изнутри точно также.

Правда, они были разных размеров — от маленьких, способных дать приют одному-двум жильцам, до больших, в которых могло разместиться несколько десятков человек. Наткнулись мы и на свалку, где наше внимание привлекли обломки глиняных горшков.

Нас заинтересовали квадратные пятачки совершенно голой земли, обнесенные невысокими каменными стенками. Я наклонился и взял в горсть немного земли. Она показалась мне бесплодной, лишенной какой-либо органики и невероятно сухой. Комочки этой земли под моими пальцами тут же рассыпались в пыль. Несомненно, эти грядки, эти огороды были заброшены давным-давно, может быть, столетия назад.

Мы медленно продвигались к середине зала, где возвышалось несколько иное, весьма странное сооружение в виде длинного прямоугольника с торчавшими над фасадом трехгранными башенками, ни на что не опиравшимися. Портик в виде свода поддерживали две цилиндрические колонны. Внутри сооружения пол покрывал очень мелкий гравий, смешанный с обломками древесины — очевидно, остатками деревянных конструкций, разрушенных временем.

— Ну и ну! Вот это да! — то и дело восклицал Квентин. — Это еще более удивительно, чем все, что мы видели до сих пор! И знаете, доктор, на что это похоже? На развалины аббатства!

Он был прав. Похожие сооружения мне приходилось встречать в Ирландии и на островах Аран. Если подумать, то эти развалины были не столь странными, как капище или огород, но их присутствие казалось еще более необъяснимым в этом мире, столь непохожем на наш. Квентин принялся рыскать повсюду, охваченный азартом ищейки. Мне пришлось притормозить его азарт, потому что у него под ногами разрушались большие куски древесины, которые, вполне возможно, могли содержать полезную для нас информацию.

Мы долго изучали новое для нас помещение. Вскоре нам удалось наткнуться на куски досок, покрытых почти стершимися буквами, очевидно, принадлежавшими гэльскому алфавиту. В конце концов в глубине церкви — мы уже не сомневались, что это была церковь, — мы наткнулись на каменный алтарь, довольно примитивно разрисованный. Посередине алтаря находился серебряный крест, украшенный кристаллами горного хрусталя, очень похожий на подобные изделия, известные по находкам в Ирландии. По моей оценке, этот крест относился к XII веку.

— Вы что-нибудь понимаете, доктор? Я не могу даже предположить что-либо… Куда же мы попали?

— Не знаю, Квентин… Я в такой же растерянности, как и вы…

— Вам не кажется, что все, что мы видим, все, что с нами происходит, — это чей-то розыгрыш? Прежде всего, кабинет с мебелью эпохи королевы Виктории; потом удивительный сад; потом фантастический храм… А теперь средневековое аббатство… Вы уверены, что мы не оказались среди декораций голливудского фильма? Знаете, если я сейчас в каком-нибудь закоулке наткнусь на съемочную камеру, я не удивлюсь!

Я рассмеялся:

— Нет, Квентин, мы не в Голливуде. Мы глубоко под толщей воды, под скалами древней Шотландии. Что касается подробностей…

***

Мы продолжили наши исследования, пока не почувствовали, что падаем от усталости. Квентин даже пытался начать раскопки, но, выкопав яму глубиной в несколько футов и не обнаружив в ней ничего интересного, прекратил это занятие.

— Вы можете сказать, что я сошел с ума, но я уверен, что здесь можно вырыть настоящую шахту, и на дне ее окажется все тот же галечник…

Наконец, перед тем, как вернуться в контору, которую мы уже считали своим жильем, мы сделали находку, только сгустившую окружающую нас таинственность: это была небольшая серебряная монетка с изображением льва святого Марка, выпущенная в Венеции в 1357 году!

На этот раз даже у Квентина отказало воображение. Он пожал плечами и пробормотал:

— Не удивлюсь, если мы скоро наткнемся на скелет марсианина…

ГЛАВА VI Свет голубой, свет красный

Мы попытались навести порядок в хаосе наших сведений об этом мире; пока же у нас преобладало ощущение, что нас окружает кошмар, сон психически больного человека.

Квентин спросил у меня:

— Вы уверены, доктор, что мы находимся в реальном мире? Мне иногда кажется, что мы вот-вот проснемся в нашей палатке на краю гленна. И все, что мы видели до сих пор, — это всего лишь сон… А когда мы проснемся, мы нырнем в гленн и поймем, что все, что мы видели во сне: лестница, дверь под водой, все прочие чудеса — все это не существует.

Нет, мы не спим, и мы с головой погрузились в этот сбивающий с толку мир. Здесь все развивается по законам изощренной, непонятной нам логики. Мы нырнули в гленн для того, чтобы обнаружить нечто невероятное и фантастическое, но первым же делом попали в унылый кабинет мелкого чиновника. Самый прозаический, самый банальный из всех кабинетов! А потом на нас лавиной обрушились противоречивые сведения, восходящие к позднему Средневековью.

Этот мир, созданный из железа, должен иметь огромные размеры, если судить как по залу, в котором находится аббатство, так и по пройденному нами пути. Мы повторили маршрут, который проделали на поверхности, когда шли от берега к гленну. Получается, что мы прошли около половины километра. Правда, здесь, после многочисленных поворотов, возвращений и прочих маневров, очень трудно оценить расстояние, отделяющее нас от первого зала, в который мы попали через дверь под водой. Если бы у нас имелся компас, я попытался бы составить план, но все равно не смог бы оценить, под какими углами по отношению друг к другу находятся разные отрезки нашего маршрута.

Зал, в котором мы находимся, имеет гигантские размеры. Он такой высокий, что его существование представляется бессмысленным. По мнению Квентина, все, что мы видим, — это всего лишь наружная облицовка, за которой скрываются балки и прочие несущие конструкции. Он уверен в этом. Но, возможно, что великолепные архитекторы целиком и разом создали эту конструкцию, впоследствии сильно одряхлевшую. За иллюминаторами, за стенами нашей конторы и этого аббатства должны были находиться другие гигантские залы. Я уверен, что где-то неподалеку размещаются чудовищные, обеспечивающие функционирование всех систем механизмы, хотя полную тишину, в которой мы находились, не нарушал ни малейший шум. Только прижавшись к стене, мы ощущали легкое содрогание, непрерывную вибрацию. И из этого… Я не знал, что следовало из этого.

С другой стороны, как согласовать существование капища, олицетворяющего мрачное и пугающее язычество, и это средневековое аббатство? Совершенно необъяснимо существование в этом контексте чудесного сада.

Сколько я ни копался в памяти, я не мог вспомнить факты о существовании на Оркнейских островах ирландского монастыря. Тем не менее он существовал, он действовал. В этих каменных коробках под сенью церкви обитали монахи.

— А что нам может сказать венецианская монета? — спросил Квентин.

Невозможно доказать, что она попала сюда в XIV веке, о чем говорит ее датировка. Возможно, она свидетельствует, что до нас в этом мире побывали другие посетители. О чем-то подобном упоминает и манускрипт, но он ничего не сообщает о том, когда это произошло.

Кто призвал на помощь? Какую опасность этот человек имел в виду? Что стало с тем, кто встретил нас? Это вопросы, на которые у нас нет ответа. Здесь все необъяснимо, все сбивает с толку, все выглядит нелепым.

***

Мы вернулись к криптографу. Нами владела решимость: этот мир должен выдать нам свои тайны. Мы были убеждены в этом.

Снова загорается лампочка, давая самые разные сочетания. Три — четыре — три… Никакого результата.

Четыре — четыре — три…

Квентин воскликнул:

— Свет начал меняться!

Действительно, свет прожектора, висящего под куполом, резко ослабел, и в круглом зале наступила прекрасная голубая ночь. С выскакивающим из груди сердцем, затаив дыхание, мы следим за тем, как голубой луч медленно скользит по закрытым иллюминаторам.

Луч света проходит шестой иллюминатор, потом седьмой, через который мы проникли сюда, потом восьмой, тайну которого мы уже выяснили, затем десятый, одиннадцатый… и внезапно гаснет.

Вместо одиннадцатого иллюминатора мы видим громадное молочное окно, открытое в ночь.

Мы кидаемся к иллюминатору, надеясь увидеть за ним новые волшебные картины.

Но за ним ничего не видно. Перед нами всего лишь большой, слабо светящийся стеклянный диск.

Только прижавшись к стеклу расплющенными носами, мы наконец, что-то видим.

Боже, какая огромная разница между великолепными картинами, увиденными нами в зеленом, а потом в голубом свете! Даже зрелище языческого храма кажется нам не таким жутким, как открывшееся нам зрелище!

Мы видим громадный, плохо освещенный зал с голыми стенами; невозможно понять, откуда падает свет. На полу лежат странные длинные тени. Напрягая зрение, мы различаем смутные очертания огромных непонятных механизмов. Иногда это масса тонких изящных деталей, вытягивающаяся в высоту, иногда же это грубые приземистые конструкции. Какие-либо трансмиссии или другие известные нам узлы отсутствуют. Тем не менее создается впечатление, что эти механизмы, несмотря на непривычный облик, созданы руками человека. Можно сказать, что это карикатуры на машины, созданные кретином.

Неожиданно — и впервые — мы замечаем следы жизни. Что-то шевелится в полумраке зала, какая-то далекая неясная тень.

Затаив дыхание, мы всматриваемся в происходящее.

Неожиданно Квентин кричит:

— Это человек!

Опасаясь неизвестной угрозы, я поспешно зажимаю ему рот рукой. Конечно, это глупо, бесполезно, я понимаю это, но не могу сдержать свое рефлекторное движение. Благодаря темноте, царящей в круглом зале, в котором мы находимся, мы можем видеть происходящее в зале, открывшемся нам за одиннадцатым иллюминатором, оставаясь при этом невидимыми с той стороны.

Я с ужасом понимаю, что мой спутник прав.

Высокий, невероятно тощий человек медленно перемешается почти прямо в нашу сторону странным шагом, словно имитирующим движение не столько млекопитающего, сколько земноводного или пресмыкающегося.

Мы еще не можем различить его лицо, но он передвигается с большим трудом, словно водолаз, преодолевающий сопротивление воды, и поэтому нам кажется, что он очень стар.

Неожиданно мы становимся свидетелями непонятного пугающего происшествия.

Человек проходил мимо одной из машин, когда та неожиданно зашевелилась.

Она двинулась навстречу человеку и, кажется, толкнула его!

Я не заметил, что именно она сделала, но мы увидели, как человек был отброшен назад.

Удержавшись на ногах, он сделал несколько шагов в обход машины и снова попытался направиться в нашу сторону. На этот раз задвигалась еще одна машина, постаравшаяся преградить путь человеку. Было заметно, что человек заколебался. Через несколько мгновений, явно приняв решение, он пустился бегом. Но далеко убежать ему не удалось. Вокруг него зашевелились все остальные машины; на этот раз они двигались гораздо быстрее, и им удалось полностью преградить человеку путь.

Мы были потрясены! Разыгравшаяся перед нами сцена могла означать только одно: человек был пленником мертвых механизмов!

Какой-то небольшой агрегат протянул к мужчине отросток, напоминавший руку, схватил его за шею, повалил и прижал к земле.

Теперь в движение пришло все сборище машин. Одни ползли медленно и неуклюже, словно громадные крабы, другие бесцельно сновали во все стороны, тогда как некоторые, похожие на путаницу тонких стержней или трубок, просто раскачивались, не сходя с места.

Через некоторое время определилось общее направление движения бродячих механизмов — теперь они направлялись к лежащему на полу человеку. Постепенно вокруг него образовался круг, сплошное металлическое кольцо. Послышалось медленное зловещее позвякивание; казалось, что адские механические создания запели победную песню, радуясь победе над жалким человеческим существом.

Но вот железные руки разжались, освободив человека, и он вскочил на ноги. Яростно размахивая руками, он как будто приказывал машинам разойтись по местам.

Машины явно заколебались. Затем, словно исполняя неслышную команду, некоторые из них повернулись к иллюминатору, через который мы, оцепенев, наблюдали за происходящим, и двинулись в нашу сторону.

Мы опрометью кинулись к нашему кабинету и, с трудом попадая по клавишам, отменили предыдущую команду.

Из центрального прожектора ударил оранжевый луч. Одиннадцатый иллюминатор медленно закрылся.

***

(Продолжение дневника написано рукой Квентина Курленда)

Боже, что же я наделал!

После зрелища, показанного нам в голубом свете одиннадцатым иллюминатором, доктор Фалькон попросил меня больше не касаться криптографа. Он сказал, что здешние механизмы выглядят живыми существами, а облик капища должен быть для нас предупреждением, говорящим о приверженности этих созданий злу. Но я не смог удержаться, так как меня мучило любопытство.

Мы больше не открывали одиннадцатый иллюминатор. Мы даже не решились снова посмотреть на аббатство, опасаясь, что в его стенах могут внезапно появиться двери. Но мы все же включили зеленый свет, чтобы немного отдохнуть, разглядывая чудеса таинственного сада.

В этот момент Фалькон стоял перед иллюминатором, поглощенный фантастическим зрелищем. Он что-то бормотал, вероятно, обдумывая новые гипотезы, относящиеся к этому миру. Я же, под предлогом необходимости отдохнуть, остался в кабинете.

Криптограф оказывал на меня странное и, как я теперь понимаю, гипнотическое влияние, притягивая к себе, словно магнитом. Я подошел к нему, решив ни в коем случае не прикасаться к опасному устройству.

Но соблазн оказался слишком сильным. Я принялся трогать клавиши, перебирая разные сочетания команд.

К несчастью, у меня оказалась «счастливая» рука — я быстро получил следующие варианты мигания контрольной лампы:

Пять — два — пять… — результат нулевой.

Два — пять — пять… — результат нулевой.

Пять — пять — два… — послышался пронзительный душераздирающий рев, словно включилась паровая сирена. Перепугавшись, я посмотрел на открытую дверь, за которой находился круглый зал. Зал был залит ярким красным светом, и висевший над центром зала прожектор быстро вращался.

Я услышал ужасный вопль Робера Фалькона.

Одновременно я увидел, как сразу открылось несколько иллюминаторов — три или четыре, и через них в зал струился жуткий красный свет.

В свете, напоминающем зарево пожара, я увидел невероятные металлические тела, высокие или приземистые, быстро передвигавшиеся или ползавшие медленно, словно черепахи. Они беспорядочно метались по залу, сталкиваясь, сбивая друг друга с ног и образуя быстро разваливавшиеся скопления. Я увидел, что это были механизмы, испускавшие неприятные хриплые звуки и бешено размахивавшие щупальцами с клешнями, судорожно хватавшими пустоту.

Внезапно, заглушая хаотичный шум, послышался отчаянный крик:

— Несчастный!. Что ты наделал! Скорее включи оранжевый свет, скорее, или все пропало!

Я судорожно вцепился в криптограф; я не попадал по нужным клавишам, путал команды… Мне не удалось включить оранжевый свет… Послышался громкий скрежет, и дверь кабинета захлопнулась с громким стуком.

***

…Вот уже несколько часов, как я заперт в кабинете. Глухие удары снаружи сотрясают входной иллюминатор; я тоже пытаюсь разбить его, но у меня ничего не получается. Из-за двери до меня доносятся нечеловеческие вопли.

Похоже, что криптограф вышел из строя, по нему непрерывно пробегают разноцветные огненные змейки.

Я пишу в судорожной спешке. Моя последняя надежда — может быть, этот дневник каким-то чудом попадет в мир солнца, в руки нашим незнакомым последователям и расскажет им о нашей судьбе.

Снаружи продолжает доноситься шум. В дверь стучат… Стучат… Стучат…

***

Дневник Робера Фалькона, окончание которого дописано Квентином Курлендом, был обнаружен в декабре на восточном побережье Гренландии.

Встревоженные родители Курленда подняли на ноги полицию; поиски пропавших продолжались на протяжении шести недель после их исчезновения. Оркнейские острова были исследованы самым тщательным образом, но единственными следами, указывавшими на пребывание там пропавших, был временный лагерь возле гленна, оборудованный путешественниками. Исчезновение водолазных костюмов позволило предположить, что отважные исследователи погибли во время погружения. Но проверка вод гленна оказалась на тот момент невозможной, и дело было прекращено.

Когда обнаружили дневник, помещенный в цилиндр из черного металла, выброшенный волнами на берег гренландского фьорда, и следователи удостоверились, что рукопись была написана рукой обоих пропавших, было начато новое расследование, несмотря на совершенно фантастическое содержание дневника. Исследователи вернулись на Оркнейский архипелаг к северу от Шотландии.

Из вод небольшого внутреннего озера были извлечены веревки со свинцовым грузом на конце, оставленные Фальконом и Курлендом для облегчения подъема. Водолазы спустились на глубину шестидесяти метров; они действительно обнаружили ступени, образующие грубую лестницу, но никаких следов таинственной железной двери они не заметили.

После этого в дело вмешалось множество недоверчивых ученых и, разумеется, журналистов. Еще немного спустя расследование приняло совершенно неожиданный оборот: было произнесено волшебное слово «Атлантида».

Этот континент, исчезнувший несколько тысяч лет назад, продолжает широко использоваться в художественных произведениях. Но существует множество ученых, уверенных, что загадочная цивилизация и высочайший уровень знаний не были мифами, и не теряющих надежды обнаружить хотя бы следы этой цивилизации и ее знаний.

Досталась ли Фалькону и Квентину опасная привилегия проникнуть в последний клочок Земли, где сохранились реликты цивилизации Атлантиды?

Кто может с уверенностью ответить на этот вопрос?

***

Статья, обнаруженная на пыльных полках библиотек, не очень существенно прояснила ситуацию; по крайней мере, она не способствовала большей таинственности. Ее написал сэр Хаггард, занимавшийся полярными исследованиями двадцать лет назад.

Вот эта статья сэра Хаггарда:

На берегах северных морей, в особенности на берегах Норвегии, распространены рассказы о часто появляющихся плавучих островах, на которых растут большие деревья, ветви которых вместо листвы усеяны раковинами морских моллюсков; эти острова обычно исчезают через несколько часов. Дебес упоминает эти острова в книге «Feroe reserata»[40]; Харпелиус пишет о них в книге «Mundus mirabilis»[41]; Торфеус рассказывает эту легенду в своей «Истории Норвегии»: «Крестьяне и моряки считают, что эти острова населены коварными подводными духами, которые всплывают на поверхность исключительно для того, чтобы поиздеваться над мореплавателями, запутать их вычисления и затруднить по мере возможности использование морского транспорта».

Этот текст можно отнести к старинным; он извлечен с 235‑й страницы книги «Волшебный мир Фердинанда Дени»; мы считаем, что он незаслуженно обойден вниманием любопытных умов. Можно ли полагать, что в нем идет речь действительно об исчезающих островах? Наиболее распространено мнение, что в легенде за острова принимают появляющихся на поверхности моря громадных китов. Мы знаем, что их тела часто бывают покрыты наростами паразитов, рачков балянусов (морских уточек), что создавало сходство с подводным скалами. Почему бы не появиться на боках китов водорослям, словно на настоящих рифах? А уж от водорослей недалеко и до деревьев, на которых вместо листьев растут раковины. Возможно ли, что в этом случае за листья принимали морских уточек? Их раковины часто встречают на плавающих ветках и другом древесном мусоре. При этом жабры морских уточек вполне можно принять за перья птиц. Поэтому в Средние века ветки с наросшими на них раковинами морских уточек принимали за ветки, на которых росли настоящие утки — мандаринки. Одним из следствий этой ошибки было разрешение использовать уток этого вида, не считавшихся мясом, во время поста, как растительную пищу.

Но описания Дени недостаточно полны.

О подобных плавучих островах упоминают и другие авторы, причем их более детальные описания не позволяют говорить о китах или кашалотах.

Древние ирландские тексты, как языческие, так и христианские, часто содержат поразительные подробности.

Так, Саксо Грамматикус сообщает, опираясь на сведения, предоставленные ирландцами, что датский принц Гром однажды отправился к вечно холодным морям. В описании своего путешествия принц упоминает, наряду с многими другими чудесами, громадный черный железный остров.

В описании путешествия Маэля Дина также идет речь о металлическом острове, разделенном золотыми, серебряными, медными и стеклянными перегородками на четыре части.

В «Плавании» Брана, сына Фебаля, рассказывается о металлическом острове, покоящемся на четырех колоннах из светлой бронзы. Некоторые историки говорят об островах, окруженных стенами из черного железа или из бегущего огня.

В христианскую эпоху в описании путешествия святого Бран — дана говорится об открытии небольшого странного острова, на совершенно голой почве которого нет ни песка, ни скал, ни травы. Монахи высадились на этот остров и отслужили мессу, после чего развели костер, чтобы приготовить обед. Внезапно остров принялся раскачиваться и трястись, а затем погрузился под воду. Святой Брандан пишет: «Монахи праздновали Пасху не на острове, а на огромном животном, самом громадном, какое только можно встретить в морских водах».

Следует ли видеть в тексте Брандана искаженные сведения о каком-то огромном китообразном или это вариант приведенных выше историй? Мы не станем придерживаться определенной точки зрения, но отметим, что во всех случаях путешественники не имели дело с айсбергами. Древние мореплаватели были хорошо знакомы с айсбергами, которые они называли плавучими хрустальными горами. Представляется, что Брандан рассказал о реально имевшем место приключении. Он также рассказывает, что когда затащил свой челнок в пещеру, то вышел из нее в одежде, расцвеченной всеми цветами радуги.

В скандинавских сагах также упоминаются загадочные плавающие тела, внезапно появляющиеся на поверхности моря и так же неожиданно исчезающие. Нов большинстве случаев в виду имеются огромные морские животные.

То же самое пишет известный агиограф Сигеберт де Гемблу в жизнеописании святого Маклу, обнаруженном в XVI веке, когда рассказывает о Эрихе Фальшендорфе, епископе Тронхейма.

Олав Магнус в «Historia Gentibus Septentrionalis»[42] (1556) сообщает, что в северных морях встречается огромный кит, на которого случалось высаживаться морякам.

Аналогичные факты можно проследить вплоть до нашего времени.

Загадочные явления обычно связываются моряками с чудовищными китообразными; среди них можно упомянуть Трольдва — ля, а также Хафгуфа из «Speculum Regale»[43] Мага. В 1706 году Паулинус в своем исследовании говорит о гигантском крабе, так называемом зловещем морском крабе, встречающемся у берегов Лапландии и Финмарка. Размеры этого краба таковы, что на его спине может выполнять экзерсисы целый полк кавалеристов. В то же время епископ Понтопиддан считает, что моряки встречали самого Великого кракена.

Вполне естественно, что эта фантастическая зоология могла вызвать у наших ученых единственную реакцию: они пожимали плечами. Животные из саг и легенд не могли существовать только из-за своих размеров. Но что же тогда?. А тогда мы приходим к естественному вопросу: почему нужно считать, что во всех приведенных выше случаях и тысяче других речь всегда шла именно о животном? Для нас исторические факты очевидны; мы можем добавить к ним другие, более близкие к современности. Детали могут различаться, но во всех случаях речь идет о каком-то предмете, о какой-то неясной массе, сначала всплывающей на поверхность моря, а потом снова погружающейся. Древние кельты принимали ее за животное, вероятно потому, что чаще сталкивались с этим явлением, или же потому, что были менее суеверными и у них хватало мужества приблизиться к этому предмету и внимательно рассмотреть его.

По нашему мнению, это явление следует сопоставлять с фактами наблюдения плавающих или хотя бы передвигающихся островов.

По мнению Тормода Торфесона, норвежского историка XVII века, такой остров появился в 1345 году в Брайдфьорде, на побережье Исландии, чтобы вскоре исчезнуть. Несомненно, мы имеем здесь дело с движением морского дна, в результате которого часть дна поднялась из воды. Это явление вполне возможно в Исландии, для территории которой характерны различные проявления вулканизма. Но похожие явления отмечает Вернер Хаппель в «Mundus Mirabilis Tripartitus»[44] для побережья Финмарка, в местах, где, как рассказывает Паулиниус, появлялся чудовищный морской краб. Датский пастор и топограф Якобсон Дебес в своей «Histoire des Faer Оег»[45] также говорит об исчезающих островах, и в этих двух случаях речь не идет о вулканических областях».

Идет ли речь о морских чудовищах, во что мы не верим, или же о более поразительном явлении, совершенно очевидно, что какие-то странные явления происходят в северных морях.

И какие еще более поразительные тайны могут скрываться под льдами северного океана?

Сэр Хаггард